Благими намерениями

...В то время я уже знал, что, когда что-то кончается в жизни, будь то плохое или хорошее, остаётся пустота. Но пустота, оставшаяся после плохого, заполняется сама собой. Пустоту же после хорошего можно заполнить, только отыскав что-то лучшее.

Эрнест Хемингуэй

Триптих (Финал)

Глава семнадцатая

Часть I. Через боль я улыбаюсь

Порт-Таунсенд, первое января 2027, в рамках событий, происходящих в пятнадцатой главе

***

Отчего такая страшная боль? Отчего же такая сильная боль? Эдвин не понял, как очутился на крыльце. Он долго сверлил пустым, неживым взглядом свои чуть подрагивающие руки – на левом запястье, едва скрытый белоснежной манжетой, поблескивал, слегка дымясь, браслет Тома. Защитные пентаграммы пропустили его лишь потому, что – по законам магии – он Лорд Консорт и второй здесь после Томаса Эндлесса, пускай изначально – в понимании Эдвина – его браслет был не более чем символом морганатического брака. Что ж, Том, по-видимому, вкладывал в него некий иной смысл... Сейчас не спросишь, да он, как подсказывал опыт и показывала практика, и не признался бы. Эдвин оглянулся на запертую дверь, за которой остались спящая Кристалл, бесстрашный кошачий генерал и... Чарльз. Боль – внутренняя душевная мýка – как будто он снова в аду, пришла не от магического отката; она тонкими и длинными острыми железными когтями вцепилась в него раньше – признанием Чарльза. Эдвин прикрыл глаза, стоически пережидая спазм, выкручивающий его давно мёртвое нутро. На секунду – на очень долгую, страшную секунду – ему почудилось, что на этом для него, Эдвина Пейна, всё... Конец, финал. Он уже не вынернет, не выплывет, не вытащит себя из тёмного колодца, полного разъедающей самý его сущность кислоты. Наверное, здóрово было бы вот так сдаться... и перестать быть, узнав под конец, что Чарльз, оказывается, его любил. Чарльз, который был его лучшим другом, его напарником и верным рыцарем на протяжении без малого сорока лет; Чарльз, который сошёл за ним во ад и, как Орфей, за руку его оттуда вывел; Чарльз, который год назад не ответил взаимностью на его признание в любви; Чарльз, который спал с Кристалл и, как Эдвин считал, любил её; Чарльз, который вышвырнул его из агентства, а потом и само их агентство – их дом – разрушил... Чарльз, который когда-то – как давно это было, словно не с ними даже! – пошёл не за Смертью, а за ним... Чарльз, который был для Эдвина всем.

***

Внезапно на Эдвина снизошла пустота. Как будто внутренняя тьма, которую он более века сдерживал за границами сознания, в самом сокровенном тайнике души, наконец вырвалась и окутала его. Спотыкаясь и давясь ненужным дыханием, Эдвин неуверенно, точно больной или живой, заковылял по подъездной дорожке. "Я не могу себе этого позволить", – словно мантру, повторял он про себя. – "Живут же люди без любви... А я так и вовсе не живу. Я здесь просто расследую дело". "Я не могу себе этого позволить... Живут же люди без любви..." Ещё несколько шагов вперёд – поблекнуть, стать не тяжелее воздуха. "Я не могу себе этого позволить..." Ещё шаг – уже над землёй, и бесплотный призрак поднимается вверх, воспаряя над Порт-Таунсендом, охватывая цепким взглядом соседние улицы. "Живут же люди без любви..." Призрак удаляется от дома Кошачьего Короля. Призрак ищет чёрный "Камаро". И Дженни Грин. И Эмили Сасаки. Вдалеке призрак замечает знакомый силуэт... На полупрозрачном лице проступает улыбка – сначала искренняя, но с каждым мигом она всё больше искривляется, становясь дикой, почти сумасшедшей – потусторонний Джокер глумливо смеётся над собственным пост-бытием. Ещё немного, ещё самую малость, и этот тихий призрак превратится в обезумевший дух, в полтергейст – чистую, а потому самую разрушительную энергию души, подпитываемую болью. Перед такой мощью ни одно тёмное заклинание не устоит; нет приёма против этой сырой, отрешённой, обезличенной силы. Ах, если бы Чарльз Роуленд знал, сколь легко не вовремя сказанные слова любви способны превратить навсегда шестнадцатилетнего мальчишку в орудие массового поражения!.. ...На самом деле он знал, ибо они с Эдвином в своей профессиональной карьере немало полтергейстов развоплотить и упокоить успели. О чём Чарльз пока не догадывался, так это о том, что в Порт-Таунсенде вот-вот станет на один полтергейст больше.

