Тень Белого Лотоса

      Дворцовая ночь была неестественно тихой, но в этой тишине чувствовалось дребезжание натянутой струны. Воздух в павильоне «Одинокой Сосны» застыл, став горячим и тягучим, словно расплавленный воск. Снаружи кусты азалии качались под порывами холодного ветра, но внутри небольшого аскетичного здания бушевал пожар, который невозможно было потушить водой.       Всё рухнуло буквально пару часов назад на дальнем тренировочном поле. Юнги, верный своему суровому обещанию выковать из принца несломимый клинок, не дал Чимину и дня протрезветь от пережитого в лесу. Но они оба недооценили последствия. Во время очередного яростного выпада, когда деревянные мечи столкнулись со звенящим треском, Чимин внезапно замер. Оружие выпало из его рук, с глухим стуком покатившись по земле. Принц рухнул на колени, хватаясь за воротник халата, словно ему не хватало воздуха.       Организм Чимина сдался. Нападение наемников, глубокая рана на плече и запредельная доза подавителей, которую Сокджин влил в него перед охотой, стали последней каплей. Химия тела, годами сдерживаемая кандалами трав и бинтов, взбунтовалась. Прямо там, на пыльной земле тренировочной площадки, у Чимина началась внезапная, сокрушительная первая течка. Запах лотоса рванул наружу так резко, что Юнги едва успел сообразить, что происходит. Понимая, что если принца увидят в таком состоянии слуги или стражники, обману придёт конец, генерал принял единственное безумное решение. Вместо того чтобы нести Чимина через весь замок в его собственные покои, где постоянно дежурили слуги Совета, Юнги подхватил ослабевшего омегу на руки и, скрываясь в вечерних тенях, увёл его в свой павильон.       Но слуги, разносившие вечернее масло для ламп, успели заметить, как генерал Мин поспешно уносил бледного, задыхающегося наследника в сторону «Одинокой Сосны». Шепотки мгновенно поползли по коридорам, дойдя до самых верхов.       Сейчас Чимин метался на тонком матрасе-футоне, расстеленном прямо на бамбуковом полу. Его тренировочный кафтан был отброшен в сторону, на нем осталась лишь тонкая нижняя рубашка из белого шелка, которая насквозь промокла от пота и липла к телу, очерчивая изгибы, которые он так тщательно скрывал. Бинты на груди ослабли, обнажая молочно-белую кожу, порозовевшую от лихорадочного жара. Лицо принца, обычно бледное и сдержанное, горело пугающим румянцем, а пухлые губы, искусанные в кровь, беспрестанно шептали бессвязные мольбы.       Но страшнее всего был запах.       Больше не было никакой хвои. Маскировка рассыпалась в прах. Из каждой поры Чимина источался запах белого лотоса, но теперь он не был тонким и свежим. Это был концентрированный, дурманящий, животный запах омеги в период первой течки — сладкий до горечи, призывный и настолько мощный, что он, казалось, просачивался сквозь щели в стенах павильона, отравляя сознание любого альфы в радиусе сотни шагов.       Мин Юнги стоял у самого входа, прижавшись спиной к закрытым дверям. Его костяшки пальцев побелели от того, как сильно он сжимал рукоять своего меча. Обнаженное лезвие тускло поблескивало в свете одинокой масляной лампы.       Внешне Юнги казался застывшей каменной статуей, но внутри него шла война. Его собственные альфа-инстинкты взвыли, почуяв омегу в таком состоянии. Запах Чимина ударял в голову сильнее, чем самый крепкий рисовое вино, заставляя зрачки Юнги расшириться до предела, стирая радужку. Его морозный запах стал тяжелым, почти осязаемым — он отчаянно пытался заполнить собой комнату, чтобы «запечатать» запах Чимина, не дать ему выйти наружу.       — Юнги… — донесся с футона хриплый, надтреснутый голос. — Юнги, пожалуйста… мне… так больно. Сделай что-нибудь… убей меня или…       Генерал зажмурился, до боли стискивая зубы. Каждое слово Чимина вонзалось в него острее любого меча. Он знал, что если он сейчас обернется, если сделает хотя бы шаг к этому полуобнаженному, пахнущему желанием телу — пути назад не будет. Он потеряет честь, а Чимин потеряет корону.       Внезапно снаружи послышались тяжелые шаги, звон доспехов и властные голоса гвардейцев.       — Откройте! Именем Его Величества! — раздался громовой голос капитана дворцовой стражи. — Мы получили донесение от слуг, что во время тренировки наследному принцу стало плохо, и вы, генерал Мин, против всяких правил притащили его в свои покои, отказавшись везти к лекарю! По дворцу ползут подозрительные запахи! Король прибыл лично и требует ответа!       