Чёрное и белое

Когда Корвин вернулся в Амбер, а Эрик погиб — расклад был паршив, но совершенно ясен. Когда Корвин заявил, что Каин мёртв, всё стало, конечно, ещё паршивее. Каин был единственным из братьев, кому Джулиан… впрочем, нет, не доверял. Доверять Каину было чем-то между безумием и прямым самоубийством, но они были друзьями, и он, пожалуй, даже любил его. Словом, расклад был паршивее некуда, но он всё ещё был вполне понятен. Джулиан не сомневался, что это Корвин расправлялся со старыми обидами. Мотивы Корвина вряд ли интересовали, а значит, Джулиану грозила опасность — но он не собирался от неё бежать. Нужно что-то большее, чем угроза от одного брата, пусть даже практически взошедшего на трон, чтобы заставить его бежать из Амбера в такое время. А потом они спасли Бранда, и расклад резко переменился. Джулиан не знал, кто метнул тот кинжал, знал только, что сам хотел это сделать и не сумел. Может быть, рыжие перессорились между собой и Бранда пыталась убить Фиона, а может, и сам Корвин, и тогда вся спасительная операция была лишь блестящим прикрытием, полностью отводившим от него подозрения. Могло быть и так, что действовал ещё кто-то, чьих мотивов он не знал… К тому же, теперь он больше не был уверен, кто убил Каина: может быть, действительно Корвин, а может, опять же, Фиона. Всё запуталось, но кое-что оставалось ясным. Если это Фиона, она избавлялась от былых противников — и он был следующим. Если это Корвин, тот расплачивался за свои несчастья с теми, кого в них винил — и он снова был следующим. С какой стороны ждать удара? С обеих? И сколько на самом деле сторон? Если Блейз жив, Фиона, вероятно, по-прежнему с ним, но если мёртв, она может быть и на стороне Корвина… У него плыла голова, держаться как ни в чём не бывало становилось сложнее. Ему нужно было подумать. Ему нужно было убираться отсюда, пока он не поймёт хоть что-нибудь. Вместе со всеми он объявил, что останется в Амбере на ночь, первым ушёл спать — а через несколько часов, под покровом ночи, умчался в Арден. Это было самое безопасное место — в какой-то степени: принц Амбера не бывает в безопасности, но, по крайней мере, войска Арденского леса даже при Эрике, а то и в последние годы правления Оберона, были верны лично Джулиану и только Джулиану. Несколько дней он провёл в лесу. Охота всегда прочищала ему мозги: ясна цель, ясен противник, не нужно думать, кто тебе друг, а кто враг… Но на сей раз это не помогало. Мысли беспорядочно роились в голове. Помимо Фионы и Корвина — что скажет Бранд, если очнётся? Не наплетёт ли чего-нибудь такого, что ему перестанут верить даже Бенедикт и Джерард? Из положения спасённой жертвы легко убедить в своей невиновности… И как скоро Бранд встанет на ноги и станет опасен сам? Сколько на самом деле у Джулиана врагов? Он не знал, но понимал точно одно: на его стороне не было никого, а значит, нужно было думать и полагаться на себя самого. Нужно было… проклятие! Ему нужно было время, нужно было привести мысли в порядок, продышаться от этой невыносимой интриганской духоты, царившей везде, где собиралось слишком много его братьев и сестёр. Нужно было, в конце концов, справиться с горем — как ни старался он отрицать это перед самим собой, по Каину он не мог не скорбеть… Время и убежище. Как бы ни были верны войска Ардена, Фиона или Бранд достанут его и здесь — слишком уж очевидное место для поисков. Нужно было бежать куда-нибудь подальше, да ещё так, чтобы это дало ему время… и дало ему битву. Только одна вещь проясняла разум лучше, чем охота: открытая битва. Такая, в которой ясно, кто твой враг и кто твой друг. Её было несложно отыскать в отражениях. Пробыв в Ардене четыре дня, он отправился в путь. Не стал седлать Моргенштерна: слишком уж приметный конь, с ним он будет выделяться почти в любой тени… Вместо этого взял Фламберга, который тоже был привычен к адской скачке, но выглядел куда менее броско: ослепительно белый, но