***

Тем временем... Крепко зажмурившись, вцепившись руками в волосы и не имея сил подняться с колен, Чарльз Роуленд замер, будто поражённый отравленной стрелой. Всё его пост-бытие перевернулось, когда Эдвин выдавил: "Ты издеваешься?" – и кинулся прочь. Чарльз никогда и никому ещё не признавался в любви. Более того – при жизни он даже не фантазировал на эту тему – не потому, что не смел... Тогда "вся эта лирика" казалась ему эфемерной, нереальной и даже немного смешной – как будто нелепый отыгрыш сцены из фильма, ведь в прошлом... В прошлом Чарльз не бывал влюблён. Сейчас же его снедала боль. Боль началá медленно, с наслаждением поедать его израненную, подëрнутую постапокалиптическим пеплом душу и останавливаться не собиралась. "Мальчик, которого ты любишь, ушёл", – шептал мерзкий голосок невидимого врага. И Чарльз внимал ему. И изнывал. И скорбел. Вот только сил подняться и последовать за Эдвином – как в ад – через все защитные пентаграммы на этот раз он в себе не находил.

***

– Привет, Дженни, – вкрадчиво повторил Томас, аккуратно перенося вес на левую ногу. Он мысленно призвал всю свою магию, своё наследие – пламя Страсти – и незамнетно собрал в кулак файербол. У него за спиной утробно урчал мотором чёрный "Камаро" – Мик (чтоб его!) всё не уезжал. Девушка, стоящая к нему спиной, медленно повернулась, картинно тряхнув собранными в высокий хвост волосами. Когда она издалека – резко, как зомби в затрапезном ужастике, замахнулась на него тесаком и решительно двинулась вперёд, Томас тотчас же понял: Дженни себе не принадлежит, она во власти чужой воли. Он даже успел задаться вопросом: если Дженни здесь – на улице, довольно далеко от лавки, то кого же они часом ранее видели в зеркале?

***

Сны Кристалл Пэлас бывали порой запутаннее лабиринтов Кукольного Дома, но этот превзошёл всё, что она когда-либо видела раньше. Ей снилось, что она в самолёте – снова куда-то летит, непростительно опаздывает на какую-то важную встречу, от которой чуть ли не вся её жизнь зависит, но ни один аэропорт не готов принять борт фон-Ховеркрафтов. Как бы она ни молила стюардессу и капитана, как бы ни заклинала небо, они всё равно оказываются слишком далеко от пункта назначения. Штормá, цунами, извержения вулканов, революции и забастовки – всё против них.! Уже и обшивка трещит по швам, и горючее почти на нуле... Несчастный самолёт, как забытый человечеством спутник, против всех правил физики упрямо кружит над землёй без возможности сесть, и Кристалл чувствует себя бесправной и бессловесной собакой – и до орбиты не дотянуть, и приземлиться не светит, а на судьбоносную встречу она опоздает через пять, четыре, три... Всё втуне, она бессильна. Кристалл в отчаянии – ощущение беспомощности, предчувствие ужасного... Сейчас что-то случится! И тут появляется Чарльз – почти прозрачный и трансцендентный, как призрак из кино или ангел господень из детской рождественской сказки, осиянный потусторонним перламутровым светом. Спокойный и доброжелательный, он протягивает заплаканной Кристалл белоснежный носовой платок – потерянная, напуганная, она медлит, замирает – тогда он сам бережно стирает слёзы с её щёк, поправляет ей волосы, привлакает её к себе, трепетно обнимает, с тревогой заглядывает ей в глаза... "Ну что ты... Я же здесь, я же нашëл тебя! " Кристалл внезапно осознаёт, что их лица слишком близко, ещё секунда – и Чарльз её поцелует. Она сама невольно подаëтся вперëд... Но это же бред! Они же расстались! Чарльз любит Эдвина!

***

Чарльз едва заметно улыбается и склоняется к ней, их лбы почти соприкасаются – Кристалл смотрит заворожённо... ...И тут его лицо претерпевает удивительную метаморфозу! Кристалл стоит уже не в проходе между самолётными креслами. Она – на "ничьей земле", на пороге дома Айрис и Женщин из её рода: под ногами битое стекло и обрывки газет, над головой – лишённые век и ресниц – три огромных всевидящих ока. Перед ней Эмили "Ами" Сасаки – иссиня-чёрные волосы ниже плеч, тёмно-карие, чуть раскосые глаза... и выцветшая чёрная футболка с белым принтом на груди – катана! Это не Чарльз... Это Эмили Сасаки сжимает еë, Кристалл, в объятиях. Становится больно, трудно дышать. Отчего же такая острая боль?