Юнги распахнул глаза. Сердце пропустило удар. Его Величество уже здесь, на веранде павильона, окружённый стражей и ищейками Совета. Если они выломают дверь, сладкий, дурманящий запах течки Чимина мгновенно выдаст их, и это будет конец для них обоих.       В глазах генерала больше не было сомнений — только холодная, убийственная решимость. Он сильнее ударил плечом в деревянную дверь, укрепляя её всем своим весом, и выставил верный меч перед собой.       — Принц находится под моим личным надзором, — прорычал Юнги наружу, и его голос, подпитанный мощным рыком его внутреннего волка, заставил стражников за дверью инстинктивно вздрогнуть. — Он ранен на тренировке и находится в состоянии глубокого, заразного бреда! Его Величество подвергнется опасности! Любой, кто посмеет переступить этот порог без моего позволения, будет считаться государственным изменником и умрет на месте!       — Генерал Мин, вы забываетесь! Назад! — послышался суровый, грозный голос самого короля, перекрывающий шум ветра. — Сломать дверь! Я требую войти!       — Даже королю я не позволю увидеть сына в таком бесчестии! — выкрикнул Юнги, перекрывая шум дождя, который снова начал накрапывать. — Уходите! Если вы дорожите своими жизнями — убирайтесь отсюда до рассвета!       В этот момент к дверям подошел сам Король. Старый альфа чувствовал в воздухе нечто тревожное, но запах мороза Юнги был настолько агрессивным и перенасыщенным, что он почти полностью скрывал сладость лотоса для тех, кто стоял снаружи. Юнги буквально «выжигал» пространство своими феромонами, создавая защитный купол из ярости и стали.       — Юнги, сын мой болен, — голос Короля дрожал. — Впусти меня.       — Ваше Величество, молю вас, — голос Юнги стал тише, в нем проскользнула отчаянная мольба. — Вы доверяли мне свои границы. Доверьте мне своего сына. Если вы войдете сейчас — вы увидите то, что не сможете развидеть. Позвольте мне спасти его честь. Уходите. Прошу.       Король замер. Будучи истинным альфой и грозным правителем, он уловил в интонациях Юнги нечто такое, что заставило его сердце сжаться. Он понял — происходит нечто страшное, скрытое глубоко в крови, то, что невозможно объяснить законами двора или доводами лекарей. Это была битва за саму душу Чимина.       — Оставьте его, — приказал Король страже, и в его голосе звучала вековая усталость. — Генерал Мин прав. Мы подождем до утра. Но если к рассвету принц не выйдет… я сожгу этот павильон вместе с вами обоими.       Когда шаги стихли, Юнги обессиленно прислонился лбом к холодному дереву двери. Его грудь тяжело вздымалась. Он слышал, как на футоне Чимин захлебывается рыданиями, как его тело бьется в конвульсиях течки.       Юнги осторожно отодвинул тяжелый засов и приоткрыл дверь наружу всего на ширину ладони, позволяя ледяному ночному ветру ворваться внутрь и хоть немного разбавить этот удушливый, сводящий с ума сладкий пожар.       Обернувшись, он замер, удерживая дверную ручку. Взгляд его столкнулся с ответным взором Чимина — тот смотрел на него широко раскрытыми, затуманенными глазами, в которых плескалось чистое, неразбавленное безумие. В этом взгляде больше не было принца Ханяна, лишь загнанная в угол душа, молящая о спасении.       — Юнги… — прошептал Чимин, протягивая к нему дрожащую руку. — Пожалуйста… я больше не могу. Помоги мне…       Генерал отбросил меч в сторону. Металл со звоном ударился о циновки. Он подошел к футону и сел рядом, всё ещё удерживая себя от прямого прикосновения к коже, хотя каждое волокно его существа требовало схватить омегу и закрепить свою власть над ним.       — Я здесь, Чимин-а, — Юнги заговорил тихим, глубоким голосом, который он использовал только для смертельно раненных солдат на поле боя. — Я никуда не уйду. Я твоя стена. Я твоя тень. Просто дыши моим запахом. Сосредоточься на морозе. Чувствуй только меня.       Он снял свой тяжелый верхний халат и осторожно набросил его сверху на Чимина, делясь спасительным запахом и жаром, но бережно сохраняя ту последнюю грань, которая отделяла их от падения. В эту ночь Мин Юнги перестал быть просто наставником или генералом. Он стал единственным якорем для принца, тонущего в океане собственной природы.       А снаружи, в тени старой сосны, стоял Хосок.       