в целом — обычный. Собравшись, Джулиан выехал к границе Арденского леса, а оттуда сорвался в скачку. Проезжая мимо Рощи Единорога, где был убит Каин, он горько усмехнулся про себя: увы, брат. Я за тебя отомщу, но позже. Позже. Он никогда не был мастером в обращении с тенями. Умел найти в них что-то конкретное — так создавал своих коней, собак и соколов, — но отыскать в точности нужный ему мир удавалось редко, а потому сейчас задал только несколько параметров. Это должно было быть место достаточно далёкое от Амбера, чтобы тот в нём не отражался и чтобы его не нашли, и достаточно близкое, чтобы в нём не было невыносимо находиться: чтобы небо было голубым, а деревья — зелёными, словом, чтобы всё выглядело привычно. Это должен был быть мир, в котором шла война, причем такая, в которой симпатии его будут всецело на одной стороне… И, наконец, мир, в котором время текло гораздо быстрее, чем в Амбере. Пропасть на амберские годы он не мог себе позволить: братья братьями, сёстры сёстрами, но Чёрная дорога никуда не делась. Какое-то время Джулиан гнал коня, стремясь только убраться подальше от дома. Небо над ним несколько раз сменило цвет: лиловый, пурпурный, изумрудно-зелёный… Когда стволы совсем перестали походить на привычные, а в вышине засияли четыре солнца разных размеров, он понял, что забрался достаточно далеко. Мимо пролетело нечто вроде покрытой мехом птицы, вместо крика издавшей жужжание, будто гигантский шмель. Он принялся снова искать что-то, что выглядело бы более пристойно. Три солнца. Два. Одно, но очень большое. Меньше, меньше, меньше… нормальных размеров, но лавандового цвета… красное… оранжевое… Снова голубое небо. Нормальное, беловато-золотое солнце. Теперь деревья… В какой-то момент играть с тенями стало сложнее, как будто он продирался сквозь невидимый барьер. Не придал этому особого значения: устал, наверное, — и только перевёл коня на шаг, одновременно пытаясь добиться от окружающих деревьев хоть сколько-то привычной зелени. Потом ему понадобилось не меньше дюжины попыток с корой, всё время казавшейся то металлически-гладкой, то пористой, как губка… Вдруг двигаться снова стало легче — даже легче, чем изначально. Тени как будто сменялись почти сами, их достаточно было слегка подтолкнуть; цвет листвы снова сделался привычно-зелёным, хоть и без родного золотистого оттенка Ардена; ветки зашелестели на ветру, где-то запели совершенно нормальными голосами птицы. Земля под ногами из мелкого, блестящего, похожего на разноцветный бисер песка снова становилась привычной, влажной от недавнего дождя почвой… почти без его участия. Джулиан напрягся. Уж не возвращался ли он каким-то образом назад? Так тени вели себя неподалёку от Амбера, где притяжение истинной реальности становилось слишком сильным. Но нет, вокруг дома он знал каждое отражение — а этих земель, пусть и выглядевших вполне привычно, никогда не видел. Как бы то ни было, он понял, что близок к цели, когда за поворотом вместо леса увидел пепелище. Когда-то это было деревней: обугленные останки деревянных домов, жалобный рев напуганной коровы… Трупы. Это был не просто пожар: над деревней стоял, мешаясь с гарью, мерзкий запах разлагавшейся плоти. Он наклонился в седле — Фламберг, привычный и не к такому, спокойно трусил вперёд — и посмотрел на тела. Это были люди или, по крайней мере, существа, во всём похожие на людей — насколько можно было судить при этой степени разложения. Многие до сих пор сжимали в руках топоры, вилы и даже простенькие мечи, но на пороге одного из домов он обнаружил безоружную пожилую женщину с отрубленной головой, всё ещё державшую на руках младенца. Ребёнок тоже был мёртв, но, похоже, умер от голода. Если одна из сторон воевала так, то Джулиан, возможно, нашёл то, что искал: войну, в которой противник был ему омерзителен. Мысль о том, что он, может быть, скорее творил, чем искал этих подонков, его совершенно не заботила. Лишь бы