Благими намерениями

Финал (Триптих)

Часть III

Больше никогда не прыгну

Знаю, что больше никто и ничто не сможет внушить мне страсть. Понимаешь, начать любить кого-то – это целое дело. Нужна энергия... Любопытство, ослеплённость. Вначале бывает даже такая минута, когда нужно перепрыгнуть пропасть: стóит задуматься – и этого уже не сделаешь. Я знаю, что больше никогда не прыгну.

Жан-Поль Сартр

В рамках событий, изложенных в двух предыдущих главах – Откуда вы узнали? Как вы узнали?! Про маму Нико?.. Чарльз Роуленд, то и дело настороженно поглядывая на застывшего поодоль Эдвина,  кружил вокруг Ночной Медсестры, будто боксёр на ринге. – Не первый день, как говорится, замужем, Роуленд, – наконец остановила его несостоявшуюся атаку начальница. – Я, может, и не сразу догадалась, что, естественно, не делает мне чести...  – Она мрачно поджала ярко накрашенные губы. – Но кое-что заподозрила ещё на этапе очередного доклада Пейна... Вот и проверила, "понюхала", так скажем. Самолично. Единолично. Ночная Медсестра строго прищурилась.

***

Эдвин замер посреди гостиной Кошачьего Короля; он глядел на Чарльза широко распахнутыми глазами, как внезапно прозревший слепец: а он сам ведь и не подверг искренность Ризы сомнению. Он.ничего.не.заподозрил. ...А она же брала его за руки, обнимала, заглядывала в глаза! Он ничего не заподозрил – даже нарочитой постановочности той матовой комнаты. Эдвин перевёл ненужное дыхание; нет, он не вернулся к себе, он не стал в полной мере собой опять, но сохранил ощущение функции: он детектив, и он расследует здесь дело. И он оплошал. Стыдно. "Грязно", как выразилась босс, сработано.

***

Со второго этажа вдруг раздался истошный визг Дженифер Грин: – А-а-а! Скорую! Срочно скорую сюда! А-а-а! Господи-и, матьтвоюперемать, а-а-а! Её глаза-а! Воплям Дженни вторил монотонный речитатив Трагик Мика, который на таком расстоянии могли расслышать лишь потусторонние сущности.

***

Томас Эндлесс – в собственном доме – чувствовал себя чужим и лишним. Зажимая рукой кровоточащее плечо, он поднял взгляд вверх – туда, где гостевая спальня; туда, где в ногах у ослеплённой тёмной магией девчонки лежит бездыханным его смелый генерал – тот, кто остался последним и тот, кто первым встретил атаку Эмили на сон Кристалл, ценой полутора жалких кошачьих жизней смягчив удар. Томасу было страшно представить, что сталось бы со смелой подругой мёртвых мальчиков-детективов, если бы не Тефтеля... Если бы Эдвин, его прекрасный принц, не догадался выставить дозор... – Котёнок?.. – позвал Томас тихо. Прекрасный принц не шелохнулся; его пустой – почти антрацитовый – матовый, немигающий взгляд неестественно распахнутых глаз оставался устремлён в никуда. – Эдвин! Эдвин Пейн! – позвал Кошачий Король громче и решительней. Лишь на звук своего имени его (его ли?) прекрасный принц нехотя обернулся.

***

Эдвин не подошёл – он, как призрак из малобюджетного фильма ужасов, мерцая и искря статикой, материализовался перед диваном, к спинке которого обессиленно привалился Томас. – У тебя кровь, – озвучил он очевидное, чуть склоняя голову набок. – Эмили притащила из Киото ещё кое-что... попоганей "Катаны", – отозвался Томас с кривой ухмылкой. – Тебе нужно в больницу, – сказал Эдвин, и его слова прозвучали так же ходульно и пóло, как подобная реплика обычно звучит в затрапезном телесериале – из тех, что без сожаления бросаешь в сáмом начале первого сезона. Томас покачал головой: чем ему – Бесконечному полукровке – помогут людские врачи? Здесь и травки Мика, и все бытовые лечебные заклинания бессильны – тут нужна магия, мощная, всеобъемлющая, на уровне его матушки... Тьфу! Родителя. Если бы Эдвин хоть капельку любил его, то он бы, пожалуй, выдюжил. ...Но он смотрит так отстранённо; его взгляд холоден, по-настоящему мёртв – убийственно неживой и отрешённый. Теперь, по-видимому, не имеет значения, о чём там они не договорили...

