Благими намерениями

Глава пятая

Отныне – порознь

Лондон, декабрь 2026-го года, сразу после событий, изложенных во второй главе Пусто. Темно. Холодно. Чарльз Роуленд разбудил лэптоп (экран сообщил, что в Лондоне без минут одиннадцать вечера), откинулся на спинку кресла и надолго закрыл глаза. Он вдруг ощутил, что ужасно устал, словно все тридцать семь лет бессонного пост-бытия вдруг разом навалились на него. Мысли разбредались: от Кристалл к Эдвину и обратно. Чарльз мучился вопросом: они с Крис только что расстались, или всё ещё можно исправить? Она выглядела такой несчастной, раненой, хрупкой... и такой притягательно живой. Когда он уходил – позволил себе украдкой бросить на Кристалл робкий взгляд: она сидела на своём дурацком продавленном диване, в дальнем его углу, сгорбившись, как старушка, и прятала в ладошках лицо – своё юное, без единой морщинки, лицо, чьи черты Чарльзу так нравилось прослеживать кончиком большого пальца. Он нóчи напролёт мог учить наизусть эти черты, даже когда Крис засыпала на соседней подушке. Особенно когда она засыпала. Умей он рисовать что-то помимо рун – по памяти, не открывая глаз, мог бы набросать её портрет. Чарльза влекла красота Кристалл: идеальный полукруг подбородка, немного по-детски пухлые щёки, тонкий изгиб бровей, высокий лоб, густые и длинные, как у Эдвина, ресницы... Кристалл сладко посапывала во сне, и Чарльз, вслушиваясь в её мерное дыхание, упивался окутывающим его ощущением жизни. Рядом с Крис он неизменно чувствовал себя почти живым... Иногда – по-настоящему живым, и какое же это было на-слаж-де-ние! Всё, что Крис сказала ему сегодня... Что ж, то было, в общем-то, справедливо. Чарльз предпочитал не помнить, что его девушке уже восемнадцать, он умел думать о ней лишь как о без нескольких недель семнадцатилетней – какой она была, когда они только познакомились. Он не мог совладать с мыслью, что Кристалл однажды не просто повзрослеет (сам-то Чарльз считал себя вполне взрослым, спасибо большое!), а действительно состарится; не мог представить её иной, чем привык видеть, и... И не будь Чарльз Роуленд непревзойдённым мастером самообмана, то сей же час признался бы себе: он не желал представлять Кристалл другой. Если бы при жизни у него была постоянная девушка, он бы тоже не думал, какими они станут через десять, пятнадцать, двадцать лет. О подобном в шестнадцать не задумываешься – ты просто живёшь моментом, не сомневаясь, что завтра обязательно наступит, а впереди ещё столько всего... Конечно, коли речь о первой любви, коли ты безумно влюблён – сама мысль, что рано или поздно жизнь (но не Смерть, нет-нет!) может развести вас с предметом твоего обожания по разным если не континентам, то хотя бы даже городам, кажется нереальной, чудовищной! В шестнадцать "сейчас" и "навсегда" против всякой логики легко становятся категориями взаимозаменяемыми, и ты не анализируешь, не сомневаешься, ты пребываешь в наивной уверенности: как бы ни качали головами взрослые, снисходительно и немного печально усмехаясь твоей "щенячьей" любви, ты всей своей жизнью докажешь им обратное! Вы с объектом твоего обожания сейчас вместе, а значит – будете вместе навсегда. ...Вот только Чарльз Роуленд при жизни не влюблялся и не имел понятия, каково это. Он слишком рано умер и опыта любви – если не говорить о физиологической её составляющей, которая в подростковом возрасте переменная из другого уравнения, – совершенно не имел.