обе стороны не стоили друг друга… Впрочем, это мог быть и налёт разбойников, а не война… Он ехал дальше. тени скользили с необычайной лёгкостью. Огромный курган с одиноким шлемом на вершине. Крепость в руинах и знамёна, сорванные ветром. Ближе, ближе… Вдалеке виднелся город, в который под победный зов труб вступало войско… Когда Джулиан понял, что ему недостаёт лишь последней перемены, чтобы оказаться на искомом поле битвы, он остановил коня. Стоило отдохнуть, да и Фламберг выдохся после адской скачки… Найдя укромное место в овраге, склоны которого поросли высокими кустами, он привязал коня к дереву и потрепал его по холке. На западе, если это был запад, за деревьями горел закат. — Молодец, Фламберг, — это прозвучало почти нежно. С конями и собаками он всегда был куда мягче, чем с кем угодно более разумным. — Ты знаешь, что делать. Буди меня, если что. Твёрдо зная, что Фламберг громко заржёт, если почует кого-нибудь, Джулиан улёгся в траву прямо в доспехах, подложил под голову свёрнутый плащ и вскоре уже спал. Несмотря на близость опасности, которую он искал, его сон никто не тревожил. Он проснулся вскоре после рассвета, снова перекусил и вскочил в седло. Нашёл поблизости ручей, дал Фламбергу напиться, наполнил флягу, а потом поехал вперёд, через поле, в последний раз с той же поразительной лёгкостью сдвигая тени. Впереди зазвенела сталь, раздались крики, и он увидел поле боя. Битва в самом деле кипела — жестокая, суровая. Две стороны в ней нетрудно было различить: на одной сражались люди в стальных доспехах, вооружённые по большей части мечами и луками, среди них были и копейщики. Над их рядами реяли алые знамёна с изображением золотой пятиконечной звезды, обрамлённой лавровым венком. Эти силы обороняли проход в горах, на которых как раз устроился и он: лучники заняли позиции на склонах, осыпая нападающих стальными стрелами, а мечники держали само ущелье. Если приглядеться, можно было найти среди мечников командира обороны: в серебристо-сером доспехе, в шлеме с высоким лазоревым гребнем, он сейчас держался в первых рядах. Их враги… Врагов было множество, куда больше, чем защитников; они были хуже вооружены, изрядно оборваны, уродливы — и совершенно точно не были людьми, хоть и напоминали их. Они кидались на укрепления, как крысы на добычу, и брали скорее числом, чем умением; им было всё равно, сколько погибнет ради того, чтобы уничтожить врагов, точно их гнала вперёд собственная ненависть или чья-то безжалостная воля. Если очень постараться, можно было обнаружить, чья: командир нападающих не вступал в бой, он держался поодаль, но каким-то образом к нему сходились все нити битвы. Всадник на чёрном коне, весь в чёрном: плащ и сапоги, тяжёлый шлем, больше напоминавший корону; лица разглядеть никак не удавалось. Над этими войсками реяли чёрные знамёна с багровым оком. Войско людей действовало слаженно и чётко: для этого служила система сигналов рогов и развороты флагов, реявших тут и там. Но сигнал «отступаем» — это сигнал, который легко понять и очень горько получать. Они отступали, втягиваясь в ущелье. Джулиан смотрел на битву сверху, с самой высокой точки склона. На случай, если лучники, находившиеся чуть ниже, обернутся и что-то заподозрят, он спешился и укрылся за одиноким деревом. Впрочем, вскоре стало ясно: в этой битве его вряд ли спутают с врагом. На уродливых существ, волнами наваливавшихся на защищавшихся, Джулиан не был похож совершенно. Довольно долгое время он просто внимательно наблюдал, стараясь разобраться во всём. Орда нападавших не вызывала у него ни малейшей симпатии; стройная организованность защитников радовала глаз. Вон там, видимо, командир; стоило запомнить этот шлем… Через некоторое время Джулиан нашёл и командира противника. На первый взгляд тот не был похож на своих воинов, хотя кто знает, кто скрыт под плащом… Вопрос в другом: как он командует? Джулиан не разглядел сигнальных знамён, не слышал