OLDER THAN ETERNITY

      Воздух в кабинете Владыки Багрового Предела был густым и тяжёлым, как бархат, пропитанный грехом. Он пах не серой, нет — священные тексты лгали с изяществом, достойным самих демонов. Здесь царили ароматы старого, почти окаменевшего дерева, горячего воска, что стекал по канделябрам подобно слезам, и тлеющих благовоний, чей дым вился ленивыми змеями. Но под всем этим скрывался ещё один запах — тонкий, металлический, острый, как привкус крови на языке, пролитой так давно, что её источник стёрся из памяти веков.       Аэриэль Таэхион замер посреди комнаты, живая статуя из небесного золота и упрямства. Шесть крыльев, каждое перо которых было отлито из чистого рассвета, были плотно сложены за спиной, словно щит. Венценосная корона исчезла с его головы — он не помнил, в какой момент она соскользнула, возможно, ещё в коридорах, ведущих сюда, — и без её привычной тяжести парень чувствовал себя странно обнажённым, почти уязвимым. Почти.       За массивным столом из обсидиана, чья поверхность поглощала свет, восседал Астарот Чонгук. Тёмные, как сама бездна, крылья растекались за спинкой кресла, живые тени в полумраке. Изогнутые рога, отполированные до зеркального блеска, ловили тусклые отблески пламени свечей. Мужчина что-то выводил на пергаменте, и скрип острого пера по сухой коже был единственным звуком, нарушавшим гнетущую тишину. Он не поднимал глаз, словно присутствие ангела было не более значимым, чем жужжание мотылька у огня.       — Ты звал меня, — голос прорезал тишину, ровный и холодный, но под этой ледяной коркой уже закипало предвкушение, обжигая горло.       — Звал.       Чонгук с едва уловимой ленцой отложил перо. Наконец, он поднял взгляд — и парень физически ощутил, как эти глаза, цвета застывшей лавы, прошлись по его телу. Не просто посмотрели, а коснулись, взвесили, оценили. Словно невидимая ладонь скользнула по шее, груди, бёдрам, заставляя кожу покрыться мурашками.       — Подойди.       Приказ был тихим, почти шёпотом, но обладал весом падающей горы. Ангел сделал шаг. Потом ещё один. Холодный камень пола обжигал босые ступни — даже не заметил, когда лишился обуви, — и каждый шаг отдавался мелкой, нервной дрожью в икрах, поднимаясь всё выше.       — Ближе.       Таэхион остановился у самого края стола, так близко, что мог бы коснуться чернильницы, если бы осмелился. Чонгук откинулся в кресле, поза источала хищную грацию — расслабленную, но готовую к мгновенному, смертоносному броску. Он наблюдал за племянником с ленивым любопытством, как учёный за редким, трепещущим в банке насекомым.       — Я слышал твои мысли сегодня утром, — произнёс мужчина, низкий голос вибрировал в воздухе, проникая под кожу. — Ты стоял у алтаря, окружённый своими беззубыми божками, и думал обо мне. Представлял, как мои пальцы раздвигают твои ягодицы. Как они входят в тебя.       Золотая кровь в венах Таэхиона вспыхнула, загудев от унизительной правды. Он вскинул подбородок, встречая взгляд демона своим, не менее дерзким.       — Я всегда думаю о тебе, — ответил парень, и в голосе прорезался сарказм, острый, как осколок стекла. — Это ведь твоё любимое развлечение — вторгаться в чужие мысли, не так ли? Особенно в мои. Неужели в Аду стало так скучно?       Уголок губ Чонгука дёрнулся в подобии усмешки. Медленно поднялся, обходя стол. Разница в их размерах стала почти оскорбительной. Владыка Бездны нависал над ним, закрывая собой свет свечей, отбрасывая на ангела свою тень.       — Я вторгаюсь, потому что ты оставляешь дверь нараспашку, мой маленький серафим, — пророкотал, рука легла на плечо Таэхиона, пальцы сжались на тонкой ткани туники с собственнической силой. — Ты кричишь моё имя в своей голове так громко, что его слышно даже в самых глубоких кругах Преисподней. Ты сам приглашаешь меня.       Владыка Багрового Предела выпрямился во весь свой внушительный рост, и Таэхиону пришлось вскинуть голову, чувствуя, как напряглись жилы на шее. В этот момент особенно остро ощутил хрупкость собственных костей под тонкой кожей, хрупкость своего естества рядом с этой глыбой первозданной тьмы. Каждый дюйм его тела кричал о разнице в их силе, в их самой сути.       Шаги были беззвучны, как поступь хищника, выслеживающего добычу. Он замер за спиной племянника, и волна жара, исходящая от чужого тела, окутала серафима плотнее любого объятия. Горячее дыхание коснулось чувствительной кожи у основания черепа, и все шесть белоснежных крыльев парня предательски дрогнули, рассыпав по полу несколько перьев, похожих на снежинки в этом царстве вечного сумрака. Он стиснул зубы, проклиная собственное тело за столь явную реакцию.       — Ты ведь понимаешь, для чего я тебя позвал? — голос Астарота был низким, бархатным рокотом, вибрирующим где-то в глубине грудной клетки, проникающим под рёбра и заставляющим сердце сбиваться с ритма.       — Было бы верхом глупости не догадаться, — с напускным безразличием бросил Таэхион, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Твои приглашения редко предполагают светские беседы за чашкой амброзии.       Лёгкий, почти неслышный смешок коснулся уха.       — Тогда избавь меня от этой мишуры.       Приказ был отдан ровным тоном, но в нём звенела сталь, не терпящая возражений. Венценосный Серафим не стал испытывать терпение дяди. Пальцы, чуть подрагивая, распустили золотые застёжки на плечах. Лёгкая небесная туника, сотканная из лунного света и звёздной пыли, соскользнула с плеч и бесшумно опала к его ногам, оставшись лежать у щиколоток светящимся облаком.       Обнажённый, он стоял посреди кабинета, залитого багровыми отсветами от тлеющих в камине углей. Кожа, неестественно бледная в этом мрачном месте, казалась выточенной из слоновой кóсти и отливала перламутром. Чонгук не двигался. Не прикасался. Просто смотрел — изучающе, голодно, словно ценитель, разглядывающий редчайшее произведение искусства перед тем, как заявить на него свои права. И этот взгляд, тяжёлый и осязаемый, скользил по телу парня, заставляя кожу покрываться мурашками и гореть так, словно её касались раскалённые угли.       — На колени, — прозвучал следующий приказ, тихий, но режущий тишину, как клинок.       Таэхион подчинился. Холодный, отполированный до зеркального блеска камень пола впился в коленные чашечки, и острая, ноющая боль стала спасением в этом удушающем мареве ожидания. Она отрезвляла, не давая сознанию утонуть в предвкушении.       Мужчина вернулся в своё кресло, утонув в глубоких тенях. Движения были медленными, нарочито ленивыми, полными осознания собственной власти. Он неспешно распустил шнуровку на своих тёмных одеждах, и из плотной ткани высвободился член — тёмный, массивный, уже налившийся силой и жаром, пульсирующий в такт биению демонического сердца.       — В рот, — бросил, откидываясь на спинку кресла. — И наслаждайся процессом. Постарайся, чтобы и я насладился.       Серафим подался вперёд, опираясь ладонями о холодный пол. Губы, мягкие и чуть припухшие, осторожно коснулись бархатистой, горячей головки. Он услышал, как над ним резко, сдавленно выдохнули. Это был звук чистого, неприкрытого удовольствия, и заставило что-то внутри Таэхиона сладко сжаться.       Он принял его в себя. Медленно, дюйм за дюймом, чувствуя, как растягиваются мышцы челюсти до грани лёгкой, приятной боли. Вкус демона заполнил рот — терпкий, солёный, с привкусом мускуса и чего-то древнего, тёмного, как сама Бездна, откуда был родом. Это был вкус власти, греха и абсолютного обладания.       — Да, — выдохнул Чонгук, голос стал хриплым, сбитым. — Вот так, мой маленький ангел. Именно так.       Тяжёлая, как расплавленное золото, ладонь опустилась на затылок племянника. Пальцы не толкали, нет — они властно утверждали своё присутствие, вплетаясь в шелковистые пряди светлых волос. Это был жест абсолютного контроля, молчаливый приказ, от которого по ангельской спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего со страхом. Под этим весом Аэриэль начал движение.       