***

Чарльз открыл глаза и вперил отсутствующий взгляд в экран лэптопа. Циферки сменяли одна другую, неумолимо отсчитывая минуты. Однако что время для призрака? На миг идея вернуться в Кэмден и попросить у Крис прощения показалась Чарльзу стóящей. Вот только он не понимал, за что конкретно он должен извиниться и что именно ему следует сделать, чтобы это самое прощение получить... Более того. В глубине души Чарльз Роуленд, пускай сам себе в том не признавался, подозревал: Кристалл ждала от него какого-то масштабного шага. А он – спустя год commitment'a! – сказал ей почти то же самое, что тогда... на лестнице – Эду. Ему нужен был Эдвин. Он нужен был Чарльзу прямо сейчас! Если год назад Эд, не задумываясь, поставил бы Крис викториано-эдвардианский диагноз "истерия", то сегодня – Чарльз был полон уверенности – лучший друг подсказал бы ему правильные слова. ...Ведь Эдвин так изменился. Временами Чарльзу мнилось, что Эд стал каким-то другим. Он не мог уловить природы этой перемены... или подсознательно боялся её разглядеть... Но где же всё-таки он?! Чарльз решительно поднялся с кресла и подошёл к зеркалу. Как бы он ни относился к спектральным путешествиям, в магии неживых он поднаторел достаточно, чтобы знать: усилием воли и простым заклинанием можно отследить последнее место, куда другой призрак через зеркало ушёл. Они с Эдом не раз пользовались этим приёмчиком, расследуя дела, – всегда работало безотказно. Чарльз Роуленд был намерен найти Эдвина Пейна, где бы тот на ночь глядя ни ошивался. Он даже поймал себя на том, что чуточку зол на друга, но тут же в зародыше подавил эту эмоцию: Эд не обязан перед ним отчитываться, ведь с него, Чарльза, он отчёта не требует... Сосредоточившись на остаточной магии друга, Чарльз коснулся подёрнутой пылью, словно озерцо – ряской, глади, прошептал словá на латыни, пуская по зеркалу робкую рябь... И упёрся в непробиваемую стену щитового заклинания. Потрясённый, Чарльз отшатнулся, в панике переваривая очевидное: куда бы Эд ни отправился, он позаботился, чтобы его не нашли. ...И вот тут Чарльз Роуленд по-настоящему опешил. У Эда есть от них – от него – секреты? С каких это пор?!