рога, но не сомневался, что приказы отдаёт именно тот всадник. Через минуту Джулиан задумался, как ему поступить. Просто влиться в войско? В пылу битвы это едва ли будет сложно, но потом вопросы возникнут непременно. У него уже были мысли о том, как объяснить своё появление, но всё же… Куда лучше будет, если вопросы возникнут уже к тому, кто сумел переломить ход битвы — и Джулиан понимал, как это сделать. Отрубить змее голову. Рога протрубили отступление, и мысли Джулиана заработали быстрее. Так просто к всаднику не подобраться, но понятие «просто» отличается у принца Амбера и простого воина из теней. Джулиан вскочил в седло и развернул коня. Сейчас вот здесь возникнет каменная гряда, которая закроет его от взгляда сражающихся, а потом он свернёт к тоннелю, срежет через него спуск и вынырнет из него прямо в нескольких шагах от вражеского командира… Тени двигались с огромным, колоссальным трудом. Джулиан выругался, но времени размышлять о причинах не было. Он удвоил усилия, и в конце концов дело пошло. Гряда вышла такой низкой, что пришлось бежать, спешившись; вместо тоннеля оказалась щель в скале, через которую они с Фламбергом протискивались с заметным трудом. Джулиан вышел из ущелья заметно дальше от места, где стоял всадник — прямо в гущу войска уродливых тварей. Он молниеносно вскочил в седло и схватил копьё, закреплённое у седла; другой рукой он уже обнажил длинный полуторный меч. Оба были из посеребрённой стали: совсем недавно с этим же оружием Джулиан оборонял Амбер от тварей с Чёрной дороги. Наверное, со стороны это выглядело красиво. Всадник на белоснежном коне, в ослепительно белых доспехах поверх полностью чёрного одеяния, без шлема, с развевающимися чёрными волосами, прорубался через орду тварей к их командиру. В свете солнца острие его копья сияло серебром. Но самому Джулиану вдруг стало страшно. Чёрный всадник заметил его наконец, обернулся и закричал. Во всяком случае, Джулиан был уверен: этот звук, бивший по нервам, издаёт именно он, хотя у всадника не было ни лица, ни рта. Только пустота между плащом и шлемом. В жилах стыла кровь, тело пробил озноб; перед глазами встали склоны Колвира в отсветах грозы, и с неба пикировали всадники на крылатых вивернах. Гроза не поможет, и мечей не хватит, и Корвин с ружьями не придёт, и Эрик уже мёртв, и все уже мёртвы, и Амбер падёт, и… Джулиан стиснул зубы и тряхнул головой. Ну уж нет. В Амбере, может, и творится незнамо что, но он стоит и будет стоять! Было что-то жутко знакомое в этом омерзительном ознобе, в этом крике, в этом страхе и отчаянии. Пронеслась очень быстрая мысль: кажется, поиски войны, где одна из сторон отвратительна, удались ему даже слишком хорошо. Вероятно, он оказался в далёком, искажённом и запоздалом, но всё же отражении той войны, что обрушилась на Амбер. Этот ужас слишком похож на тот, что царил на Чёрной дороге. И этот всадник… Однажды на Чёрной дороге Джулиан с Джерардом встретили женщину без лица… Фламберг тем временем остановился и испуганно заржал, отказываясь приближаться к твари. У Джулиана не было свободной руки, чтобы погладить его, но он наклонился вперёд и проговорил на тари: — Тихо, Фламберг. Тихо. Спокойно. Давай, ты и не такую мерзость видал, — в битве на Колвире Фламберг был, хотя и не вместе с Джулианом. Совладав наконец и с собой, и с конём, Джулиан вскинул голову и бросил жуткому противнику в лицо, стараясь заговорить не на тари, а на языке этого мира: — Да пошёл ты! С губ и правда сорвались слова языка, который Джулиан прежде не слышал. Он поднял копьё, направил острие в грудь твари и пошёл в атаку. Где-то за спиной что-то происходило: трубил рожок, звучал чей-то голос… Ситуация у обороняющихся переменилась, теперь они атаковали — а через чёрные ряды прорубался небольшой верховой отряд. Видимо, к нему на помощь. Попытка понять, друг мчится ему в спину или враг, заняла полмгновения, но этого хватило, чтобы рука с копьём