***

Томасу вдруг стало страшно – не за себя, нет! Чего кошке луны бояться?! За прекрасного принца. С Эдвином что-то произошло, и Томас никак не мог взять в толк – что... Эдвин внезапно стал каким-то иным. По-настоящему мёртвым. Это было жутко и больно; так же жутко и больно, как наблюдать за тем, как неумолимо угасает любимый человек – не умирает, а перерождается... превращается в нечто иное, тебе неведомое. Нет ничего страшнее, думал Томас, чем видеть, как меняют цвет знакомые, давно изученные до самого малого пятнышка на радужке подле зрачка, глаза; как дорогой, обожаемый взгляд блекнет, тускнеет, более не узнавая тебя. ...Они никогда не договорят. Никогда не вернутся к тому – недавнему – разговору, потому что даже если несколько часов назад и были "они", то теперь "их" нет. Эдвина – прекрасного принца — нет. Его место занял кто-то другой, и он жуток. А у Томаса... у него, увы, не хватит сил, чтобы того, другого, загнать обратно в глубину, за покров сáмой тёмной темноты знакомых зрачков.

***

С каждой каплей крови, неумолимо пропитывающей ткань майки и вяло текущей вниз по груди, Томас Эндлесс терял силы. Он сознавал: недолго осталось – очередная жизнь утечёт, а с ней и магия. И не вытащить, не вытащить ему Эдвина на этот раз!.. Его прекрасный принц слишком глубоко увяз в колодце, полном густой кислотной взвеси, в которую сам себя, в общем-то, загнал. О... как, оказывается, Томас был наивен и самонадеян, когда говорил Чарльзу, – давно мёртвому мальчишке с подёрнутым пеплом сердцем, – что удержит Эдвина над краем бездны. Нет же... Ужé не удержал. Эдвин Пейн – мальчик-маг, мальчик-беглец, мальчик-боец и теперь... Мальчик-убийца. Он из тех, что как бы мёртв ни был, позволит чужой крови навек запятнать себя. Он из тех, на чьей белой рубашке – на сáмом краешке манжет – навсегда отпечатываются багровые пятна. Он, Эдвин, из тех, что не умеет прощать себя и, как бы ни был искушён в магии, не владеет заклинаниями, способными успокоить собственную совесть, унять её вой... Едва стерев с себя клеймо Ада, он теперь будет носить на себе тавро адского палача... И некому, некому напомнить ему, что туда Эмили и дорога!

***

Трагик Мик медленно спускался по лестнице – точно старый, измученный жрец давно забытого культа, неся на руках обмякшее тело Кристалл. Его широкие, с годами раздавшиеся вширь покатые плечи, укутанные засаленной протёртой джинсовкой, поникли, и борода даже, казалось, ещё больше пожелтела. Дженифер Грин чёрной тенью проскользнула мимо него, бросилась к Чарльзу и, схватив того за грудки, истошно, словно баньши, сотрясаясь в  надсадных, истерических рыданиях, заголосила: – Почему-у-?! За что-о?! Почему-у?! За что-о и она то-оже?.. Чарльз Роуленд вздрогнул лишь раз – резко, зябко, нервно – и опустил очи долу; сама того не ведая, Дженни пробила навылет; В3 – ранен, В4 – убит. ...Ведь прежде чем броситься в зеркало, в лавку – он помчался в гостевую комнату, где спала Кристалл. Ему хватило лишь взгляда на окровавленную подушку и обескровленное лицо своей бывшей девушки – их с Эдвином медиума, их с Эдвином лучшего друга... Выбирая между спасением жизни Кристалл и Эдвином, Чарльз, естественно, не выбирал. Он даже не оправдывал себя, внутренне разрываясь и причитая; он не паниковал; он не замирал над её постелью, раздираемый дилеммой. Он просто принял как данность, что Эмили, возможно, её уже убила, почти убила, и пошёл за Эдвином. Что есть жизнь и что есть пост-бытие – как не вопрос мгновенной расстановки приоритетов?..

***

– Дай... я... – почти теряя сознание, выдавил Томас, сползая с дивана и устремляясь к Кристалл, которую Трагик Мик, словно ещё одну – старшую – дочь, любовно прижимал к груди, будто персонаж античной пьесы. – Уймитесь, Владыко... – Ночная Медсестра вдруг трагически заломила руки, точно вполне чувствующая и совершенно смертная, отчаявшаяся, измученная хитросплетениями судьбы женщина. Откуда-то издали – как страж, как враг, как чужой, на Томаса Эндлесса смотрел Эдвин Пейн. — Она не дотянет до скорой, Мик... Иначе – не дотянет... – прошептал Кошачий Король, покачиваясь от слабости, но всё же уверенно возлагая ладонь Кристалл на лоб: "Вся благодать, отпущенная мне", – забормотал он тайную клятву, сакральный навет Бесконечных, – "пусть перейдёт на неё..." И уже обращаясь непосредственно к бездыханному телу Кристалл, на простом, незамысловатом английском продолжил: "Давай, кисуль, не подведи. Не уходи, что бы моя тётка Смерть тебе сейчас ни прочила, ни пророчила. Ещё не время... Ты сильная девочка... Слушай мой голос и верь мне. Не хочешь верить мне – верь старику Ремарку: жизнь взаймы – это тоже классная жизнь... Всё у тебя будет хорошо... Ещё обязательно будет. Ты только не переступай порог... Покажи тётке фак – за нас обоих..."