***

Эдвин вскользь глянул на часы на каминной полке (циферблат показывал два), аккуратно отметил закладкой страницу "Мориса", на которой остановился, бережно опустил книгу на прикроватный столик и только тогда склонился над мирно спящим Кошачьим Королём. – Том... Время, – шепнул Эдвин. – Что?.. Томас крепко зажмурился со сна. Когда он наконец встретился глазами с Эдвином, во взгляде обоих застыло нечто невыразимое. – Мне пора, Том. – Эдвин, в лёгком смятении прикусывая губу, тыльной стороной ладони провёл по гладко выбритой щеке своего любовника. – Ты задремал. Не хотел тебя будить... Уходить... Уходить всегда было сложно. – Останься, – выдохнул Кошачий Король. – Умоляю тебя: хотя бы один раз, хотя бы только сегодня – останься. – Ты же знаешь, я не могу, Том. Эдвин считал: Томас просил его остаться уже десять раз. Сегодня случился одиннадцатый. ...И как же всякий раз обрывалось его давно мёртвое сердце! – Ты, как проклятая Золушка, исчезаешь в полночь! – Голос Кошачьего Короля был тих, но для Эдвина он звучал громом среди ясного неба. – Том... На часах уже два пополуночи, какая Золушка, о чём ты... Ты же всё знаешь. И про разницу во времени, и про Отдел... У меня есть обязанности! Мне нужно вернуться и открыть агентство. И я обещаю... – Эдвин поцеловал Томаса в висок. – Если на работе ничего непредвиденного не произойдёт, в шесть по лондонскому я уже буду здесь, мы доварим зелье для Мика... – Меня меньше всего волнует это сраное зелье! – воскликнул Кошачий Король, резко садясь в кровати и откидывая одеяло. – Я устал... Я устал быть твоей интрижкой, твоим позорным секретом, который ты два месяца скрываешь от... Чарльза! Чувствую себя тупой малолеткой, которая спит с женатиком... – добавил он вполголоса, с болью. – Но ведь это не так, Том... Эдвин уже материализовал на себе брюки (вполне современные) и белую рубашку; две верхние пуговицы остались расстёгнуты. – Я тебе сто раз объяснял, но, так и быть, повторю в сто первый: моё не-схождение в Ад зависит исключительно от моей результативности или... Как ты там выразился давеча? Моих KPI. – Я попрошу мать... родителя. Они тебя отмажут перед Отделом, – почти взмолился Кошачий Король. – А если нет? Адом теперь управляют ангелы господни, сам же мне рассказывал. Они – не Люцифер, и, по твоим же словам, это царство Бесконечным более неподконтрольно... Эдвин вздохнул. Все па этого танца были давно ему известны. Томас – кот – отчаянно ластится, может даже царапнуть в сердцах, пытаясь его удержать, а ему – призраку – больно. Он нежно – на один лишь миг – коснулся губ Кошачьего Короля целомудренным поцелуем и поднялся с кровати, на ходу материализуя на себе обувь и пиджак. – Я скоро вернусь, Том, – проговорил Эдвин, уже стоя у зеркала и сдерживая ненужное мёртвому дыхание. – Но если ты не хочешь меня больше видеть – скажи прямо. Я пойму. – В том-то и беда... Что я всегда хочу тебя видеть, – сказал Кошачий Король, глядя Эдвину в спину. – Я люблю тебя, а ты меня, конечно же, нет, – закончил он едва слышно, всматриваясь в рябь на блестящей поверхности, что на секунду отразила его искажённое лицо и застывшие в золотых глазах непролитые слёзы.

***

Кристалл Пэлас Сёрнейм-фон-Ховеркрафт проплакала всю ночь, чего за ней в жизни не водилось. Год и месяц назад, обезличенная, лишённая воспоминаний, бездомная, грязная и голодная, как последняя шавка, она вынуждена была спать на убогом топчане в офисе мёртвых мальчишек, которые гордо именовали себя детективами. Один из них – "злой полицейский" – мечтал сбыть её с рук побыстрее, другой – "добрый" – готов был приголубить, накормить, отмыть... и даже расследовать дело о пропавшей девочке, которое она, сама того не желая, не зная их динамики и вообще ничего, – беспамятная и ни чертá не понимающая, им навязала. Она навязала им Порт-Таунсенд. Смерть Нико, Кошачий Король, Монти, Эстер Финч – сумасшедшая мегера – плюс все эти долбаные делá неупокоенных американских психопатов – это случилось с Чарльзом и Эдвином с её, Кристалл, подачи. Плюс Ад. Сходя с ума от страха, одиночества и неприкаянности, Кристалл бросилась в объятия Чарльза – "доброго полицейского". И он её не отверг. Он её искренне хотел. И это подкупало, потому что Кристалл Пэлас Сёрнейм-фон-Ховеркрафт раньше (теперь-то она помнила!) никогда не хотели – искренне. Хуже того – её раньше никогда не любили ни родители, никто вообще. А Чарльз... Он, казалось, любил. Но так ли он – призрак – любил её, как любила его она – живая? Кристалл трижды прокляла себя, свою несдержанность и свой длинный язык. Чарльз давал ей всё, о чём могла мечтать девушка восемнадцати лет – поддержку, заботу, внимание, невероятные свидания, охрененный секс, чего уж стесняться... И вот надо было разинуть рот и потребовать от Чарльза каких-то вербальных подтверждений commitment'a! Каллены её триггернули, видите ли!.. К утру Кристалл Пэлас Сёрнейм-фон-Ховеркрафт была на себя чертовски зла. Просрала лучшие отношения, что у неё были! Более того – самое классное, что вообще было в её жизни! Другая бы радовалась, надышаться бы на такого Чарльза не могла... В районе десяти ante meridiem Кристалл приказала себе собраться и выдвигаться в агентство. Если Чарльз там – попросит прощения. Если там лишь Эдвин – спросит совета. Странно... Она на удивление легко и почти сразу перестала ревновать своего парня к его лучшему другу. Ведь к родственникам же не ревнуют...