чуть дрогнула, и удар пришёлся в коня, а не во всадника. А тот отбил копьё без особого труда — но и сам не задел Джулиана мечом. Впрочем, и без него желающих хватало: стрел в воздухе висела целая туча. Джулиан, конечно, был в доспехе, но рано или поздно хоть одна должна была задеть незащищённое тело. Так и есть — одна, чёрт, впилась в локтевой сгиб. Рука дрогнула, и занесённый меч пролетел мимо врага. Джулиан выругался. Пора отступать, пока не убили Фламберга. Тем более что отряд, прорывавшийся к нему, как раз почти подоспел — воин на кауром коне, командовавший отрядом, что-то кричал Джулиану на незнакомом языке. Такое случалось с ним нечасто, но думать об этом снова было некогда; к тому же интонации и контекст подсказывали примерный смысл: надо уходить, пока целы. Джулиан последний раз бросил взгляд на тварь в плаще. Он очень не любил отступать из уже начатого поединка, но выбора не оставалось. Нужно будет когда-нибудь всё-таки закончить начатое… Джулиан развернул коня и кивнул, давая понять, что последует за отрядом. Его окружили оставшиеся пятеро воинов — и теперь пришло время прорубаться обратно. Да, теперь чаша качнулась в сторону людей: они уже выбили врагов из ущелья и сейчас разворачивались на равнине в цепь, чтобы преследовать отступавших, — но между вырвавшимися вперёд смельчаками и войском ещё оставалось достаточно тварей. Весь верховой отряд прекрасно умел сражаться и пробиваться — включая и Джулиана, который убрал в ножны меч, зная, что довольно скоро раненая рука вовсе его выронит, и теперь сражался только копьём — довольно тяжёлым, зажатым в одной правой руке. Две раны, из которых текла кровь, не слишком замедляли его движений, и это не было бравадой: такие раны даже и без перевязки вполне могли затянуться на нём за день. Наконец им удалось, потеряв ещё одного воина, добраться до своих, и тот же заводила окинул Джулиана внимательным взглядом. Теперь видно было, что он очень юн — может быть, лет двадцати? Очень юн, довольно смугл — или загорел? — сероглаз и смешлив. Он снова что-то спросил — и снова на непонятном Джулиану языке; с каких пор языки найденной им тени были ему непонятны?.. — потом передумал и заговорил, очевидно, на другом языке: — Вы ранены. Вам нужно в лазарет? Джулиан взглянул на локоть, потом на бедро. Коснулся щеки: одна стрела просвистела опасно близко и оцарапала лицо оперением, но крови там не обнаружилось. Переломить в одиночку ход битвы не вышло. В нём, конечно, видели теперь союзника — но, без сомнения, выглядел он идиотом, которого пришлось спасать, а так дело не пойдёт… Если не вышло быстро выставить себя героем, можно было, по крайней мере, проявить усердное желание сражаться. Джулиан качнул головой: — Позже, — его адунаик звучал без акцента. — Я могу сражаться. Он снова поудобнее перехватил копьё, потом оглядел сражавшихся союзников. В рядах мечников проще сражаться мечом… Джулиан закрепил копьё у седла и освободившейся рукой обнажил меч. — Рана не от его меча? — строго уточнил юноша. — Нет, только стрелы, — коротко и спокойно ответил Джулиан, бесстрастно выдержав изучающий взгляд, и тот хмыкнул: — Если хочешь, сражайся. Айвендил, будь с ним! — Слушаюсь! — один из воинов коротко кивнул, а юноша снова обернулся к Джулиану: — Теперь они побегут, только пятки сверкать будут, до самого Мордора… Я вас найду после боя. Он посмотрел в сторону знамени и командира с голубым плюмажем и мрачно добавил: — Ну что было назгулу меня не ранить, а?.. — смысла этих слов Джулиан не уловил и ответил на предыдущие: — Значит, увидимся. Удачи. Благодарности он к словам не добавил, но тот факт, что этот юноша пришёл ему на помощь, запомнить пришлось. Джулиан совершенно не планировал начинать с того, чтобы оказаться кому-то здесь должным, но всё повернулось совсем не по плану. Обламывать стрелы он не стал: ему самому они не слишком помешают, зато их увидят враги. Всегда удобно, когда противник считает