Медленно, почти ритуально, скользил вверх и вниз по плоти, чувствуя, как гладкая, тугая головка упирается в самое основание горла. Каждый глоток давался с трудом, но парень не останавливался, послушно принимая в себя всю мощь и жар Архидемона.       — А ты способный ученик, — бархатный рокот, вибрирующий в самой груди мужчины, заставил воздух в кабинете потяжелеть. — Мой маленький серафим так быстро учится покорности.       В ответ из горла Таэхиона вырвался сдавленный, рваный звук — не то протестующий рык, не то униженный стон. Уголки губ Чонгука изогнулись в хищной, довольной усмешке. Видел, как под ресницами племянника сверкнула искра небесного огня — чистое, незамутнённое упрямство.       — Что, не нравится, когда тебя называют послушным? — промурлыкал демон, чуть сжимая пальцы на ангельском затылке. — Предпочитаешь дерзить? Не волнуйся, сегодня у тебя будет возможность побыть и тем, и другим.       Он не дал Таэхиону и шанса на ответ. Мощные бёдра качнулись вперёд — раз, второй, — вбивая член глубже, вышибая из лёгких парня весь воздух. Ангел поперхнулся, глаза на миг расширились от шока, но не отстранился, вцепившись пальцами в тёмную ткань брюк дяди. Собственная плоть наследника, давно забытая и заброшенная, болезненно напряглась, отзываясь на унизительное, но такое желанное ощущение.       — Глубже, — приказ прозвучал тихо, но не допускал возражений.       И Таэхион подчинился. Расслабил горло, принимая в себя ещё больше, до предела, до сладкой боли. Мышцы гортани судорожно сжались вокруг демонической плоти, и из груди Чонгука вырвался низкий, утробный рык чистого удовольствия.       — Вот так… Идеально.       Время потеряло свои очертания, растворяясь в тягучем, гипнотическом ритме. Таэхион на коленях, Чонгук — несокрушимой скалой над ним. Движения мужчины стали размеренными, глубокими, словно выбивал из ангела остатки воли, заменяя их своей. Челюсть парня свело от напряжения, колени горели огнём от соприкосновения с холодным мрамором, а собственное возбуждение превратилось в пытку, острую и мучительную. Он был на грани, балансируя между унижением и экстазом, и эта двойственность сводила с ума.       И в этот самый момент, на пике напряжения, раздался стук.       Три чётких, уверенных удара в массивную дверь из чёрного дерева.       Ангел замер, как пойманный зверь, инстинктивно дёрнувшись назад, но рука Чонгука на затылке превратилась в стальной капкан. Не позволил ему даже на миллиметр отстраниться, удерживая на месте, прикованным к источнику своего позора и наслаждения.       — Продолжай, — прошептал демон. — И не смей издать ни звука.       — Владыка Астарот, — донёсся из-за двери приглушённый, но настойчивый голос одного из советников, демона по имени Люциус. — Прибыли с отчётом о границе Багрового Предела. Вы приказали доложить немедленно.       В глазах плеснулся ужас, смешанный с извращённым восторгом. Он посмотрел на дядю снизу вверх, и в этом взгляде читалась безмолвная мольба. Но Чонгук лишь усмехнулся, глядя не на него, а на дверь.       — Пусть войдут.       Взгляд Таэхиона метнулся к двери, зрачки сузились до крошечных точек чистого ужаса. Парень дёрнулся, инстинктивно пытаясь вырваться из плена под массивным столом, но стальная хватка на затылке не позволила даже приподнять голову. Пальцы Чонгука, сильные и безжалостные, впились в волосы у самого основания черепа, пригвождая к месту.       — Ты ведь не глухой, Аэриэль, — пророкотал демон, голос — низкий, бархатный шёпот, предназначенный только для ангельских ушей. — Рот держишь на моём члене. И ни единого движения. Понял?       Дверь, скрипнув тяжелыми коваными петлями, распахнулась.       Таэхион судорожно зажмурился, ресницы затрепетали, словно крылья подстреленной птицы. Сердце в груди забилось в бешеном, рваном ритме — неровный, панический стук, который, казалось, отдавался эхом от каменных стен тронного зала. Он был в ловушке. Заперт в тесном пространстве под столом своего дяди, с губами, растянутыми вокруг его массивной, набухшей плоти. Одна лишь мысль об этом — о позорном, унизительном разоблачении, о ледяном прикосновении чужих взглядов — заставила собственный член болезненно напрячься и запульсировать. Это был ядовитый коктейль из страха и запретного, грязного возбуждения.       — Докладывайте, — голос Чонгука прозвучал над головой, идеально ровный и властный. Ни тени волнения, ни намёка на то, что под столом, прижавшись к ногам, прячется наследник небесного престола.       Тяжёлые шаги заскрипели по каменному полу. В тронный зал вошли двое — Таэхион узнал их по голосам. Лорд Мальфас, хриплый и резкий, и баронесса Лилит, чей голос сочился ядом и лестью. Советники.       Они говорили о чём-то важном, о чём-то, что касалось судеб целых легионов. О прорывах на границах, о дерзких нарушителях из других миров, о нестабильных разломах в самой ткани реальности. Таэхион не улавливал и половины. Весь мир сузился до точки. До ощущения горячей, твёрдой плоти, упирающейся в нёбо. До запаха мускуса и первобытной силы. До необходимости дышать носом, тихо и размеренно, чтобы не выдать себя ни единым всхлипом.       Член Чонгука был раскалённым железом во рту. Живым, пульсирующим. Парень чувствовал, как под языком подрагивает вена, выдавая истинное состояние мужчины. Архидемон не был так спокоен, как пытался показать. Тело предательски отзывалось на риск, на эту опасную, извращённую игру.       — …и северные легионы несут потери, Владыка. Они запрашивают подкрепление, — закончил Мальфас свой доклад, в голосе слышалось неприкрытое беспокойство.       Таэхион почувствовал, как Чонгук слегка сжал бёдра, и член дёрнулся глубже, коснувшись самого горла. Ангел подавил рвотный позыв, в глазах потемнело от нехватки воздуха и унижения.       — Я рассмотрю прошение, — ответил Архидемон всё тем же ледяным тоном. — Оставьте свитки на столе. Можете идти.       Послышался шорох пергамента, затем удаляющиеся шаги. Дверь с глухим стуком закрылась, отрезая их от остального мира. Тишина, что наступила после, казалась оглушительной, вязкой, как смола.       Грубая рука вцепилась в светлые волосы. Резкий рывок — и мир для Таэхиона перевернулся. Его выдернули из-под массивного стола из обсидиана, заставив больно удариться коленями о полированный пол. Воздух со свистом вырвался из легких.       — На стол, — пророкотал голос, подобный движению тектонических плит. — Лицом вниз. Немедленно.       Владыка Багрового Предела не повторял приказов дважды.       Подчиняясь, парень переполз на черную каменную поверхность, ощущая могильный холод всем телом. Щека прижалась к гладкому, испещренному алыми прожилками камню, похожему на застывшую кровь древнего бога. Шесть крыльев, смятые и растрепанные, бессильно распластались по сторонам, словно у подстреленной птицы. Зад, вызывающе приподнятый, стал единственным, что имело значение в этом застывшем, как в янтаре, моменте.       Чонгук не спешил. Он наслаждался картиной: белоснежное совершенство, оскверненное волей на черном алтаре власти. Мужчина провел одним когтем вдоль позвоночника ангела, от шеи до самого копчика, заставляя кожу подрагивать и покрываться мурашками. Затем палец очертил сжатое колечко мышц. Таэхион коротко, судорожно вскрикнул, впиваясь ногтями в столешницу.       — Ты был на удивление хорош, птенчик, — произнес Архидемон, и в голосе клокотало низкое, животное желание, смешанное с толикой насмешливого одобрения. — Ни единого писка, пока мои вассалы обсуждали свои ничтожные дела прямо над твоей головой. Ты заслужил награду.       Парень ожидал привычной, долгой подготовки, унизительной и одновременно возбуждающей. Но ее не последовало. Вместо этого до слуха донесся тихий, влажный звук откупориваемого флакона и скользкий шелест. А затем твердая, горячая головка члена уперлась в сжатый вход, требуя впустить.       — Не смей сжиматься, Аэриэль. Прими меня.