***

Сверившись с лэптопом, Чарльз завёл все часы в офисе – от скуки, не иначе. Он не нашёл в себе сил вернуться в Кэмден, он приказал себе ждать Эдвина. Рассвело. Последние дни года в Лондоне – серое, мрачное время. Эдвин вынырнул из зеркала – Чарльз, не поднимаясь из кресла, лишь чуть повернул голову в его сторону. Эдвин... Он был поистине трансцендентен, если бы в лексиконе Чарльза нашлось такое слово: тёмные волосы, слегка растрёпанные, словно со сна, едва заметно вьются у концов; белоснежная рубашка – верхние пуговицы расстёгнуты, тонкие ключицы обнажены; бледная кожа и неизведанные созвездия не родинок даже – тёмных веснушек, убегающих вниз из-под кадыка; узкие брюки, распахнутый пиджак... Это был какой-то незнакомый Эдвин. Таким его Чарльз раньше не видел... Не знал. На миг Чарльзу захотелось броситься к Эдвину и что-нибудь сделать – то ли схватить за лацканы пиджака и хорошенько встряхнуть, то ли обнять, то ли просто наорать на него или – хуже того! – поцеловать... К счастью, он смирил свой дикий порыв. ...Эдвин был сказочно красив и – что-то неявное подсказало Чарльзу – недостижим, как та самая сказка. Больно. Плохо. Пусто, темно и холодно. Чарльз Роуленд пока не понимал, что, но что-то стало не так... Либо было уже какое-то время не так, а он не хотел обращать внимания. Что-то стало не так. Что-то. Либо всё.

***

– Привет, дружище, а я тебя... потерял. – Чарльз улыбнулся своей заранее заготовленной открытой улыбкой – той, которая, как он считал, проведёт даже его лучшего друга. – Доброе утро, Чарльз, – ответил Эдвин в своей обыкновенной манере. Далее с ним произошла любопытная метаморфоза: одежда Эдвина на долгое мгновение превратилась в привычную и ему самому, и Чарльзу школьную форму образца 1916-го года, но Эдвин внезапно нахмурился, махнул рукой, и всё вернулось на круги своя. – Не ожидал увидеть тебя... так рано, хотя это, бесспорно, приятный сюрприз, – выговорил он наконец, направляясь к доске, на которой были прикреплены карточки с текущими делами агентства. Чарльз был потрясён. Эдвин – такой новый, практически незнакомец – вёл себя как ни в чём не бывало. – Мы с Крис круто поругались, – признался Чарльз, не сводя с Эдвина глаз. – Почти расстались. – Что случилось? – поинтересовался тот ровно, точно это был вопрос о погоде, не более того. Вроде "Ну как там на улице, снега нет?" – Это так... в двух словах не объяснишь... – Чарльз потупился. – А где ты был? Эдвин, как будто не расслышав встречного вопроса, чопорно сел на диван и сложил руки на коленях: – Расскажешь? Чарльзу неистово захотелось преодолеть разделяющие их несколько метров, упасть рядом, уронить голову Эдвину на плечо и поныть, но он отчего-то не осмелился. – Всё началось с "Сумерек"...