тебя слабее, чем ты есть на самом деле. Да и некогда было заниматься собой: кругом кипел бой, мечники шли в атаку, лучники продолжали поливать врагов дождём стальных стрел, и твари в самом деле бежали — бежали на юг. Преследование, правда, длилось недолго — на открытом пространстве оно не могло быть эффективным, да и оставлять ущелье было опасно: могли подойти ещё силы. Трубы запели: хватит, прекратить преследование, назад, назад! Отходили организованно, убитых тварей никто не пытался обыскивать, хотя раненых порой и добивали. Своих раненых поднимали и уносили обратно — осторожно клали на щиты или несли на руках. В этом бою Джулиан почти не думал: не нужно было, слишком привычной и простой была ситуация. Именно этого он и искал, отправляясь сюда: сражаться, не думая ни о чём… В какой-то момент краем сознания он уловил лёгкое покалывание: кажется, кто-то пытался вызвать его по козырю. Джулиан решительно отгородился от зова: я не слышу, никого нет дома, ступайте прочь. Он был занят, да и в противном случае отвечать было бы неразумно. Вполне возможно, что его уже ищут. Видя, что раненых забирали с поля боя, Джулиан решил, что сделать ещё одно доброе дело — а заодно, может быть, обзавестись чьей-нибудь благодарностью — не повредит. Он огляделся, увидел раненого воина, который, судя по всему, был вполне в сознании, остановил коня и спешился. Осторожно и довольно легко, несмотря на раненую руку, подхватил его, устроил в седле и запрыгнул следом. Воин с облегчением откинулся ему на грудь, выдохнув что-то неразборчивое. Рядом с Джулианом, как и было велено, держался тот юноша, Айвендил. Он влез в разговор: — Вас поблагодарили, — сообщил он на адунаике и пояснил, обращаясь к раненому: — Он не знает синдарина. Раненый явно удивился, но вопросов задавать не стал. Джулиан тоже, но название второго языка запомнил: собрать как можно больше подробностей прежде, чем станет ясно, сколько он не знает об этом мире. — Пустяк, не стоит благодарности, — заметил он. Юноша же обеспокоенно спросил Джулиана: — Как ваши-то раны? Не знобит? — Я в порядке, тут только перевязать, — в конце концов, от ран в локоть и бедро серьёзных последствий ждать не стоило… А потом Джулиан всё-таки прислушался к телу. Он не знал, что был ощутимо бледен, но почувствовал наконец, что от странного, мерзкого холодка его действительно потряхивало. В пылу боя он просто не заметил этого состояния, чем-то напоминавшего медленно подступавшую лихорадку. В чём дело? Яд на стрелах?.. — Впрочем, до лазарета дойти мне всё же стоит, — небрежно добавил он. Ничего смертельного, по крайней мере для него — в этом Джулиан не сомневался. И всё-таки лучше быть поосторожнее. Мир был совершенно незнакомым, и мало ли что здесь творилось. — То есть знобит, — Айвендил явно был словоохотлив. — Повезло вам, что сам не зацепил, а то б… на тот свет без пересадок, и то если бы победили. Он внимательно вгляделся в Джулиана и спросил очень серьёзно: — С чего вы на него полезли? Вы хоть знаете, что такое улайри?! Это было так доблестно, что граничило с безумием. Вас, конечно, ещё командующий расспросит… — Вот командующему я и отвечу, — очень спокойно ответил Джулиан. Он прекрасно понимал, что его будут скорее допрашивать, чем расспрашивать. По крайней мере, он сам точно допрашивал бы незнакомца, появившегося из ниоткуда в разгар битвы, да ещё и действовавшего столь безрассудно! Но до этого разговора пока было время, и оно было нужно Джулиану, чтобы придумать сколько-нибудь правдоподобные ответы. Айвендил хмыкнул, признавая его правоту. До ущелья доехали молча; там стоял военный лагерь — самый обычный, но удивительно аккуратный, однако Джулиану было не до того, чтобы его разглядывать: лихорадка усилилась, в глазах темнело. Да что за чертовщина? Раненых тащили к большому деревянному зданию, отмеченному серым знаменем. Джулиан направился туда же, а подъехав, спешился, опустив на землю