Мир где ты улюбаешься

Торговый центр «Аква Молл» встретил их прохладой кондиционеров и рассеянным светом, льющимся сквозь стеклянную крышу. Субботнее утро здесь было в самом разгаре: семьи с детьми, парочки, компании школьников — все куда-то спешили, смеялись, шумели. Хаясэ уверенно вела его за руку, лавируя в потоке людей. — Сначала автоматы! — объявила она. — В этом мире ты просто обязан попытаться выиграть мне игрушку, Наото-кун. Это закон. — Закон? — он скептически приподнял бровь, но в уголках губ уже пряталась улыбка. — Абсолютный. Записан где-то в конституции параллельных миров, я проверяла. Она подтащила его к ряду игровых автоматов — тех самых, с клешнёй, что вечно подводит в последний момент. Хаясэ ткнула пальцем в стекло, за которым возлежал огромный плюшевый кот с ленивой мордой. — Хочу этого. Он похож на тебя. — Чем это?! — Выражением лица. Когда ты смущаешься — точь-в-точь. Пока Наото сражался с автоматом — клешня предательски соскальзывала с кота трижды, и он начал краснеть уже от азарта, — Хаясэ стояла рядом, облокотившись на соседний автомат, и вдруг заговорила совсем другим тоном. Серьёзным, почти лекторским. — Знаешь, Наото-кун, я тут подумала. Ты боишься, что тебя может затянуть обратно в тот мир. Но я этого не допущу. Он отвлёкся от автомата: — Не допустишь? — Да. Смотри, — она достала телефон и открыла какую-то статью, которую, видимо, нашла заранее. — Существует гипотеза мультиверса, согласно которой параллельные миры разделены квантовыми барьерами. Спонтанный переход возможен только в момент сильного эмоционального или физического потрясения — как у тебя тогда. Но есть одна важная деталь. — Какая? — Чтобы тебя выдернуло обратно, нужно пережить такой же по силе стресс. Понимаешь? Тот же уровень потрясения, что и в первый раз. Только в обратную сторону. Это как... как вода, которая выплеснулась из стакана. Чтобы она запрыгнула обратно, нужно землетрясение. Но я тебе этого не позволю. Она посмотрела на него — серьёзно, без тени игры: — Я не допущу, чтобы ты снова пережил такой стресс. Никогда. Слышишь? Пока я рядом, никто не сделает тебе настолько больно, чтобы ты... исчез. Ты застрял здесь, Наото-кун. Навсегда. Я гарантирую это с вероятностью, стремящейся к ста процентам. Потому что я лично прослежу. Она убрала телефон и улыбнулась своей обычной, уже не пугающей его улыбкой: — Так что можешь расслабиться и выиграть мне этого кота. Кот покорился с четвёртой попытки. Хаясэ прижала плюшевую тушку к груди и объявила, что назовёт его «Сэмпай-младший». Наото попытался протестовать, но был проигнорирован. Они двинулись дальше по галерее. Проходя мимо витрины с одеждой, Хаясэ вдруг указала на манекен: — О! Помнишь, как ты в прошлом году помог мне выбрать платье для школьного бала? — Школьного бала? У нас не было... — В этом мире — был, — отрезала она. — Ты тогда сказал, что голубой цвет мне не идёт, и оказался абсолютно прав. Я купила красное и была королевой вечера. А ты стоял в углу, держал в руках бокал с соком и выглядел так, будто тебя заставили прийти силой. Но когда я подошла и пригласила тебя танцевать, ты не отказался. Наото моргнул. Образ был настолько ярким, что на секунду ему показалось — он действительно помнит это. Красное платье. Сок в пластиковом стаканчике. Её протянутая рука. — Я... танцевал? — Как медведь, — хихикнула Хаясэ. — Но это было мило. У входа в кинотеатр их ждал выбор. Афиши пестрели блокбастерами, ужасами, романтическими комедиями. — На что пойдём? — спросил Наото. — На ту самую романтическую драму, — Хаясэ указала на постер с целующейся парой на фоне заката. — В этом мире у нас традиция: мы смотрим все романтические фильмы, и ты каждый раз говоришь, что это «сопливая чушь», а сам украдкой вытираешь глаза в конце. — Я... я такого не делаю! — Делаешь. Ещё как делаешь. Но я никому не рассказываю. Это наш секрет. Она купила билеты и попкорн, и они устроились в полупустом зале. Свет погас, начались трейлеры. Но Наото не смотрел на экран. В его голове, пока шли какие-то взрывы и погони в рекламе, крутилось совсем другое. Что-то в ней было слишком знакомое. Не в плохом смысле — в хорошем. В том, как она смеялась, когда он проигрывал автомату. В том, как она поправила ему воротник перед входом в кино — совершенно машинально, будто делала это сотню раз. В том, как она пахла — тот же самый запах, что и у той Нагаторо. Тот же шампунь? Те же духи? И эта её манера — внезапно становиться серьёзной, когда он меньше всего ожидает. Та Нагаторо тоже так делала. Сначала дразнила, потом вдруг смотрела странным, долгим взглядом, значение которого он никогда не мог разгадать. «А что, если... — мысль заскреблась на задворках сознания. — Что, если это всё — один огромный, затянувшийся розыгрыш? Что, если она притворяется? Играет роль, чтобы... чтобы что?» Он посмотрел на неё. Хаясэ сидела рядом, поглощённая началом фильма, и её профиль в полумраке зала был прекрасен. Она чувствовала его взгляд и повернулась, улыбнувшись краешком губ: — Ты не смотришь на экран, Наото-кун. — Я смотрю на