***

Эдвин слушал внимательно, иногда вдумчиво кивая в такт словам Чарльза, будто тот был лишь клиентом, а не его лучшим другом. –...И что мне теперь делать, дружище? – сглотнув, вопросил Чарльз отчаянно; сил отвести взгляд от расстёгнутого ворота рубашки Эдвина он не находил. – Я не знаю... – тот казался озадаченным. – Как ты прекрасно осведомлён, Чарльз, у меня нет опыта... столь длительных романтических отношений... Но, ставя себя на место Кристалл, я, пожалуй, хотел бы услышать правду. Мой ответ тебе, вероятно, не понравится... Но я бы сказал... Я сказал бы, что вам следует поговорить начистоту и обсудить без обиняков, как вы видите ваше дальнейшее... Ваше будущее. Предвосхищая твой следующий вопрос... – Эдвин чуть приподнял руку, жестом призывая Чарльза не перебивать. – То же самое я сказал бы Кристалл. – Я подозревал, что ты ответишь нечто подобное. И ты, пожалуй, прав, – отозвался Чарльз отрешённо. – Но так где ты всё-таки был? Чем занимался? – Его голос вдруг зазвучал напряжённо. – Чарльз... – Эдвин сел ровнее (если подобное было вообще возможно). – У меня ведь тоже есть право на личную жизнь в пост-бытии, не так ли? – Естественно, дружище, я просто... Я просто не... – Чарльз неловко смолк, словно подавившись невысказанными словами. – Ты просто не предполагал, что я не продолжение этого офиса?.. – задал Эдвин риторический вопрос, широким жестом обводя пространство вокруг себя. – Так вот. Я не наше агентство и не предмет его интерьера, я не более чем такой же соучредитель и сотрудник, как и ты. Как и Кристалл... – Но что всё это значит?! – вскричал Чарльз, не способный более сдерживать эмоции. Он уже всё понял. – За дверями нашего агентства, за рамками работы... – Эдвин ненадолго замолчал, тщательно подбирая слова. – У меня есть кое-что своё, личное, что я предпочёл бы ни с кем не обсуждать. – Даже с мной?! – В голосе Чарльза послышалась уязвлённость. – Даже с тобой, Чарльз. Повторюсь: это личное. – Стоял на своём Эдвин. – Ты с кем-то познакомился? С кем-то встречаешься?! – Чарльз вскочил с кресла и ринулся к своему лучшему другу. Эдвин не шелохнулся, ни единый мускул на его лице не дрогнул. – Даже если и так, Чарльз, не постигаю, каким образом это тебя касается, – ответствовал он ровно. – Это кто-то, кого я знаю? – На щеках Чарльза заиграли желваки, взгляд его стал остр и пронзителен. Чарльз Роуленд не ведал, но сейчас он ох как походил на собственного отца в приступе ярости... – Чарльз, прошу тебя... – Эдвин с нескрываемой усталостью перевёл дыхание. – Это мои отношения... И обсуждать свою личную жизнь с кем бы то ни было я не планирую. Даже с тобой, Чарльз, прости. "Особенно с тобой", – хотел на самом деле сказать он. – Я желаю знать! Я... я требую!.. Я имею право! – прокричал Чарльз ему в лицо, и на секунду Эдвину показалось, что его друг сейчас сорвётся... И повторится "Дело прыгунов с маяка". Но нет, к счастью, нет. Чарльз не поднял на него руку.