Он вошел.

Одним сокрушительным, разрывающим движением. До самого основания.

      Крик, вырвавшийся из горла Таэхиона, был не столько от боли — хотя она была, острая, сладкая, пронзающая насквозь, — сколько от ошеломляющего, всепоглощающего ощущения наполненности. Чувство, будто раскололи надвое, заполнили до предела чем-то огромным, инородным, правильным. Пальцы скребли по камню, оставляя белые царапины. Мир сузился до этого вторжения, до пульсирующей плоти внутри.       — Ты чувствуешь меня? — Чонгук навалился сверху, широкая грудь вдавила ангела в стол, лишая возможности вздохнуть полной грудью. Горячее дыхание коснулось уха, а губы почти впились в нежную кожу. — Ты ощущаешь, как глубоко я в тебе? Как я касаюсь самой твоей сути?       — Да... — это был не ответ, а стон, выдох, признание полного поражения. — Да, да...       — Ты будешь держать меня внутри. Не шевелясь. Пока я не позволю. Понял меня, мое небесное сокровище?

И замер.

      Наступила абсолютная, мучительная неподвижность.       Член внутри Таэхиона жил своей жизнью — пульсировал жаром, набухал, казалось, становясь еще больше. Ангел чувствовал, как собственное тело отчаянно подстраивается под эту новую форму, как внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг демона в беззвучной, отчаянной мольбе о движении, о трении, о чем угодно, что могло бы разрядить это невыносимое напряжение.       — Хочешь двигаться? — бархатный шепот Чонгука был чистым ядом, проникающим под кожу. В нем слышалась откровенная издевка.       — Да, умоляю...       — Нет.       Тихий всхлип сорвался с губ ангела. Это было хуже любой пытки. Находиться на грани, чувствовать обещание взрыва и быть прикованным к неподвижности.       — Пожалуйста, дядя... я не могу... это слишком...       В ответ — лишь низкий, гортанный смешок, вибрирующий через их соприкасающиеся тела.       — Можешь. Ты ведь у нас сильный мальчик. Терпи. И наслаждайся тем, как я тебя ломаю.       Время застыло, превратившись в густой, тягучий сироп, в котором тонула каждая секунда. В этой вязкой вечности Таэхион ощущал всё с невыносимой, болезненной остротой. Чувствовал, как пульсирует каждая вена на плоти, заполнившей до предела. Как тяжёлые, размеренные удары сердца Чонгука — глухие раскаты далёкой грозы — отдавались в самых недрах, там, где тела стали единым целым.       — Пожалуйста... — выдохнул парень, и слово это было не мольбой, а последней нитью, за которую цеплялось сознание. — Я прошу тебя...       Голос Владыки прозвучал прямо над ухом, низкий, с нотками тёмного бархата и едва сдерживаемой власти.       — Уже лучше.       И Чонгук начал движение. Неспешно, почти лениво, он подался назад, почти полностью покидая истерзанное тело, лишь для того, чтобы в следующий миг вновь вонзиться в него до самого основания. Таэхион судорожно втянул воздух, и тихий стон сорвался с губ, мгновенно перерастая в крик, когда мужчина сменил угол, член с силой врезался в тот самый нервный узел глубоко внутри — то сокровенное место, которое демон обнаружил в прошлый раз, и с тех пор безжалостно терзал.       — Здесь? — вопрос прозвучал не как любопытство, а как утверждение. Констатация факта, что он знает тело своего племянника лучше, чем тот сам.       — Да... да, там... — слова превратились в бессвязный лепет.       Архидемон толкнулся снова — и снова — и снова. Каждый удар был точным, выверенным, заставляя Таэхиона забыть, как говорить. Тело выгибалось в конвульсиях, подобно натянутой до предела тетиве. Шесть белоснежных крыльев за спиной трепетали в агонии, их перья хаотично бились о каменный алтарь. Пальцы парня скребли по холодной поверхности, оставляя тонкие, светящиеся золотом царапины — последние следы божественной сути в этом царстве греха.       — Ты мой, — прорычал Чонгук, голос был подобен скрежету сдвигающихся тектонических плит. Он вколачивался в податливое тело, словно кузнец, выковывающий из ангельского металла нечто новое, тёмное и принадлежащее лишь ему. — Ты принадлежишь мне. Каждая твоя клетка, каждый твой вздох.       — Твой... — сумел выдохнуть Венценосный Серафим, чувствуя, как воля крошится в пыль. — Твой, только твой...       Ощутил, как по венам разливается предчувствие разрядки — но это было нечто иное. Не тот привычный, резкий пик удовольствия. Это было глубже, темнее, словно волна, поднимающаяся из самых недр его существа. Член пульсировал внизу живота, но не твердел для извержения. Вместо этого всё давление, всё напряжение скапливалось внутри, там, где раскалённая плоть Чонгука раз за разом вбивалась в его простату, высекая искры мучительного экстаза.       — Я... что-то... — он не мог подобрать слов, разум плавился. — Что-то происходит...       — Кончай, — приказал Чонгук, голос не терпел возражений. — Кончай для меня, Аэриэль. Сейчас.       И Таэхион подчинился.       Но это не было похоже ни на что, пережитое им ранее. Тело сжалось вокруг демонического члена в спазмах такой силы, что казалось, будто позвоночник вот-вот сломается. Это было глубже, мучительнее, острее всего, что когда-либо испытывал. Его плоть осталась сухой — ни единой капли, — но оргазм пронёсся по нему сокрушительной волной, выбивая воздух из лёгких и свет из глаз, оставляя после себя лишь слепящую белую пустоту.       Он кричал. Голос сорвался, превратившись в хриплый, животный вопль. Крылья в беспорядочном ритме молотили по каменному столу, поднимая в воздух облачка золотой пыльцы.       Чонгук не останавливался.       Продолжал двигаться сквозь пик оргазма Таэхиона — сквозь судороги, сквозь крики, — и ангел с ужасом и извращённым восторгом осознал, что демон даже не приблизился к финалу.       Он только начал.       — Ты всерьёз решил, что это конец? — обжигающий шёпот Чонгука впился в кожу у основания шеи, заставив перья на сложенных крыльях Таэхиона нервно вздрогнуть. — Я ещё даже не приступал к тебе, мой маленький, заблудший серафим.       Вместо слёз из груди парня вырвался сухой, рваный всхлип — звук лопнувшей струны, неспособной выдержать натяжение чувств, что разрывали изнутри. Воздух в лёгких превратился в раскалённый песок.       — Прошу…       — Что именно? — Владыка Багрового Предела вышел из него одним резким, опустошающим движением, оставляя после себя звенящую пустоту и холод. Безжалостные руки перевернули лёгкое тело ангела на спину, впечатывая в полированную поверхность стола. — Сформулируй своё желание, Аэриэль. Чётко.       Шестикрылый ангел смотрел на него снизу вверх, и весь мир сузился до этой одной фигуры, заслонившей собой своды кабинета. Изогнутые, словно выкованные из обсидиана рога, пронзали полумрак. Глаза горели неистовым, собственническим огнём. А за спиной мужчины медленно шевелились огромные кожистые крылья, похожие на тени древних хищников, что вот-вот сомкнутся, поглощая последний свет. В этот миг Таэхион осознал с пугающей ясностью: он погиб. Безвозвратно. Он никогда больше не сможет желать рая, света или спасения. Только эту тьму. Только его.       — Трахни меня, — сорвалось с искусанных губ едва слышным, но отчётливым шёпотом. — Снова. Умоляю.       Уголки губ Чонгука медленно поползли вверх, обнажая клыки в улыбке, от которой у смертных стыла бы кровь. Улыбке хищника, загнавшего самую желанную добычу.       — Какой послушный мальчик.       Вошёл снова — единым сокрушительным движением, выбивая из ангельских лёгких остатки воздуха. На этот раз не было ни намёка на медлительность, ни единой паузы для вдоха. Лишь жёсткий, первобытный ритм, сотрясавший массивный стол под ними, заставляя скрипеть в такт движениям. Древние фолианты и пергаменты срывались с края, разлетаясь по каменному полу безмолвными птицами. Чернильница опрокинулась, и тёмное перо, звякнув, покатилось в тень. Где-то в дальнем углу с грохотом рухнул тяжёлый канделябр, и тени на стенах заплясали в диком, исступлённом танце, вторя их телам.       Таэхион отчаянно обхватил мощный торс демона ногами, притягивая его ближе, требуя войти глубже, словно пытался слиться с ним воедино. Ногти, острые, как осколки звёзд, впивались в широкие плечи мужчины, оставляя багровые борозды на тёмной коже. Ловил губы Чонгука в голодных, рваных поцелуях, полных вкуса крови и отчаяния.       — Я хочу снова… — прошептал парень, изгибаясь всем телом навстречу очередному толчку, чувствуя, как под кожей собирается волна предвкушения, готовая взорваться. — Позволь мне.       — Нет.       Одно слово. Холодное, как лезвие гильотины. Ударило наотмашь — и одновременно стало самой извращённой, самой желанной лаской.       — Ты будешь ждать моего приказа, — голос Архидемона стал ниже, глубже, вибрируя в самой груди Таэхиона, пока толчки становились всё быстрее, всё безжалостнее. — Ты будешь лежать здесь, на моём столе, и принимать всё, что я тебе даю. Ровно до тех пор, пока не решу, что ты заслужил право на крупицу удовольствия.       — Пожалуйста… — это был уже не крик, а тихий стон агонии и восторга.       — Молчи. И бери.       Таэхион замолчал. Тело стало алтарём, на котором приносили в жертву его волю, его гордость, его свет.       И он принимал. Каждый удар. Каждое движение. Каждую вспышку боли, переплетённую с немыслимым наслаждением. Принимал, растворяясь в этой сладкой, губительной тьме.