***

– Мальчик с разбитым сердцем, из осколков которого слово "счастье" не соберёшь... – прогнусавила Страдание без доли со-страдания. Там, где ступала Бесконечная, расстилался туман и разливалась вода – солоноватая, не морская, с привкусом слёз. Она остановилась у Эдвина за левым плечом и, неприлично звучно шмыгнув носом, раздумчиво изрекла: – Так любить, как любишь ты... Так может любить лишь человек, не знавший истинной любви и не имевший шанса научиться любить – в первую очередь, себя. Любовь того, кого никогда не любили. – Она без стеснения утёрла нос длинным рукавом. – Яркая, безумная, больная – атомный взрыв, гамма-любовь. Любовь, сеющая по себе лишь пепел ядерной войны... Ты думаешь, Я в восторге, Эдвин Пейн? Думаешь, Я рукоплещу? Страдание криво ухмыльнулась, демонстрируя жёлтые зубы (Эдвин не видел), и трижды нарочито громко хлопнула в ладоши; на Её отёчном пальце блеснуло стальное кольцо с острым крюком.

***

– Нет. Ты мне от-вра-ти-те-лен. – Бесконечная ощерилась в приступе бессильной злобы. – Но в Аду тобой гордятся. В Аду ты ге-рой. Сказав так, Страдание грубо задела Эдвина плечом и исчезла, растворяясь в тумане.

***

Единственная порт-таунсендская больница была обезличенно-белá и светла. Чарльз Роуленд, сгорбившись на пластиковом стуле, словно больной и живой, не сводил глаз с палаты интенсивной терапии, перед дверями которой мраморным изваянием застыл недосягаемый Эдвин Пейн. – Ты как, мальчишечка? – Раздался вдруг рядом мягкий, однако с характéрным американским акцентом, женский голос. Чарльз вздрогнул и чуть повернул голову влево: на миг ему почудилось, что рядом сидит Нико. Но нет, конечно же, нет... У девушки, примостившейся подле него, были такие же, как у его потерянной подруги, длинные платиновые волосы, но лицо – совсем иное, а глаза – золотые, с чёрными провалами вертикальных зрачков. Она была... сказочно, божественно красива. – Меня зовут Томасина Эндлесс. А ты, должно быть, Чарльз Роуленд. – Девушка ласково улыбнулась и вместо рукопожатия легко коснулась запястья Чарльза нежной тёплой ладошкой. Её короткие, миндалевидные, тщательно напиленные ноготки ненавязчиво намекали на остроту железа и стали. Чарльз невольно напряг плечи и незаметно подобрался. – Не бойся меня. – Томасина аккуратно привлекла Чарльза поближе, заставляя заглянуть себе в глаза. – Сегодня полнолуние, и мой брат, бывший Кошачий Король, навсегда уйдёт дорогой Луны, но ни на тебя, ни на это дивное адское привиденьичко... – Она кивнула в сторону Эдвина. – ...Я не в обиде. Это... Судьба. – Что?.. – переспросил Чарльз потерянно, не сводя глаз со спины Эдвина. – Мы не властны над своей жизнью, как и над своим пост-бытием, привиденьичко... – проговорила Томасина печально и немного хитро, словно делясь секретом. – Мой хмурый дядька эту историю уж да-авно записал... ещё до моего рождения, ещё до Тома. И уж точно до вас с... – Она кивнула на Эдвина. – До вас моим печальным адским brother-in-law... – Эдвин не адский, – пытался парировать Чарльз, однако был прерван. – Ой ли? – Томасина усмехнулась. – Лорд Консорт почти покойного Короля? Лорд Консорт, загнаший своего благоверного на лунную дорожку? Мальчик "семьдесят три года на Четвёртом Круге Ада"? Не заливай мне! – Она легко, по-девчоночьи рассмеялась. – Но ты не переживай. Эдвин – всё равно семья... Каким бы он ни был... Таковы уж мы, кошки: что бы ты ни творил, если ты в стае, то ты в стае... А Том... Том сделал свой выбор. Я его не сужу. И потому я здесь, Чарльз. – Тон Томасины вмиг стал серьёзен, почти суров. – Я здесь, чтобы не дать тебе помешать Эдвину, не дать тебе пойти за Лордом Консортом к излучинам дороги, с которой нет возврата! – Я не оставлю его! – вскричал Чарльз. Томасина Эндлесс взирала на него так, как Будда мог бы взирать на одинокого китайского монаха – вся сила, мощь и отрешённая уверенность Бесконечных стояли в её глазах. На миг юная дева напомнила Чарльзу облик обезличенной, древней статуи. – Оставишь, – провозгласила она глухо. И Чарльз Роуленд покорился.