***

– Ты! Ты в Аду – ни много ни мало! – признавался мне в любви, – орал Чарльз, – а сейчас – едва год минул! – у тебя уже "личная жизнь", о которой мне знать не следует?! – Друг мой, – выговорил Эдвин тихо, и каждое слово давалось ему с трудом. – Ты не ответил мне тогда взаимностью. И не более пары минут назад не ты ли спрашивал у меня совета по поводу отношений с Кристалл? Вы были с ней вместе (прости мне эти мелочные подсчёты) и до... происшествия на лестнице, и после. Прошу тебя, отринь двуличие. Почему, если ты имеешь право на счастье в любви и – в целом – в пост-бытии, я подобного права лишён?.. Чарльз Роуленд, методично сжимая и разжимая кулаки, неотрывно смотрел на Эдвина Пейна. – Ты предал меня, Эдвин, – выплюнул он наконец. Глухое, непроницаемое осуждение окрасило его тон нескрываемой горечью. – Как же так, Чарльз?! – теперь настал черёд Эдвина повышать голос. Он вскочил. – Я лишь... я лишь пытался выдюжить, вытащить себя! Прости за эту откровенность, я всё ещё убеждён, что тебе не стоит этого слышать... Но раз ты настаиваешь: я больше так не мог. Я готов был вернуться в Ад. Это такая мýка... Я не мог более быть свидетелем твоего романа! – Он закрыл руками лицо. – Я ни на секунду не переставал любить тебя, Чарльз. – Плечи Эдвина дрогнули. – Ни на секунду. Но иногда мне хочется об этом забыть. И я нашёл способ. – Уходи. Убирайся с глаз моих прочь, предатель, – тон Чарльза сочился ядом; Эдвин никогда его таким не слышал. – Иди к своему поганому мужику, кем бы он ни был! Чарльз Роуленд резко отвернулся. Эдвин взял с подлокотника дивана свою драгоценную записную книжку. – Я люблю тебя, Чарльз, – повторил он, в нерешительности замирая у зеркала. – Уходи, Эдвин, иначе я за себя не ручаюсь. – Голос Чарльза Роуленда звучал безжизненно, глухо, поистине жутко. – Уходи и не возвращайся. Выражение лица Эдвина было подобно выражению лица человека, с которого заживо сдирают кожу. Не сказав более ничего, он бесшумно переступил через раму и исчез.

***

Чарльз подошёл к своему бездонному рюкзаку и уверенно вытащил из его недр зачарованную биту. Вот сейчас пойдёт потеха!

***

Кристалл Пэлас Сёрнейм-фон-Ховеркрафт когда-то показала Эдвину Пейну Spotify. С тех пор они молча делились музыкой, и чем дальше, тем больше "подцепляла" она у него, чем он – у неё. Сегодня Кристалл слушала Cassé из плейлиста коллеги, которого надеялась однажды назвать другом. Вокал Nolwenn Leroy не раз приветствовал Кристалл, когда она по утрам приходила в агентство. Она совершенно не понимала слов и категорически не желала переводить французские куплеты на английский, подозревая: Эдвин любил эту песню, скорее всего, за текст. Кристалл рискнула перевести лишь одно – наиболее часто повторяющееся слово – и на выходе получила: broken. Плохое предчувствие, как "всякий корабль – это лишь ожидание кораблекрушения", не покидало её всю дорогу до работы. Едва Кристалл переступила порог, она увидела... нечто ужасное.

***

Опустив голову и скрестив по-турецки ноги, Чарльз восседал на руинах того, что ещё вчера было офисом респектабельного детективного агентства "Пейн&Роуленд". Подле него валялась изуродованная крикетная бита. Кристалл тихо выдохнула и под слова "Déjà cassé..." достала из уха беспроводной наушник. – Чарльз?.. – позвала она несмело. Ответа не последовало.

***

Аккуратно переступая через груды мусора и обломков, которые она помнила полками с обретавшимися на них древними манускриптами или магическими артефактами, Кристалл приблизилась к Чарльзу. – Что здесь произошло? – спросила она шёпотом. Чарльз не ответил. Он не двигался с места. – Прошу тебя... – взмолилась Кристалл. Никакой реакции. Чарльз словно утратил способность воспринимать человеческую речь. – Прости, Чарльз, – тон Кристалл был серьёзен. – Не хочешь объяснять – не надо. Я "прочитаю" офис. Не обессудь. Её глаза заволоклись молочно-белой пеленой.