тебя. Его ответ прозвучал неожиданно твёрдо. Хаясэ чуть покраснела и отвернулась к экрану, но её улыбка стала шире. А в голове Наото зрел план. «Финальная проверка. Последняя. Если она — та Нагаторо, если это всё спектакль, то у неё нет смысла врать дальше. Чего она добивается? Чтобы я... чтобы я признался ей? Чтобы я раскрылся полностью, а потом она рассмеётся мне в лицо? Это высшая ступень розыгрыша. Добиться от жалкого семпая признания в любви и уничтожить его окончательно». Он смотрел на экран, не видя ровным счётом ничего из того, что там происходило. Героиня плакала, герой бежал под дождём, играла грустная музыка — всё мимо. «Если я сейчас признаюсь — и она засмеётся... это конец. Это будет значить, что я был прав. Что весь этот "другой мир" — жестокая, изощрённая ложь. И тогда мне незачем будет оставаться. Ни в этом мире, ни в каком другом». Он сглотнул. «Но если нет... если она не засмеётся... тогда... тогда это правда. Тогда она действительно ангел из другого мира. И тогда я...» Фильм закончился. Он так и не понял, о чём он был. Зал начал пустеть, а Хаясэ потягивалась в кресле, разминая затёкшие плечи: — Ну что, опять плакал? Признавайся! — Хаясэ, — его голос прозвучал глухо. — Я должен тебе кое-что сказать. Она замерла, уловив перемену в его тоне. В зале почти никого не осталось — только они двое на заднем ряду, и экран, показывающий финальные титры. — Что такое, Наото-кун? Он повернулся к ней всем корпусом. Его руки дрожали, сердце колотилось где-то в горле, но голос — голос был ровным и серьёзным. Таким она его никогда не слышала. — Я люблю тебя. В зале повисла тишина. Даже музыка из титров, казалось, стала тише. Хаясэ смотрела на него, широко распахнув глаза. Её губы приоткрылись, но ни звука не сорвалось. — Я люблю тебя, Хаясэ, — повторил он. — Я не знаю, тот ли я Наото, которого ты знала в этом мире. Я не знаю, сколько ещё продлится это всё — день, месяц, вечность. Но я знаю точно: я люблю тебя. Ту, которая читала мне мангу. Ту, которая проверяла температуру чая дурацким термометром. Ту, которая положила мою голову себе на колени. Ту, которая целовала меня в макушку. Я люблю тебя. И если... если это всё... Он запнулся. Его голос всё-таки дрогнул: — Если это всё розыгрыш... если ты та, другая, и ты сейчас засмеёшься... я пойму. Я приму. Я просто исчезну, и ты больше никогда... Он не договорил. Потому что Хаясэ подалась вперёд, взяла его лицо в свои ладони — такие тёплые, такие знакомые — и поцеловала его в губы. Мир остановился. Экран всё ещё показывал титры, где-то гудели кондиционеры, дверь зала хлопала, впуская и выпуская редких зрителей. Но всё это было где-то там, снаружи. А здесь, в темноте заднего ряда, Хаясэ целовала его — мягко, несмело, словно в первый раз. Потому что это и был первый раз. Первый настоящий поцелуй. Когда она отстранилась, её глаза блестели. Она не смеялась. Она не улыбалась своей хитрой улыбкой. Она смотрела на него так, словно он был чем-то невероятно хрупким и невероятно ценным одновременно. — Наото-кун, — прошептала она, и её голос был влажным от подступающих слёз. — Это не розыгрыш. Я не смеюсь. Я никогда... никогда не буду смеяться над этим. Он выдохнул. Весь страх, всё напряжение, копившееся месяцами, вышло с этим выдохом. Хаясэ всё ещё держала его лицо в ладонях, и её большие пальцы гладили его скулы. — Ты... ты не она? — прошептал он. — Ты правда не та Нагаторо? На секунду — на одну мучительную секунду — в её глазах мелькнуло что-то. Боль? Вина? Сожаление? Но она смахнула это мгновение и ответила: — Я — Хаясэ. Твоя Хаясэ. И я... я тоже тебя люблю, Наото-кун. Она сказала это. Сказала вслух. И это была чистейшая правда. Единственная правда, которая имела значение. В зале зажгли свет. Уборщик с ведром неловко кашлянул, давая понять, что сеанс окончен. Они рассмеялись — оба, одновременно, над неловкостью момента. Хаясэ взяла его за руку и потянула к выходу, прихватив забытого в кресле «Сэмпая-младшего». В фойе кинотеатра она вдруг остановилась и посмотрела на него сияющими глазами: — Ты только что признался мне в любви в кинотеатре. В торговом центре. В субботу. Знаешь, что это значит? — Ч-что? — Ты всё-таки романтик, Наото-кун. Настоящий, безнадёжный романтик. Это зафиксировано, я свидетель. — Ты единственный свидетель... — Самый важный, — отрезала она. — Единственный, кто нужен. И она снова его поцеловала — на этот раз быстро, украдкой, в уголок губ, прямо посреди фойе, где ходили люди. — Пойдём, — сказала она, подхватывая его под руку. — У нас ещё весь день впереди. И я ещё не доказала тебе, что мы в этом мире вместе смотрели закат с крыши торгового центра. Это традиция, между прочим. — У нас слишком много традиций, — заметил Наото, но его губы расплылись в улыбке. — Я не успеваю запоминать. — Ничего, — Хаясэ подмигнула. — Я буду напоминать. У нас целая вечность впереди. Я же тебе сказала: чтобы попасть обратно, нужен такой же стресс. А я этого не допущу. Ты застрял здесь навсегда. И он впервые за долгое, очень долгое время подумал: «Хорошо. Пусть так и будет».