***

      Время утратило свои очертания, расплавилось в тягучем, багровом мареве, сотканном из стонов и скрежета когтей по камню. Часы, дни, а может, и целая вечность — для ангела всё это слилось в единый, непрерывный акт падения. Тело, некогда храм света, стало полем битвы, где наслаждение и агония сплелись в такой тугой узел, что разделить их было уже невозможно. Каждый нерв гудел, натянутый до предела, отзываясь на пульсацию чужой плоти глубоко внутри — там, где Владыка утверждал свою власть.       Архидемон брал с яростью стихии и точностью палача. На холодном обсидиановом столе, где карты миров сменялись отпечатками ангельских крыльев. На шкурах неведомых тварей, брошенных на пол, их мех впитывал пот и слёзы. У стены, испещрённой древними, богохульными рунами, что, казалось, светились ярче от каждого толчка. И всякий раз, когда Таэхион думал, что это предел, что истерзанное тело вот-вот рассыплется сияющей пылью, мужчина лишь менял угол, находя новые, немыслимые глубины. И парень выдерживал. Ломался, но выдерживал.       — Ещё не наигрался, пташка? — Голос Чонгука, низкий и вибрирующий, как струна контрабаса, прорезал туман в сознании ангела. — Готов кончить для меня?       Таэхион стоял на коленях перед троном своего мучителя. Горячий, твёрдый член демона заполнял рот, и в затуманенных глазах парня отражались языки пламени из жаровен. Он поднял взгляд, полный отчаянной мольбы и тёмного вызова.       — Да, — слова едва прорвались сквозь хрип. — Умоляю… позволь мне.       Усмешка тронула губы Астарота. Одним движением, в котором не было и намёка на усилие, поднял лёгкое тело племянника, прижал к себе и, не давая опомниться, вошёл в него снова, сокрушительно.       Три размашистых, рваных толчка, каждый из которых выбивал из лёгких воздух и заставлял звёзды взрываться за веками.       Крик, который должен был принадлежать серафиму, превратился в животный вопль. Освобождение пронзило тело электрическим разрядом, выгибая спину до хруста в позвонках. Мир раскололся на мириады ослепительных осколков.       И Чонгук последовал за ним, изливаясь внутрь с глухим, гортанным рыком. Горячее, обжигающее семя заполнило ангела до краёв, и Таэхион ощутил, как липкие капли потекли по внутренней стороне бёдер, когда демон наконец покинул истерзанное тело.       — Ты… — начал парень, но голос оборвался, превратившись в сиплый шёпот.       Мужчина подхватил его на руки, словно драгоценную, но сломанную куклу. Огромные, тёмные, как сама бездна, крылья сомкнулись вокруг них, создавая кокон из тени и запаха серы.       — Какой же ты дерзкий, мой маленький серафим, — пророкотал демон, дыхание опалило кожу на шее. — И до чего же ты мой.       Изломанная, обессиленная, но до странного счастливая улыбка тронула губы Таэхиона. Он приоткрыл глаза, в их небесной синеве плескалась тьма.       — Слова — это просто ветер, дядя, — с едким сарказмом прошептал он. — Докажи.       Низкий, бархатный смех Чонгука заставил вибрировать грудную клетку ангела. Владыка Бездны впился в его губы поцелуем — голодным, собственническим, не оставляющим сомнений. И сквозь пелену истомы Таэхион с ужасом и тайным восторгом почувствовал, как у бедра снова начинает медленно, неумолимо твердеть член демона.       — Доказывать? — прошептал Чонгук ему в губы, отрываясь лишь на мгновение. — Глупый мальчик. Я ещё даже не начинал.       Властные руки Архидемона держали так, будто он был не более чем хрупкой фарфоровой статуэткой, трофеем, добытым в небесной войне. Таэхион ощущал, как собственные крылья, шесть золотых полотен, некогда символ божественной силы, теперь безвольно волочатся по воздуху, словно сломанные веера. Где-то на самом краю сознания, в тумане истомы, пульсировала острая, почти извращенная мысль: он выглядит именно так, как и хотел выглядеть перед ним — сломленным, распахнутым, безраздельно принадлежащим.       — Ты жаждал доказательств, мой маленький серафим, — голос Чонгука вибрировал у самого уха, низкий, как гул тектонического разлома, обещающий землетрясение. — Что ж, ты их получишь. Сполна.       Владыка Багрового Предела двинулся через разгромленный кабинет. Каждый шаг отдавался глухим толчком в теле Таэхиона, хотя их плоть уже не была соединена. Мышцы ангела, натянутые до предела, всё ещё хранили фантомное ощущение чудовищной наполненности, и теперь эта внезапная пустота ощущалась почти как физическая боль, как вырванная из груди часть души. Пальцы парня судорожно сжались на мощном плече мужчины — не в попытке остановить, а в отчаянном желании удержаться, не рассыпаться на мириады золотых искр.       Они миновали массивный стол, где пергаменты смешались с опрокинутыми кубками, проплыли над лужей застывающего воска, похожей на янтарную слезу, пролитую самим мирозданием. Чонгук остановился перед неприметной дверью в дальнем конце кабинета, которую Таэхион раньше и не замечал. Эбеновое дерево, испещренное серебряными рунами, которые слабо пульсировали в полумраке, словно вены, по которым течет жидкий лунный свет.       — Куда ты меня несёшь? — выдохнул парень, и в голосе прозвучало больше любопытства, чем страха.       — Туда, где даже эхо не посмеет нас прервать, — усмехнулся мужчина.       Дверь отворилась без единого скрипа, повинуясь безмолвной воле своего хозяина. За ней оказалось пространство, которое язык не поворачивался назвать спальней. Это было логово. Гнездо хищника, высеченное в самой скале Преисподней. Стены из обсидиана впитывали свет, пол был устлан шкурами невиданных зверей, а в центре возвышалось огромное ложе, застеленное черным шелком, что мерцал, как поверхность нефтяного озера под багровой луной. Единственным источником света служила жаровня в углу, где угли тлели алым, не рождая дыма, но источая густой, пьянящий жар. Запах здесь был плотнее, тяжелее — сандал, мускус и что-то острое, металлическое, до боли личное. Запах самого Чонгука.       Архидемон бережно, почти благоговейно, опустил его на ложе. Прохладный шелк под обнаженной спиной Таэхиона оказался подобен прикосновению ледяной воды, и ангел невольно выгнулся, зашипев от контраста с горячей кожей мужчины. Крылья распластались по ткани — чистое золото на абсолютной черноте. Картина, достойная кисти падшего гения.       — Не двигайся, — приказал Чонгук, не терпя возражений.       Таэхион замер, превратившись в живую статую. Тело все еще сотрясала мелкая дрожь после каскада оргазмов, каждая мышца была натянута, как тетива боевого лука. Молча наблюдал, как демон отступает на шаг, застывая над ним, словно древнее божество над своим алтарем. Изогнутые рога отбрасывали на его лицо хищные тени, а огромные кожистые крылья за спиной медленно складывались и расправлялись — беззвучное, могучее дыхание самой Бездны.       — Ты даже не представляешь, как выглядишь сейчас, — произнес Чонгук, и в голосе звучало темное, собственническое восхищение. — Раскинутый на моем ложе. С моим семенем, что все еще блестит на твоих бедрах, как роса греха. С твоими золотыми крыльями, которые трепещут, словно у пойманного солнечного мотылька.       — Я не мотылек, — губы Таэхиона изогнулись в слабой, дерзкой улыбке. — И я не пойман. Просто отдыхаю.       — Неужели? — в глазах демона вспыхнул опасный огонь.       Шаг ближе. Колено уперлось в край ложа, заставляя шелк натянуться тугой струной. Мужчина наклонился, упираясь руками по обе стороны от головы ангела, и теперь лицо нависало прямо над ним — бездонные темные глаза, полные губы, обещающие и боль, и немыслимое наслаждение, запах дыма и первобытного желания.       — Тогда почему ты не пытаешься улететь, Венценосный Серафим? — прошептал, и его дыхание обожгло губы Таэхиона. — Небеса ведь так близко. Или уже нет?       Дрожащие пальцы, бледные на фоне сумрака, поднялись в воздух. Движение было медленным, почти ритуальным, словно совершал священнодействие. Он коснулся изгиба рога Чонгука — гладкого, отполированного временем и властью, но под этой твердостью пульсировала жизнь, горячая и древняя. Кончики пальцев проследили путь до самого основания, где темная кость врастала в висок мужчины, вплетаясь в его плоть, становясь частью его самого.       — Потому что я именно там, где хочу быть, — голос парня был тихим, но в нем звенела сталь, непоколебимая и острая.       Что-то дрогнуло в лице Архидемона. Всего на мгновение — тонкая трещина в монолитной маске властности, почти незаметный сбой в ритме темного сердца. А затем его рот обрушился на губы Таэхиона, и это был не поцелуй, а клеймо. Заявление о правах, выжженное на душе. Глубокое, жадное, с языком, который вторгался внутрь, не спрашивая разрешения, но находя лишь горячую, отчаянную готовность.       Таэхион застонал, звук был рваным, полным сдавленного восторга. Руки скользнули вверх, цепляясь за широкие плечи мужчины, исследуя рельеф мышц под кожей, добираясь до основания кожистых крыльев. Плоть Чонгука была горячей, как вулканический камень, хранящий в себе жар преисподней. Под пальцами ангела проступили невидимые прежде шрамы — тонкие, серебристые нити, рассекавшие лопатки там, где живая плоть встречалась с перепонками. Свидетельства древней боли, застывшие на коже.       — Откуда это? — прошептал Таэхион, отрываясь от поцелуя, чтобы судорожно глотнуть тяжелый, пахнущий серой и властью воздух.       Взгляд черных глаз Чонгука был долгим, проникающим под кожу, в самые кости. Словно взвешивал, достоин ли этот шестикрылый ангел знать правду.       — От падения, — сказал наконец, и голос был ровным, как поверхность застывшей лавы. — Когда я вырвал себя из Небес.       — Тебе было больно? — вопрос сорвался с губ парня прежде, чем успел обдумать. Глупый, наивный вопрос.       Владыка Багрового Предела усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.       — Мне было… необходимо.       Он не дал Таэхиону спросить что-то еще, пресекая дальнейшие расспросы властным движением. Рука скользнула вниз, между ног ангела, и пальцы — те самые пальцы, что совсем недавно были внутри него, растягивая и подчиняя, — прошлись по все еще влажному, чувствительному бедру. Таэхион зашипел сквозь стиснутые зубы, выгибаясь дугой. Каждое прикосновение было разрядом тока по натянутым до предела нервам.       — Ты такой отзывчивый сейчас, — заметил Чонгук, и в его голосе звучало не сочувствие, а темное, хищное удовлетворение. — Каждое касание для тебя — как удар хлыста.       — Проверяешь, не сломался ли я? — в голосе Таэхиона прорезался сарказм, смешанный с возбуждением.       — Констатирую факт, мой Венценосный Серафим. Ты еще даже не начал ломаться.       Развел ноги Таэхиона в стороны — широко, безжалостно, не оставляя возможности для сопротивления или ложной скромности. Мужчина опустился между ними, и горячее дыхание коснулось нежной кожи на внутренней стороне бедра. Ангел вздрогнул всем телом, словно от ледяного прикосновения, хотя жар, исходящий от демона, мог бы плавить металл. Губы Чонгука прижались к коже — не к члену, не к яичкам, а выше, туда, где бедро переходило в пах, где под тонкой кожей отчаянно бился пульс, выдавая смятение и желание.       — Чонгук… — имя прозвучало как молитва и проклятие одновременно.       — Тш-ш, — пророкотал в ответ, и этот звук, казалось, заставил вибрировать сами кости Таэхиона. — Просто чувствуй.       Влажный, горячий язык Архидемона обвел круг на коже, прямо над пульсирующей жилкой у основания бедра. Движение было медленным, почти ритуальным, и от него по телу Таэхиона прокатилась волна обжигающего жара. Парень до боли в костяшках вцепился в багровый мех под собой, пальцы утонули в густом, шелковистом ворсе, словно пытаясь заземлиться в этом вихре ощущений. Это не было острой болью или привычным жжением — нет, это было нечто иное. Тепло, густое и тягучее, как расплавленное золото, растекалось от точки касания, и каждый судорожный удар сердца гнал эту лаву дальше: вверх по животу, в сдавленную грудь, до самых кончиков подрагивающих белоснежных крыльев.       — Что ты… творишь? — голос сорвался на полустоне. Воздух в легких кончился, украденный этим простым, но всепоглощающим действием.       Чонгук оторвался от кожи, но не поднял головы. Его голос, низкий и бархатный, прозвучал прямо у бедра Таэхиона, заставляя каждую клетку вибрировать в ответ.       — Пробую тебя на вкус. Ты хоть знаешь, что твоя кожа пахнет не просто светом, а чистым, литым золотом? Как драгоценный металл, только что покинувший плавильный котел. Как сокровище, которое можно отлить в любую форму и вечно носить у самого сердца.       Таэхион нервно сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с температурой в покоях.       — Ты говоришь так, будто собираешься меня сожрать. — В голосе прорезались нотки черного юмора, последняя отчаянная попытка защититься сарказмом.       Владыка наконец поднял голову. Глаза, два уголька, тлеющих во мраке, впились в взгляд ангела. В них плескалась такая древняя, хищная тьма, что у парня на мгновение перехватило дыхание.       — А что, если и так? — усмехнулся мужчина, и в этой усмешке было больше обещания, чем угрозы.       Не дожидаясь ответа, Чонгук снова склонился, но на этот раз ниже — к самому паху. Горячий рот властно накрыл уже напряженную до предела плоть Таэхиона. Тот коротко, отрывисто вскрикнул, выгибаясь дугой на алых мехах. Это было слишком. Слишком много. Слишком скоро после всего, что уже произошло между ними. Каждое нервное окончание, и без того истерзанное наслаждением, вспыхнуло с новой, невыносимой силой.       Но Архидемон и не думал останавливаться. Двигался медленно, почти лениво, с наслаждением истинного гурмана, смакуя каждый миллиметр. Язык дразняще обводил чувствительную головку, выписывая круги, которые заставляли Таэхиона извиваться, теряя остатки контроля. Бедра сами собой дернулись вверх, навстречу этому порочному плену.       — Я не могу… — простонал парень, мотая головой из стороны в сторону, разметав по мехам серебристые пряди волос. — Я… не смогу снова кончить…       — Сможешь. — Голос Чонгука был абсолютным, не терпящим возражений.       Тяжелая, горячая ладонь мужчины легла на живот, властно надавливая, прижимая к ложу, лишая всякой возможности к отступлению. Эта фиксация, это ощущение полной беспомощности в сочетании с тем, что творил рот, взорвали сознание Таэхиона. Усталость тела испарилась, смытая новой, яростной волной возбуждения. Бедра начали двигаться сами по себе, инстинктивно, толкаясь вверх, глубже в жар демонического рта, ища забвения.       — Вот так, — голос Чонгука вибрировал, отдаваясь прямо в его плоти, проникая под кожу. — Не проси. Просто бери то, что хочешь.       Горячий, влажный язык Архидемона обвёл чувствительную точку на внутренней стороне бедра, оставляя за собой след, что горел ярче клейма. Медленный, дразнящий круг, от которого по телу Таэхиона прошла судорога. Парень до боли в костяшках вцепился в густой, иссиня-чёрный мех звериной шкуры, брошенной на ложе, пальцы утонули в длинном ворсе, словно пытаясь заземлиться в этом вихре ощущений. Чувство было не острым, не обжигающим — оно растекалось по венам тягучим, расплавленным золотом, и каждый глухой удар сердца гнал эту волну дальше: вверх по животу, в грудь, к самым кончикам трепещущих крыльев.       