***

Свернувшись в позе эмбриона, Кристалл дрожала на пыльном полу. Её тошнило; её несчастное живое сердце разрывалось от боли. Она прочувствовала страдания Эдвина, как свои, и имела несчастье стать запоздалым свидетелем их с Чарльзом последнего разговора. – Боже, Эд... Эдвин, господи ты боже! А-а-а-а... – не открывая глаз, тихо подвывала она, царапая ногтями старый паркет и борясь со спазмами, попеременно сжимающими горло и желудок. Когда Чарльз наконец отмер, Кристалл уже сидела, покачиваясь из стороны в сторону, и обнимала корзину для бумаг. В эту корзину её только что вырвало утренним кофе. – За что?!.. – выговорила она слабо, борясь с неумолимой тошнотой. – Он ведь так тебя... любил... – Кристалл едва не захлебнулась рвотой и рыданиями; её снова скрутило. – Чарльз?! За что?! Как ты мог?.. Её глаза опять побелели – Кристалл больше не могла выдерживать эту пытку. А Эдвин – он ведь всё это время – весь этот год – улыбался, даже пытался шутить, расследовал дела, как настоящий сыщик из Скотленд-Ярда, слушал с ней музыку... Но всё это время он жил в Аду, видя, как она целует его лучшего друга, которого он любит больше... Не просто больше жизни или посмертия... Кристалл Пэлас Сёрнейм-фон-Ховеркрафт никогда не видела такой любви. Даже в кино. И она была уверена: мир вряд ли видел. Эвридика так не любила Орфея... Никто так не любил! Господи, семьдесят три года в муках, а потом ещё тридцать семь сверху! Кристалл болезненно, протяжно взвыла. – Чарльз, – прошептала она, едва совладая с вновь подступающей дурнотой. – Ты самый жестокий человек на всём белом свете... Как ты мог... перед ним... со мной...– причитала Кристалл, – целый год... Я бы... Я бы на его месте вырвала себе глаза! – Крис, Крис, да приди ты уже в себя! – воскликнул Чарльз; это было первое, что он сказал с той минуты, когда Эдвин вышел в зеркало. – Ты ошибаешься... Всё не так. "Всё не так..." – только и мог повторять Чарльз Роуленд; его разум сосредоточился на трёх коротких словах и больше ни единой мысли породить оказался не способен. – Ты идиот или притворяешься?! – взвизгнула Кристалл запальчиво. – Эдвин лишь пытается не сойти с ума! И разбивает сердце кому-то другому, потому что ты, я... Мы с тобой разбили сердце – ему! Кристалл бросилась к зеркалу и в замешательстве замерла. Она была жива, а потому спектральные переходы были ей недоступны, но зато "прочитать" раму она могла. Вряд ли она увидит что-то ужаснее того, что ей только что пришлось прожить. – Я лечу в США, Чарльз, – заявила Кристалл, когда её глаза из молочно-белых снова стали карими. – Какие США? Зачем?.. – Чарльз решительно не понимал, что происходит с Крис. Он вообще чувствовал себя так, будто опять умер – полная дезориентация, полная потеря контроля. Он стоял посреди руин агентства, едва способный связно мыслить. – Просить у Эдвина прощения, валяться у него в ногах... – решительно произнесла та, вытирая рукавом толстовки рот и наклоняясь за сумкой, сиротливо примостившейся на груде обломков, которая ещё недавно была диваном. ...Где-то должен быть телефон. – Почему США? – повторил Чарльз совсем тихо и потерянно, как ребёнок. – Я посмотрела, куда он пошёл. – Там же... щитовое, – отозвался Чарльз невнятно. Его вдруг охватило смятение: а было ли вообще щитовое заклинание на зеркале? А был ли здесь Эдвин? А то, что сам он взял биту и обрушил всю мощь давно сдерживаемого гнева на их несчастный офис – это тоже было? А Кристалл точно здесь? Не мерещится ли ему всё это? – Ну я ж не пыталась последовать за ним, – пояснила Кристалл. – Я подглядела, что он увидел на... том конце зеркала. Чарльз, казалось, её более не слушал. Он снова сел на пол и принялся зачем-то старательно расправлять вырванные из какой-то книги страницы. Кристалл стало не по себе; она не ведала, может ли призрак внезапно повредиться рассудком, но переживала, как бы нечто подобное не случилось с Чарльзом. Она предпочла не сообщать тому, что успела рассмотреть пронзительно-печальное лицо Кошачьего Короля. "Хорошо, что Эдвин там не один", – подумала Кристалл. Она приказала себе собраться, без лишних слов примостилась на край чудом уцелевшего стола и открыла приложение бронирования авиабилетов. Чарльз так и сидел к ней спиной, погружённый в своё бесполезное занятие. Кристалл поборола порыв опуститься рядом и обнять его: по правде сказать, ей было страшновато, к тому же – в первую очередь! – ей необходимо найти Эдвина и вернуть его в Лондон... Если он согласится. И попросить у него прощения. Боже, как же она была слепа... "Нет, не сейчас, Кристалл, самобичевание после. Сначала билеты", – сурово приказала она себе.