***

– Все оставшиеся жизни за тебя... за вас... – раздельно выговорил Томас Эндлесс, не смея пока коснуться мыском начищеного "Мартинса" дрожащего золота лунной дорожки. Он растратил, разбазарил всё – от последней жизни остались считаные минуты. ... Но Кошачий Король ни о чём не жалел. – Мой принц?.. — прошептал он, не надеясь на ответ, но Эдвин Пейн стоял за его правым плечом, словно бы... и не уходил. Эдвину хотелось сказать: "Я больше... я давно не твой принц. И никогда, по правде сказать, им не был", – но усилием воли он заставил себя молчать. – Я здесь, Том, – вымолвил он вместо этого. Томас Эндлесс резко обернулся, встречаясь глазами с ровным, матовым, ничего не отражающим взглядом. – Эдвин... – выдохнул Томас, теперь уже король без королевства, умирающий Бесконечный полукровка, одинокий маг, одинокий влюблённый и... миллион эпитетов и определений сверху – всё равно одинокий. И всё равно влюблённый. И умирающий. – То... что ты сделал для Кристалл, Том, у меня нет слов... Это истинный героизм. – Не нужно лишних эпитетов, котёнок, у меня мало времени... – Томас перехватил ледяные руки Эдвина, с тоской наблюдая, как блекнет, мутнеет и истончается на точёном запястье прекрасного принца некогда золотой браслет. – Скажи мне... Скажи мне хоть что-нибудь, с чем я уйду дальше. Я забуду всё, очень скоро забуду... Лунная дорога заставит... Дай мне ненадолго унести хоть что-нибудь, хоть каплю света и тепла с собой... Если нужно – солги! – взмолился он в отчаянии, в надежде. – Только дай мне... дай мне это мгновение веры в то, что всё было не напрасно! – Прости, Том. – Ни один мускул на прекрасном лице Эдвина Пейна не дрогнул. – Я не стану лгать тебе. – Я восхищаюсь тем, что ты сделал... Томас отпустил руки Эдвина и, опустив голову, шагнул на лунную дорогу. – Ты смелый и искренний, – продолжал Эдвин. Истончаясь, постепенно растворяясь в лунном свете, Томас потянулся к нему напоследок, в порыве бесполезной, неосознанной, безумной прощальной нежности, и проговорил: – Но при всём при этом ты никогда не любил меня, мой прекрасный принц... Их кончики пальцев соприкоснулись на миг, прежде чем Томас Эндлесс обратился серебристой тенью в лунном свете – отражённом свете солнца. Эдвин Пейн – маг, мертвец, адская тварь Четвёртого Круга, убийца – решил, что ещё одна ложь, ещё одно преступление уже ничего для него не изменит. В последнюю секунду он громко и уверенро произнёс: – Нет! Я любил тебя, Том! Эдвин открыто солгал, пристально, в последний раз глядя в растворяющиеся в потустороннем свете золотые глаза: – ...Я тебя люблю. Пусть Томас Эндлесс унесёт эту светлую ложь в бесконечность.

***

Эдвин смотрел Томасу вслед, пока январский рассвет не смыл последний намёк на лунную дорожку и не озарил блеклые порт-таунсендские воды поздним знамением нового дня. Он плакал, тихо давясь ненужными всхлипами и слезами, хотя призракам подобное не по чину. Его внутренний неупокоенный полтергейст – одичавший дух – был повержен; он уступил место одинокому мёртвому мальчишке – шестнадцать навсегда. У Эдвиина Пейна не было жизни – её отняли у него слишком рано. А своё посмертие он благополучно, кажется, проебал.

***

Эдвин Пейн обессиленно опустился на край пирса и свесил ноги над стальными, ледяными водами океана, что не переставали гневно кусать засиженные чёрнымии мидиями и мелкими, гневливыми, ядовитыми морскими ежами бетонные сваи. ...Там его и нашёл Чарльз Роуленд – его лучший друг, его единственное, посмертное "навсегда". – Эд... – пробормотал Чарльз сбивчиво, давясь эмоциями и теряясь в мыслях. – Пойдём домой, Эд, a?