***

– Что, купилась? – Ами ухмыльнулась беззлобно, почти ласково. – Легко же тебя провести, медиум. – Последнее слово она прошептала, неестественно растягивая губы, уже с издёвкой. И... О боже! Сколь разительно отличалась её кривая ухмылка от тёплой улыбки Чарльза из сна Кристалл! И как непохожа – при всей общности черт – Эмили была на Нико! – Забавно, – протянула она, – повелась на смазливую мальчишечью мордашку, ага? Кристалл напряглась, но не позволила панике возобладать над собой: – Что тебе нужно в моём сне? – спросила она громко, и голос её не дрогнул. – Я вызываю тебя на дуэль, последний медиум из рода, – провозгласила Эмили, резко отстраняясь. На нетвëрдых ногах, насилу не споткнувшись, Кристалл тоже сделала шаг назад, но тут же подобралась, как боксёр на ринге. Из бесконечной тьмы за ней отрешëнно следили три выкаченных глаза. Кристалл втайне уповала, что Женщины из её Рода – там, по ту сторону – придут на помощь, но рассчитывать осмеливалась лишь на себя: хоть этому её научила жизнь! Ей бы только одну подсказку, хоть какую-нибудь подсказку... – Мы с Ризой могли уничтожить и тебя, и этого вашего наивного моржа ещё год назад. – Эмили не двинулась с места, пристально наблюдая за Кристалл. – Не лги мне. Риза в дурдоме, и это ты едва не свела её с ума. – Кристалл сделала полшага вбок, про себя читая аккумулирующее заклинание, чтобы выставить щит, как учили мальчишки. – Дура, – снисходительно усмехнулась Эмили. – Дважды дура, раз купилась. Риза вас выманила, раскачала и развела, как детей. Мы с сестой – единая монада. А Риза – Ойва, древняя ведьма-призрак. Моя сестра, дочь Ойвы и смертного, высшая трансцедентная сущность. Моя сестра могла бы стать богиней! – Голос Эмили повысился на цéлую октаву. – Но ваш идиотизм чуть еë не убил! Вы загнали её в междумирье, но я её оттуда вытащу. И тогда мы с сестрой устроим всем вам... бесконечные вечера облетающей сакуры. Цветные картинки бомбардировали сознание Кристалл, но она выдержала этот натиск и, приказав себе не поддаваться на провокации, ответила то, во что верила: – У Нико нет сестры. А если бы и была... Где, скажи-ка, была ты, Эмили, когда Нико тихо угасала в своей комнате, отравленная одуванчиковыми фейри? Где была ты, когда она тосковала по отцу – одна-одинёшенька в чужой стране? Где была ты, когда ее лучшего друга утащили в ад?! – Не смей поминать Эдвина Пейна, тëмную нежить с Четвёртого Круга, сучка! Он предал её! Как и ты! – рявкнула Эмили и послала в Кристалл сгусток магии, как пощёчину. – Тупая ж ты тварь! – Кристалл злобно сощурилась, насилу удерживая тонкую нить заклинания, не давая ему рассыпаться. Нет, она не успеет... не соберёт достаточно силы в свою защиту, ведь она не на своей земле. – Среди моих друзей нет нежити! Нет нежити и демонов в моём Доме! Она зажмурилась и направила весь свой гнев на девчонку, так похожую на Нико: – Только вякни ещё что-нибудь про мою семью, блядь, – шипела Кристалл. – И я выжгу твои поганые глаза!

***

"Сдохни, сдохни, сдохни, тварь", – шептала Кристалл, почти не размыкая век, изо всех сил отпихивая Эмили прочь – за границы освещённого тремя зрачками круга, в небытие. "Лгунья, лгунья, лгунья", – бормотала Кристалл. – "Изыди!" "Лгунья – это ты, лгунья – это ты, лгунья – это ты", – вторила ей Эмили. – "Лгунья, обманщица, воровка, предательница. Ты предала Нико! Ради тебя она пожертвовала собой, а ты еë даже не искала!"