***

Эдвин Пейн вышел из зеркала в спальне Кошачьего Короля, которую покинул...Сколько? Полчаса назад?.. Или больше?.. Он знал: на каминной полке часы – но не мог совладать с цифрами и стрелками. Циферблат что-то показывал, вот только разум наотрез отказывался обрабатывать картинку. Эдвин тихо застонал и вдруг осознал, что до сих пор сжимает в руке записную книжку. Зачем он вообще вернулся сюда? Можно ведь было в какое-то другое зеркало?.. – Эдвин?.. – Томас показался из-за двери, ведущей в ванную. Его волосы были влажными, а глаза – красными, как будто он плакал. "Но о чём бы тебе плакать?.." – спросил Эдвин про себя. – Так скоро соскучился или просто зарядку забыл? Ах да, ты ведь принципиально не пользуешься смартфоном! – попытался пошутить Кошачий Король. В другой раз Эдвин, возможно, и купился бы, отшутился бы в ответ или ещё что-то в этом роде, но сейчас ему было слишком плохо... И Тому, по всей видимости, было не очень хорошо. Эдвин Пейн избрал иную тактику. Нет, вернее будет сказать: он, почти не отдавая себе в том отчёта, сказал Кошачьему Королю чистую правду. – Чарльз выгнал меня из агентства, Том. И я пошёл к тебе, потому что... не задумывался, не знал, куда ещё могу пойти. Томас бесшумно приблизился и бережно – один за другим – разжал пальцы Эдвина, всё ещё впивающиеся в корешок записной книжки. – Я с тобой, – сказал он просто. – И мне в некоторой степени даже лестно, что ты сразу же вернулся... ко мне. – Томас ухмыльнулся в своей обычной манере. Эдвин застыл подобно изваянию. Вся тяжесть случившегося медленно опускалась на него, точно бетонная плита. Отрешённо созерцая пространство перед собой, он безмолвно позволил Томасу забрать свою драгоценную записную книжку. Эдвин не сопротивлялся, когда Том снял с него пиджак, и, как безвольная кукла, как робот, последовал за своим любовником. Он даже не понял, как и когда они оказались на кровати. – Я не стану говорить тебе, что всё хорошо, – шептал Томас, привлекая Эдвина к себе, крепко его обнимая и устраивая его голову у себя на плече. – Это нисколечко не хорошо, котёнок... Ты отдал своему агентству без малого четыре десятка лет... Мне, естественно, многое хочется сказать, но сейчас не время. Эдвин рвано перевёл дыхание; закрыв глаза, он слушал стук сердца Томаса и готовился к неизбежному – вот-вот разрыдается. Кошачий Король нежно гладил Эдвина по спине, попеременно целуя в лоб, в висок, в волосы – куда достанет. – Ты не один, Эдвин, – повторял он. Томас Эндлесс, Кошачий Король, не умел утешать, не знал, как правильно это делать. Но ради Эдвина он спешно учился. ...А ещё говорят, что кошки плохо поддаются дрессировке.