Венценосный Серафим брал своё. Толкался бёдрами навстречу невидимой грани, снова и снова, и с каждым движением жар внизу живота сгущался, превращаясь в пульсирующий, почти невыносимый узел. Шесть крыльев за спиной беспокойно бились, поднимая потоки воздуха, от которых пламя в массивных бронзовых жаровнях металось дикими, рваными тенями по каменным стенам. Стоны, поначалу сдержанные, теперь срывались с губ, сливаясь в подобие молитвы на древнем, забытом языке — языке чистого, незамутнённого желания.       — Чонгук, я сейчас… — выдох сорвался, почти мольба.       Владыка отстранился. Ровно за мгновение до того, как натянутая до предела струна внутри Таэхиона лопнула бы, высвобождая ослепительную вспышку.       Ангел вскрикнул — коротко, отчаянно, — когда пик ускользнул, растаял, словно мираж в пустыне. Тело свело в пустой, звенящей судороге, и слёзы — впервые за долгие столетия — обжигающей кислотой выступили в уголках глаз. Он замер, разбитый и опустошённый, ощущая лишь фантомную дрожь там, где мгновение назад бушевал пожар.       — За что? — прошептал, и в голосе смешались обида и недоумение.       Чонгук навис над ним, тень, поглотившая остатки света. Лицо оставалось непроницаемой маской, высеченной из обсидиана, но в глубине тёмных, бездонных глаз плясало пламя жестокого триумфа. Смотрел на своего племянника так, как хищник смотрит на попавшую в силки добычу.       — За то, что ты непростительно дерзкий, — ровный, низкий голос вибрировал в воздухе. — За то, что твой взгляд скользил по мне так нагло на глазах у всего Небесного Двора, будто ты уже представлял себе это. За то, что заставил меня ждать, пока твоя игра не стала невыносимой.       — Ты сам сказал — не там, не так… — в голосе парня прорезался металл.       — Я сказал. И я ждал, — мужчина склонился ниже, дыхание опалило кожу ангела. — А теперь ждать будешь ты.       Провёл костяшками пальцев по щеке Таэхиона, грубо, почти собственнически стирая влажный след. Движение было медленным, унизительным.       Наследник небесного престола сжал челюсти и закрыл глаза. Дыхание сбилось, превратившись в рваные, судорожные вдохи. Тело била мелкая дрожь от неудовлетворённости, граничащей с физической болью. Он слышал, как Чонгук отошёл от ложа, тяжёлые шаги гулко отдавались от каменного пола. Затем раздался тихий металлический звон — скрипнула дверца шкафа, что-то вынули. А потом ложе снова прогнулось под весом демонического тела.       — Открой глаза, Аэриэль.       Ангел подчинился, ресницы дрогнули. В руке Чонгука был небольшой флакон из дымчатого вулканического стекла, внутри которого переливалась жидкость, светящаяся живым, алым огнём. Демон откупорил его одним движением большого пальца, и по комнате тут же разлился густой, дурманящий аромат — пряный, с нотами корицы, гвоздики и чего-то ещё, дикого и первобытного, от чего кровь в жилах стыла и одновременно закипала.       — Масло из пепла проклятых душ, — пояснил Коронованный Архидемон, губы изогнулись в подобии улыбки. — Оно согревает. Усиливает каждое прикосновение в сотни раз. Делает тебя… отчаянно восприимчивым.       Таэхион сглотнул, глядя на тёмную, пульсирующую алым жидкость.       — Собираешься меня пытать? — в голосе прозвучал вызов. — А я-то думал, у тебя фантазия побогаче, дядя.       Чонгук усмехнулся, и эта усмешка была острее любого клинка.       — Я собираюсь сделать так, — пророкотал он, обмакивая пальцы в масло и поднося их к напряжённому телу ангела, — чтобы ты молил меня о пытках, лишь бы это не прекращалось. Чтобы ты забыл не только своё имя, но и имя своего Бога.       В воздухе, густом и тяжелом, как бархат, повис аромат раскаленного камня и запретных специй. Чонгук с медлительной грацией хищника опрокинул флакон. Масло, черное и вязкое, словно сама ночь, нехотя потекло на широкую ладонь. Оно не просто лежало на коже — оно жило, переливаясь багровыми искрами, подобно застывшей магме, готовой в любой миг пробудиться. Мужчина растёр его между пальцами, и воздух вокруг рук зашипел, искажаясь от поднимающегося жара. Таэхион, прикованный к месту взглядом темных глаз, наблюдал за этим ритуалом, чувствуя, как по спине пробегает холодок предвкушения, смешанный с первобытным страхом.       — На живот, — голос Архидемона был низким, рокочущим, не приказ, но непреложный закон мироздания. — Крылья распластай. Не мешай мне.       Таэхион подчинился, ощущая, как прохладный, чужеродный шелк простыней липнет к разгоряченной коже. Расправил свои шесть золотых крыльев, каждое перо — произведение небесного искусства, и прижал их к ложу. В этот момент серафим почувствовал себя не просто обнаженным — он был вскрыт, вывернут наизнанку, каждая уязвимая точка выставлена на обозрение дяде. Катастрофически, бесповоротно открыт.       Первое прикосновение обожгло спину, словно клеймо.       Жар, исходящий от пальцев Чонгука, не растекался — впивался, проникая сквозь кожу, мышцы, добираясь до самых костей. Медленно, тягуче, полз от лопаток вниз, очерчивая каждый позвонок, заставляя их плавиться под дланью. Таэхион вцепился пальцами в покрывало, выдыхая сдавленный стон. Движения мужчины были выверенными, точными, как у мастера, создающего свой главный шедевр из боли и наслаждения. Масло, это дьявольское варево, делало каждое касание невыносимо ярким, острым, стирая границы между его телом и чужой волей.       — Ты весь как натянутая струна, птенец, — констатировал Чонгук, голос вибрировал прямо над ухом парня. — Еще немного, и лопнешь. Расслабься.       — Я не могу… когда ты… так… — слова застревали в горле, превращаясь в хрип.       — Можешь, — коротко отрезал демон, и в этом слове была абсолютная уверенность.       Пальцы, уже проложившие себе путь, скользнули между ягодиц. Таэхион замер, тело инстинктивно подалось навстречу, ожидая немедленного, грубого вторжения. Но Чонгук не спешил. Вместо этого начал медленно, почти издевательски, массировать тугое кольцо мышц снаружи. Круговые, давящие движения втирали раскаленное масло в податливую плоть, и парень чувствовал, как жар проникает внутрь, согревая и размягчая то, что еще не было тронуто, готовя, распаляя до предела.       — Ты хочешь меня внутри? — вопрос прозвучал тихо, но ударил громче грома. В нем не было любопытства, лишь требование полного и безоговорочного подчинения.       — Да… Пожалуйста… — выдохнул, чувствуя, как остатки гордости обращаются в пепел.       — Скажи, куда именно, Аэриэль, — демон склонился ниже, горячее дыхание опалило шею парня. — Я хочу услышать, как Наследник небесного престола попросит меня осквернить его.       Таэхион сглотнул вязкую слюну. Это было не просто унижение. Это было уничтожение сути, перековка природы в угоду чужой темной воле. Но желание, острое, как лезвие, уже перерезало все нити сопротивления. Оно победило. Оно всегда побеждало.       — В меня, — в этом шепоте звучала капитуляция целого мира. — Умоляю, будь внутри меня.       Глубоко в груди Владыки зародился низкий, вибрирующий звук — не рык, но и не смех. Нечто среднее, первобытное, обещающее одновременно и боль, и греховное наслаждение. В следующий миг пальцы, длинные и безжалостные, скользнули внутрь.