сначала, конечно, здоровую ногу — и всё равно пошатнулся. Ему действительно было скверно… Самостоятельно снимать с седла раненого он не рискнул, вместо этого обернулся к Айвендилу и пробормотал: — Помоги. — «Помогите, лейтенант», — с нажимом отозвался тот и помог снять раненого на землю. Джулиан сдержал желание усмехнуться — общая слабость тут скорее помогла — и послушно исправился: — Помогите, лейтенант. По каким отличительным знакам он должен был определить звание, Джулиан не знал, но само звание, по крайней мере, было понятным и знакомым. Уже хорошо, меньше вопросов будут задавать. Мысли ворочались в голове медленно, непослушно. Он заметил, что Айвендил повёл «его» раненого, а к самому Джулиану тут же подошла женщина в сером платье и подхватила его под здоровый локоть уверенным жестом: — Ранены? Как себя чувствуете? Женщина была немолода, лицо её избороздили морщины, а руки были крепкими и грубыми, хотя и держали его осторожно. Она едва доставала до плеча Джулиану, но её это не смущало; его тоже — пришлось тяжело опираться на неё, чтобы идти. — Белый весь… пойдём, пойдём, хороший мой… — в её голосе зазвучали добрые нотки. Джулиан, спохватившись, пробормотал: — Мой конь… Ему бы хоть напиться. — О коне слуги позаботятся, — заверила его женщина и повела своего подопечного внутрь. В первой комнате перевязывали легкораненых, но она провела Джулиана в смежную, где стояли кровати, разгороженные лёгкими ширмами. Здесь было не слишком тихо: кто-то стонал, кто-то бранился, где-то играла арфа. — Княжна Мелиан! — окликнула женщина; обернулась одна из сновавших здесь девушек: — Да, матушка Эйда? — сил думать, почему в лазарете работала княжна, у Джулиана не было, но он изо всех сил цеплялся за разговор, стараясь если уж не обдумать, то запомнить услышанное. Он тяжело опустился на кровать и попытался рассмотреть лицо этой княжны, но увидел скорее туманное пятно. — Этого к вам, — женщина подвела Джулиана к ней и помогла сесть на кровать. — Скверна на нём, видно же! Девушка наклонилась, вглядываясь в глаза Джулиана: — Дыхание мрака, — решила она. — Да, я займусь… помогите ему раздеться. Скверна? Дыхание мрака? Джулиан снова заставил себя думать. Это были странные слова как для диагноза, так и для описания симптомов. Только сейчас ему пришло в голову, что он ничего не знал об уровне медицины в этом отражении. Было ли безопасно сдавать себя в местный лазарет?.. Думать об этом было поздно. Женщина довольно умело занялась сначала доспехами Джулиана, а потом его одеждой — сапоги, штаны, куртка… Джулиан быстро перестал пытаться помогать ей: кажется, его неловкие движения только мешали. Тем временем вернулась девушка и принесла небольшую миску с горячей водой; от неё сладко и нежно пахло розами. — Вы попали под удар улайри, — пояснила она, садясь рядом с Джулианом. — Это значит, что, как бы ни были легки ваши раны, вы ранены тьмой. Вы достойно сражались в битве — пришло время новой: вы должны гнать эту тьму прочь. Это рана духа, не тела. Но вы сможете её одолеть. Вам нужен долгий сон — для тела. Боритесь. И вы победите. Она говорила и промывала раны этой благоухающей водой; становилось теплее, и даже удалось немного подумать над её объяснениями. — Магия, — пробормотал Джулиан скорее себе, хоть и на адунаике. Проклятие, ну конечно. Дело было не в яде… Сквозь пелену просочилось воспоминание о том, что некоторых, побывавших на Чёрной дороге, потом била лихорадка неизвестной причины… Ни с самим Джулианом, ни с Джерардом этого, правда, не было — а ведь они оба были ранены там… Что за тень сильнее своего оригинала?.. — Конечно, смогу, — довольно твёрдо ответил Джулиан княжне, не заметив, что ответил на тари. Потом он помнил только запах роз и прикосновений к ранам, а потом не помнил уже ничего. В беспамятстве он бредил — тоже, конечно, на тари. Два слова повторялись в этом бреде чаще всего, перемежаясь то проклятиями, то другими именами: Амбер и Каин.