***

Удар тёмного заклятия пришёлся врасплох – Кристалл пошатнулась. Она ещё слишком многого не знала о медиумах, о своём Даре... не успела научиться – и не ожидала, что здесь, на пороге Дома Айрис, лезвие невидимого самурайского клинка так легко рассечёт её плоть. В её сознании пронеслось: Нико умерла точно так же... Эстер метнула в неё сотканный из магии ритуальный топор. И у Нико не было щита... А её, Кристалл, щит слишком слаб, призван слишком наскоро – жалкий кусок картона. ...Нико тогда заступила путь заклинанию Эстер, не позволив ему поразить Кристалл. Что же, от судьбы всë-таки не уйдëшь. – Не строй из себя мученицу, защищайся! – закричала Эмили, сжимая кулаки. – Это дуэль! А вот и подсказка! – Не стану... – проговорила Кристалл тихо, поднимая голову и правой ладонью зажимая кровоточащую рану. – Раз ты так говоришь, то не стану. – Она опустила левую руку, давая остаткам щитового рассеяться. – Ты вызвала меня на дуэль, но я не сказала, что принимаю вызов. Сейчас ты меня просто убьёшь. Безоружную. – Она улыбнулась через боль. – Поединок не будет засчитан. Пророчество дословно не сбудется. А потому тебя ждёт магический откат. А потом за тобой придёт моя семья... – последние слова Кристалл выговорила невнятно, давясь булькающей в горле кровью. – Нет! – вскричала Эмили. – Ты приняла вызов! – Докажи! – выдавила Кристалл и лишь крепче зажмурилась, из последних сил выталкивая чужое присутствие из своего сна, из своего сознания. По её щекам текли горячие, обжигающие слёзы – Кристалл не ощущала их, она больше не испытывала боли; весь её разум, вся её сущность были нацелены на одно – изгнать, изгнать Эмили прочь. Exorciamus te! Эмили что-то крикнула в ответ – Кристалл не разобрала. "Если я сплю и ты в моём сне, то ты тоже спишь", – догадалась она. – "Так проснись же! Проснись ослабленной, обессиленной! Проснись, Эмили "Ами" Сасаки!" – из последних сил Кристалл широко распахнула глаза. Белки её глаз полглотили зрачки; глаза Кристалл засветились и заволоклись светящейся перламутровой пеленой. По её лицу текли кровавые слёзы, рана на груди пульсировала – ей было всё равно, потому что... Потому что Эмили ушла. Кристалл обессиленно рухнула на колени – прямо на усеянную острыми осколками стекла и и обрывками мятой бумаги землю. На пороге Дома Айрис она была одна. "Всё-таки я её, а не она меня", – успела подумать Кристалл, прежде чем безликая и густая, словно патока, тьма поглотила её.

***

У Мэдди Сёрнейм-фон-Ховеркрафт выдался тяжёлый день: три встречи с нью-йоркскими галеристами, следом – весьма долгий и вовсе не питательный – пускай изысканный с художественной точки зрения – ужин с мистером Сейблом, мультимиллионером, коллекционером и ресторатором, чьё распиаренное заведение молекулярной кухни со слегка китчевым названием "666" находилось на верхнем этаже одного из небоскрёбов Большого Яблока. Едва добравшись до своего люкса в "Хаятте", Мэдди с супругом заказали в номер нечто посущественнее мусса из водорослей с грибной пеной, украшенных икорным жемчугом под лавандовым дымком. После немаленькой тарелки спагетти с морепродуктами и пары бокалов сухонькой "Вдовушки" Мэдди оставила Сета внимать ночному ток-шоу, а сама отправилась почивать.