Один.

Два.

Три.

      Растяжение было обманчиво лёгким, почти насмешливо-нежным. Драгоценное масло сделало всё скользким, горячим, податливым. Таэхион ощутил, как собственное тело, предав все ангельские заветы, раскрывается навстречу этому вторжению, словно хищный цветок, жаждущий яда. Он не понимал, как это возможно — после часов, проведённых в этих объятиях, после волн удовольствия, уже разбившихся о сознание, — но он хотел больше. Всегда. Ненасытно.       — Ты готов, — констатировал Чонгук, и в голосе не было вопроса, лишь утверждение власти. — Готов принять своего короля.       — Да… — выдохнул парень, цепляясь за реальность. — Пожалуйста. Просто сделай это.       Мощные руки демона легли на бёдра, с лёгкостью приподнимая их, разводя шире. Таэхион замер, ощутив прикосновение головки члена к своему входу — обжигающее, твёрдое, до боли знакомое обещание. И затем Чонгук начал входить.       Медленно. Бесконечно, мучительно медленно.       Дюйм за дюймом, заполняя пустоту, которую сам же и создал.       Таэхион чувствовал, как тело растягивается до предела, принимая эту чудовищную длину и толщину. Масло, смешиваясь с собственной смазкой, распространяло жар глубоко внутри, туда, где уже неистово пульсировало собственное возбуждение, готовое взорваться. Он стонал, не сдерживаясь, отбросив всякий стыд, и пальцы впивались в шкуру зверя, брошенную на ложе, рвали густой чёрный мех.       — Смотри на меня, Аэриэль, — приказал Чонгук, голос — бархатный шёлк, пропитанный ядом.       Таэхион с трудом повернул голову. Через плечо увидел своего дядю, своего мучителя, своего единственного бога. Архидемон нависал над ним, колоссальная тень, поглощающая свет. Его иссиня-чёрные крылья были развёрнуты во всю ширь, заслоняя потолок, а витые рога, похожие на застывшую лаву, почти касались резного балдахина. В этом ракурсе он был не просто существом — он был стихией. Неумолимой, разрушительной, прекрасной в своей ярости.       — Запомни это, — прошептал мужчина, входя до самого основания одним сокрушительным, выбивающим воздух движением. — Запомни, кто заставляет тебя так кричать. Кто владеет каждым твоим вздохом.       И Чонгук начал двигаться. Не торопясь, смакуя каждое мгновение, каждый стон, сорвавшийся с губ племянника. Бёдра били по ягодицам Таэхиона с глухим, влажным, ритмичным звуком, от которого воздух в комнате сгущался, становился тяжёлым и сладким, как перезревший фрукт. Ангел, прижатый щекой к прохладному шёлку простыней, чувствовал, как собственные стоны превращаются в нечленораздельную, отчаянную молитву. Слова давно потеряли смысл, осталось только чистое, первозданное ощущение — острая грань между экстазом и агонией, на которой его распинал этот древний демон.       Каждый жест Владыки был выверенным, хищным актом обладания. Пальцы, сжимавшие бёдра Таэхиона, оставляли на бледной коже призрачные отпечатки, которые исчезнут не скоро. Могучая грудь мужчины вжимала парня в прохладный шёлк простыней, а каждый толчок внутри был не просто движением плоти, но ударом в самый центр ангельской души, заставляя трепетать и крошиться.       Таэхион чувствовал, как ядовитый жар растекается по венам, смешиваясь с золотой кровью, превращая в расплавленный, греховный металл. На мгновение ему показалось, что видит свечение собственной кожи — тусклое, алое, чужое. Словно на теле проступали стигматы Преисподней.       — Ты светишься, — пророкотал Чонгук ему в затылок. Голос мужчины был низким, хриплым, почти звериным рыком, полным тёмного восхищения. — Мой ангел горит огнём Преисподней.       — Я горю… для тебя… — выдохнул Таэхион. Слова сорвались с губ не как признание, а как стон, вырванный из самых глубин естества, которое он больше не контролировал.       Чонгук замер. Член запульсировал глубоко внутри Таэхиона, и парень ощутил эту пульсацию как второе, демоническое сердцебиение, намертво синхронизированное с собственным, бешено колотящимся сердцем. А затем Архидемон вышел — резко, одним движением, оставляя после себя звенящую, невыносимую пустоту, которая ощущалась хуже любой боли.       — Нет… не останавливайся… — прошептал Таэхион, инстинктивно подаваясь назад, в поисках утраченного тепла и наполненности.       — Повернись, — приказал мужчина. В голосе не было места для возражений.       Таэхион, подчиняясь воле, что была древнее его самого, перевернулся на спину. Шесть крыльев смялись и распластались по тёмному ложу, словно подбитая птица. Грудь тяжело вздымалась, а возбуждённая плоть стояла твёрдо, пульсируя в такт панике и желанию. Он поднял взгляд на Чонгука, и мир сузился до этой картины: до горящих адским пламенем глаз, до влажных от масла пальцев, до массивного, напряжённого до предела члена, блестящего в полумраке спальни.       — Сядь на меня, — приказал демон, и в тоне проскользнула усмешка, предвкушающая зрелище.       Он опустился на ложе, откидываясь спиной на груду подушек, и небрежно развёл колени в стороны. Член торчал вверх, тёмный и угрожающий, как обелиск, воздвигнутый в честь первородного греха. Таэхион, глядя на него, почувствовал, как в горле встал ком из страха и животного предвкушения.       — Я… я никогда… — пролепетал, чувствуя, как краска стыда заливает щёки.       Чонгук лениво провёл языком по клыку, взгляд стал ещё тяжелее, ещё более собственническим.       — Всё бывает в первый раз, мой маленький святоша. И поверь, ты захочешь, чтобы это никогда не заканчивалось.       Таэхион, Венценосный Серафим, с трудом поднялся на ноги, которые отказывались держать прямо. Каждый сустав, каждая мышца изящного тела звенела отголосками недавних оргазмов — сладкой, изматывающей пыткой, превратившей в дрожащий сгусток нервов. Колени предательски подгибались, но заставил себя сделать шаг. Один. Второй. Прямо к исполинской фигуре, что возлежала на смятых багровых шелках.       Перешагнул через мощное бедро мужчины, опустившись на колени по обе стороны от торса. С этой высоты Чонгук казался еще более монументальным, высеченным из обсидиана и первозданного огня. Грудь медленно вздымалась, а глаза, два уголька, тлеющих во мраке, неотрывно следили за каждым движением парня.       Архидемоннеспешно, с ленивой, хищной грацией обхватил пальцами свой член. Движение было демонстративным, почти ритуальным. Направил алую, набухшую головку к сжатому колечку мышц Таэхиона, и бархатный голос разрезал тишину, заставляя воздух вибрировать.       — Садись.       Таэхион подчинился, тело двигалось словно в вязком сне.       — Не спеши, — добавил мужчина, и в голосе прозвучали стальные нотки приказа, обернутые в шелк обещания.       Не спешить. Эта фраза эхом отозвалась в голове парня. Он чувствовал, как твердая плоть упирается в его вход — знакомое, почти родное давление, от которого собственный член дернулся, истекая прозрачной каплей смазки. Дюйм за дюймом, миллиметр за мучительным миллиметром, начал принимать в себя своего дядю, своего мучителя, свое наваждение.       Это было совершенно иначе. Когда Чонгук двигался сверху, был стихией, неумолимой силой, что брала и владела. Теперь же иллюзия контроля принадлежала Таэхиону. Он сам задавал темп, сам выбирал глубину. По крайней мере, ему так казалось. Ровно до того момента, как опустился до середины. Мышцы внутри него свело резким, паническим спазмом, и он замер, хватая ртом воздух, который внезапно стал слишком густым, чтобы дышать.       — Слишком… глубоко… — выдохнул, упираясь ладонями в каменную грудь демона.       — Вздор, — голос Чонгука был спокоен, почти скучающ, но в глубине таилась усмешка. — Это даже не половина. Ты можешь вместить меня всего, племянник. Не притворяйся таким хрупким.       Таэхион опустил взгляд. Член демона был наполовину поглощен телом, но вторая, не менее внушительная половина все еще оставалась снаружи. От одного вида этого зрелища — темная плоть, исчезающая в его собственной, — щеки парня вспыхнули пожаром.       — Я не могу… это сломает меня.       — Можешь. И не сломает. Ты же знаешь, я люблю собирать тебя по кусочкам, — в голосе Владыки прорезался сарказм, острый, как лезвие. — Просто расслабься. Отпусти. И садись до конца.       И он сделал это. Зажмурился, стиснув зубы, и позволил гравитации сделать свое дело. Опускался, чувствуя, как его раздвигают, натягивают, заполняют до самого предела, пока не ощутил, как головка члена уперлась во что-то глубоко внутри, посылая по всему телу разряд чистого, ослепляющего шока. На одно бесконечное мгновение все замерло: время, дыхание, мысли. Остался лишь всепоглощающий жар в нутре и сокрушительная тяжесть наполненности, от которой голова пошла кругом. Он был насажен на своего дядю, как бабочка на иглу коллекционера.       — А теперь посмотри на меня, Аэриэль, — приказал Чонгук, голос стал ниже, интимнее. — Я хочу видеть твои глаза, когда ты поймешь, кому принадлежишь.       Тяжелые веки Таэхиона дрогнули и медленно поползли вверх, открывая затуманенный взгляд. Мир сфокусировался на одной точке: на лице демона, который смотрел на него снизу вверх. В них не было ни капли насмешки, ни тени триумфа. Лишь голод. Чистый, первобытный, не знающий ни жалости, ни насыщения. Голод хищника, который наконец-то загнал свою самую желанную добычу.       — Теперь двигайся, — голос Чонгука был низким, вибрирующим рокотом, который, казалось, исходил из самых недр земли. — Покажи мне, как мой маленький ангел умеет танцевать на демоническом члене.       Таэхион подчинился.       Первые движения были неуверенными, почти неловкими, словно заново учился владеть собственным телом. Бедра поднимались и опускались, ища тот самый, единственно верный ритм. Внутренние мышцы инстинктивно сжимались вокруг плоти Чонгука, пытаясь то ли вытолкнуть, то ли, наоборот, вобрать еще глубже. Каждый раз, когда парень опускался, чувствовал, как гладкая, упругая головка члена настойчиво давит на ту самую точку внутри, высекая из его нервных окончаний сноп искр.       — Да, — выдохнул Владыка, и этот звук был похож на довольное урчание зверя. — Вот так.       Широкие ладони легли на бедра Таэхиона — не направляя, не принуждая, просто обозначая свое присутствие. Тяжелые, горячие, они были обещанием власти, молчаливым напоминанием о том, кто здесь хозяин. Он ждал.       И Таэхион ускорился. Дыхание сбилось, превратившись в рваные, короткие всхлипы. Стоны, которые пытался сдержать, стали громче, наглее, смешиваясь с тихим скрипом кровати. Кожа, покрытая тонкой пленкой испарины, смешалась с вязким маслом, делая тело скользким, горячим, почти жидким в руках демона. Плавился, растекался под этим всепоглощающим жаром.       — Ты так порочно красив в движении, — голос Чонгука стал ниже, почти ласкающим, но с острыми, как бритва, нотками собственничества. — Глядя на тебя, можно подумать, что ты рожден в Бездне. Создан для этого греха.       — Я рожден для тебя, — выдохнул Таэхион, и эти слова, сорвавшиеся с губ, упали в густую тишину комнаты, как капли расплавленного серебра на черный бархат.       В ответ из груди Чонгука вырвался низкий, гортанный рык — настоящий, звериный звук, от которого у ангела по спине пробежал ледяной трепет. Пальцы мужчины сжались на бедрах, словно стальные тиски. Терпение иссякло. Перехватил контроль, властно задавая новый, сокрушительный темп. Движения стали быстрее, жестче, глубже. Каждый толчок был ударом, вбивающим в матрас, выбивающим воздух из легких и остатки разума из головы.       — Кончи для меня, — приказал он, его голос — сталь, обернутая в бархат. — Сейчас же. Прямо на моем члене. Почувствуй, как тебя разрывает на части.       Третья волна накрыла Таэхиона с головой, вырывая из горла крик, который, казалось, мог бы расколоть обсидиановые стены этой проклятой спальни. Тело парня выгнулось дугой, превращаясь в натянутую до предела струну, готовую вот-вот лопнуть. Судорожные спазмы сжали плоть вокруг члена Чонгука, и ангел почувствовал, как собственное семя, густое и горячее, пачкает рельефный живот демона, смешиваясь с потом и остатками масла.       И почти сразу же, в ответ на его агонию, последовал Чонгук.       Бёдра ударили с последней, сокрушительной силой, и Таэхион ощутил, как обжигающая лава заполняет до самых глубин, заливая нутро, выжигая остатки сопротивления. Владыка кончал долго, с низкими, гортанными рыками, которые вибрировали в самой груди ангела. А тот лишь принимал, глотал каждую каплю, чувствуя, как истерзанное тело наконец обмякает, сдаётся, плавится вокруг источника этого всепоглощающего жара.       Когда последний толчок замер, Таэхион рухнул на широкую грудь мужчины. Без сил, без мыслей, без единого желания шевелиться. Шесть его золотых крыльев, словно саван из расплавленного солнца, накрыли их обоих, переплетаясь с двумя угольно-чёрными полотнами демона. В этом коконе из перьев и тьмы мир замер.       Тяжёлая рука Чонгука легла на спину парня, медленно, почти лениво поглаживая позвонок за позвонком. Движение было успокаивающим, собственническим.       — Моё сокровище, — пророкотал демон, голос был низким, как гул самой Бездны. — Моя золотая птица, пойманная в клетку из моих рёбер.       Таэхион лишь слабо улыбнулся в изгиб шеи, вдыхая запах серы, греха и чего-то до боли родного.       — Я твой, — выдохнул, слова едва слышны. — А ты — мой.       Низкий, тёплый смех заставил грудную клетку под ним завибрировать.       — Какая самонадеянность, племянник. Докажи.       Ангел с усилием приподнял голову. Глаза, обычно сияющие небесной лазурью, сейчас были тёмными, затуманенными похотью и усталостью.       — Доказывать? — в голосе парня прорезался ядовитый сарказм. — Ты серьёзно думаешь, что после этого у меня остались силы на доказательства? Разве что доказать, что ангелы тоже могут умереть от истощения. Хотя, полагаю, для тебя это был бы просто забавный эксперимент.       Чонгук усмехнулся, клыки хищно блеснули в полумраке.       — Не увиливай, Аэриэль.       — Хорошо, — Таэхион подался вперёд, губы почти коснулись губ демона. — Я буду доказывать тебе это каждую ночь. Буду вбивать это в тебя, пока ты не забудешь имена всех своих легионов. Буду кричать это, пока стёкла в твоём замке не рассыплются в пыль. Всю вечность. Устроит такой ответ, Ваше Тёмное Величество?       — Договорились.       И когда Чонгук поцеловал его — на этот раз мягко, почти нежно, пробуя на вкус собственную сперму на ангельских губах, — Таэхион понял, что это не финал. Это даже не передышка.

Это было лишь начало их личного, восхитительного Апокалипсиса.