***

Миссис Сёрнейм-фон-Ховеркрафт снился очередной митап. Она прибыла на переговоры с клиентом вовремя, вот только сам он непростительно задерживался. Подобострастная секретарша незапоминающейся модельной внешности уже успела трижды (с каждым разом всё более нервно) извиниться за опопздание босса и дважды – обновить минералку и кофе. Мэдди начинала терять терпение, всё чаще поглядывая на экран айфона. Лишь профессионализм и мысли о репутации не позволяли ей просто встать и по-английски удалиться из этого безликого офиса, выполненного в бессмысленных и безвкусных оттенках белого. Когда дверь внезапно распахнулась, Мэдди уж было вознамерилась высказать этому янки или его накачанной ботоксом и гиалуронкой слуге всё, что у неё по поводу их поистине американского хамства накипело, но... отчего-то потерялась. Вошедшая женщина была... чёрной. Нет, не просто афроамериканкой. Она выглядела, как рабыня с хлопковой плантации времён войны и Севера и Юга; и она направилась прямиком к Мэдди, села напротив и, сложив натруженные, загрубевшие руки с коротко обрезанными ногтями на белоснежной столешнице, заговорила: – Здравствуй, моя дальняя правнучка. Давно не виделись... Тебе было семнадцать, если я не ошибаюсь... Миссис Сёрнейм-фон-Ховеркрафт неожиданно пробрал озноб. Она нервно повела плечами, но женщина в цветастом платье, по всей видимости, не обратила на это внимания. Она лишь устроилась поудобнее в белоснежном офисном кресле, позвякивая крупными браслетами, в стилистике которых можно было распознать намёк на кандалы. – Ты отказалась принять наследие, деточка... Тогда. – Женщина, похожая на гипертрофированную Мари Лаво из какого-нибудь инди-фильма, подалась вперёд. – Наша прошлая встреча прошла не очень. Мне жаль. Ещё раз прости. Не следовало так напирать... Мэдди Сёрнейм-фон-Ховеркрафт резко втянула носом воздух и едва не задохнулась от мощной волны ароматов: запах давно не мытого тела, специи, травы, тяжелый – почти маслянистый – цветочный парфюм. Ей и в голову не пришло, что во сне всего этого она ощущать не может... – Мы расстались тогда на не самой бравурной ноте... Странная женщина – что-то подсказало Мэдди, что её зовут Айрис – печально улыбнулась. – ...Но сегодня я снова здесь. Я здесь, потому что твоя дочь, Кристалл Пэлас, выдающийся медиум, последняя видящая нашего Дома и инхауз Агентства мёртвых мальчиков-детективов, сыскного агентства Самóй Смерти, нуждается в помощи. – Кристалл?! – вскинулась Мэдди. Она ничего толком не разобрала из этого сумасшедшего монолога, кроме имени дочери!.. Это какая-то чушь! Бредовый сон! Да-да, это сон! И она должна проснуться! Отчего она не может проснуться?! – Это непросто, я понимаю, родная, – проговорила Айрис, перегибаясь через стол и бережно накрывая холёную узенькую ручку Мэдди своей широкой, обезображенной шрамами и ожогами ладонью. – Я не буду просить тебя принять Дар. Я уже просила... и вот что из этого вышло... – Она сухо кашлянула и нахмурилась. – Я просто покажу тебе кое-что... Твою дочку, нашу славную смелую девочку. Ей сейчас очень... очень трудно. Я могла бы сказать, что Кристалл нужна мама. Но мамы, Мэдди, дорогая, она, к сожалению, как и все мы, чёрные рабыни, не знает. Не мне тебя судить, не мне судить вас обеих. Ты просто смотри... Смотри с самого начала. Глаза Айрис подёрнулись молочно-белой пеленой. Мэдди Сёрнейм-фон-Ховеркрафт мгновенно перенеслась из офиса в грязную лондонскую подворотню, в которой её дочь, Кристалл, стоя по колено в мусорном баке, жадно вгрызалась в бок тухлой рыбины...

***

– Я при-ни-ма-ю-ю! Принимаю Дар! Ради дочери – принимаю! – истошно вскричала Мэдди, просыпаясь. Она вскочила с постели – растрёпанная, с безумным взглядом. Рядом Сет, её супруг, встрепенулся, медленно откидывая одеяло. – Некогда объяснять! – рявкнула на его сонное "А-а... что?" Мэдди. – Я вылетаю в Порт-Таунсенд. Позвоню оттуда. Как была – в серебристо-серой шёлковой пижаме и босиком – Мэдди Сёрнейм-фон-Ховеркрафт кинулась к своей сумке, схватила по пути айфон... и была такова. Сет, едва проснувшийся, оторопело глядел ей вслед. По зеркалу слева от кровати пошла рябь, и из этой трепещущей дали выступила высокая стройная женщина с огненно-рыжими волосами, собранными в строгую причёску. Вид она имела крайне раздражённый. – Мистер что-то-там-Крафт, – процедила она сквозь ярко накрашенные губы, брезгливо поджатые, словно ей было невмоготу находиться здесь. – Я амбассадор Отдела поиска потерянных душ в этом... кхм... – она поморщилась от отращения, – мире. Ваша супруга только что отбыла на задание, касающееся Отдела, и мне, к моему глубочайшему сожалению, предстоит ввести вас, как заинтересованное лицо и отца мисс Сёрнейм-как-её-там... в курс дела. Настоятельно прошу вас воздержаться от потери сознания. У нас мало времени.