Он был единственным, кто не ушел вместе с королевской стражей. Прижимая шелковый платок к носу, Хосок смотрел на плотно запертую дверь павильона. Его обоняние и инстинкты альфы отчетливо улавливали, как сквозь глухое дерево стен «Одинокой Сосны» в ночную прохладу пробивается сладкий, дурманящий шлейф лотоса, намертво скованный яростным, защищающим морозом Юнги. Его глаза были полны горькой печали и окончательного понимания.       — Ты выбрал свой путь, Юнги, — едва слышно прошептал Хосок в темноту. — Ты выбрал лотос вместо меча. Да помогут вам обоим боги, когда взойдет солнце.       Чимин на затухающем излете приступа наконец затих. Уткнувшись лицом в плотную ткань генеральского халата, он жадно впитывал запах мороза, который стал для него единственным лекарством в этом безумном мире. Первая течка омеги-принца стала тайной, запечатанной кровью на руках генерала.       Лихорадочный жар в павильоне постепенно сменялся тяжелым, изнурительным покоем. Дурманящий лотос больше не метался по комнате диким зверем, а оседал на циновках едва уловимой, усталой сладостью. Убедившись, что Чимин окончательно провалился в глубокое беспамятство, Юнги медленно поднялся с пола. Его движения были бесшумными, но давались с огромным трудом — тело спящего омеги всё ещё источало манящую покорность, которая мёртвой хваткой держала инстинкты альфы. Превозмогая себя, генерал отступил на шаг и вернулся обратно к выходу, вновь занимая оборонительную позицию. Для него эта тишина не принесла избавления — она лишь обнажила звуки внешнего мира, полные скрытых угроз.       Шорох дождя по бамбуковой крыше павильона «Одинокой Сосны» напоминал шелест тысяч змей. Ночь тянулась, словно застывшая смола, и каждый удар сердца Мин Юнги отзывался в его висках тяжелым молотом. Он всё еще сидел у входа, подпирая спиной дубовые створки, но его пальцы, сжимавшие рукоять меча, дрожали мелкой, неукротимой дрожью.       Юнги был воином, привыкшим к запаху смерти, гниющей плоти и горькой копоти походных костров. Он считал, что его воля — это клинок, закаленный в северных льдах, который невозможно сломать. Но он ошибался. Запах, пробивающийся сквозь щели в перегородках за его спиной, был страшнее любого вражеского полка. Это был запах белого лотоса, но не того нежного цветка из пруда, а лотоса, охваченного пожаром. Сладкий, мускусный, невыносимо призывный запах омежьей течки заполнил всё пространство павильона, превращая воздух в густой сироп.       — Юнги… — донесся из глубины комнаты надтреснутый, влажный шепот Чимина. — Пожалуйста… я горю… помоги мне…       Юнги зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли кровавые пятна. Его собственный альфа-инстинкт, дремавший годами под броней суровой дисциплины и железного долга, проснулся и взвыл, требуя немедленно сорвать засовы, броситься внутрь и закрепить свою власть над этой измученной душой. Его морозный запах, обычно холодный и сухой, стал тяжелым и хищным. Он буквально выплескивался из пор генерала, пытаясь «задушить» сладость Чимина, спрятать её под слоем своей доминантности.       Внешне Юнги выглядел как застывшее изваяние — бледное лицо, плотно сжатые губы, черные волосы, прилипшие к вискам. Но внутри него происходило разрушение. Он чувствовал, как его сознание расщепляется. Одна часть, поддавшаяся звериным инстинктам, приказывала войти. Другая, принадлежащая человеку, который знал Чимина как принца и воина, умоляла остаться.       — Молчи, Чимин-а, — прохрипел Юнги, и его голос был едва узнаваем от сдерживаемого рычания. — Просто… дыши. Не зови меня. Если ты позовешь еще раз, я не смогу… я не справлюсь.       Павильон, в котором раньше не было ничего лишнего, сейчас стал для Юнги настоящей клеткой. Стены, оклеенные рисовой бумагой, дрожали от каждого вздоха принца. Единственная масляная лампа на полу отбрасывала на стены длинные, ломаные тени, похожие на танцующих демонов. В углу на стойке стояли доспехи Юнги — холодная сталь, которая сейчас казалась бесполезной игрушкой.       — Юнги… мне страшно… — голос Чимина сорвался на тихий всхлип. — Холодно… так холодно, хотя внутри огонь… коснись меня… просто коснись…       Юнги ударил кулаком в пол, проламывая бамбуковую циновку. Боль отрезвила его на долю секунды. Он вспомнил лицо Чимина на тренировочном поле — его упрямый подбородок, его яростный взгляд, его нежелание сдаваться даже под градом ударов. Чимин доверил ему свою жизнь не для того, чтобы Юнги воспользовался его слабостью.       Благородство генерала было не в следовании кодексу чести Чосона — этот кодекс он презирал. Его благородство было личным, рожденным из уважения к равному.       «Он не добыча, — повторял Юнги про себя, впиваясь ногтями в ладони. — Он мой принц. Мой ученик. Единственный человек, который заставил меня почувствовать что-то, кроме холода».       Юнги начал петь. Тихо, низким, почти утробным голосом. Это была старая северная песня, которую матери пели детям во время метелей, или солдаты — умирающим товарищам. В ней не было слов, только ритмичное гудение, вибрирующее в грудной клетке. Он надеялся, что этот звук, его запах и его присутствие за дверью станут для Чимина якорем.       Внутри павильона Чимин затих, прислушиваясь к этому голосу. Он лежал на футоне, вцепившись пальцами в халат так, что костяшки побелели. Его тело выгибалось в неконтролируемых спазмах, а кожа пылала, словно в лихорадке. Но низкий рокот голоса Юнги за дверью приносил странное, почти мистическое облегчение. Это было не сексуальное удовлетворение, которого требовало тело, а душевная близость, защищавшая его от безумия.       — Ты не один, — шептал Юнги сквозь дверь, когда песня смолкала. — Я здесь. Я — твоя стена. Никто не войдет. Никто не увидит твой позор, потому что в этом нет позора. Ты — самый сильный человек, которого я знаю. Слышишь меня? Держись за мой голос.       Связь между ними в эту ночь переродилась. Это больше не был политический контракт Намджуна или вынужденный союз ради выживания. В этом удушливом запахе лотоса и мороза, в изнуряющем противостоянии инстинктам родилось нечто более глубокое — признание душ. Юнги защищал Чимина не только от внешних врагов, но и от жестокой природы, которая пыталась их сломать.       К середине ночи дождь усилился, смывая следы крови с песка снаружи, но он был не в силах смыть напряжение внутри павильона. Юнги сидел, закрыв глаза, его голова бессильно откинулась на деревянный косяк. Он был истощен больше, чем после недельного похода через горные перевалы.       В какой-то момент из глубины комнаты донесся тихий шорох. Чимин, завернутый в тяжелый генеральский халат, из последних сил подполз к самой выходу. Юнги почувствовал слабое тепло сквозь плотные створки. Они были разделены лишь несколькими дюймами дерева, но эти дюймы оставались целой пропастью долга и чести. Принц прижался лбом к двери с той стороны, а генерал — с этой.       — Спасибо… — донесся едва слышный, но уже осознанный голос Чимина. Течка всё еще истощала его тело, но пик безумия остался позади благодаря железной воле человека, охранявшего его покой.       — Спи, — выдохнул Юнги, чувствуя, как по его собственной щеке скатывается одинокая капля пота. — Завтра взойдет солнце, и мы снова станем генералом и принцем. Но этой ночью… этой ночью мы просто выжили.       Снаружи, в предрассветных сумерках, Хосок в последний раз окинул взглядом затихший павильон. Убедившись, что буря отступила и стража не вернется до утра, он спрятал оружие в складках одежды. Он отчетливо ощущал, как яростный, защищающий мороз Юнги полностью подчинил себе и укрыл сладость лотоса, не оставив внешнему миру ни единого шанса узнать правду.       — Ты превзошел самого себя, Юнги, — тихо прошептал Хосок, окончательно растворяясь в утреннем тумане. — Ты не просто защитил его. Ты его полюбил. А это самая опасная ловушка из всех возможных.       Когда первый луч холодного утреннего солнца коснулся бамбуковой крыши «Одинокой Сосны», Юнги всё еще сидел на своем посту. Его меч лежал рядом, но его истинным оружием в эту ночь стала собственная душа, устоявшая на грани безумия.       Но пока в павильоне наступало зыбкое затишье, в самом сердце дворца закручивались вихри новой, куда более опасной бури. Ночь унесла с собой безумие инстинктов, но рассвет обнажил заговоры, которые плелись за спиной принца и его защитников.       Рассвет над Кёнбоккуном был холодным и бледным, словно лицо покойника. Туман, поднявшийся после ночного ливня, зацепился клочьями за темные коньки крыш, превращая дворцовые сады в призрачный лес. В павильоне «Одинокой Сосны» запах мороза и затихающего лотоса всё еще висел тяжелым маревом, но за его пределами воздух уже начал вибрировать от грядущей катастрофы.       Чон Хосок стоял в глубокой тени архива Королевской Библиотеки. Его темное, цвета запекшейся крови шелковое одеяние сливалось с темнотой, а глаза, обычно лучистые, превратились в две узкие щели. Перед ним, прижатый к стеллажу с древними свитками, хрипел мелкий чиновник из ведомства обрядов. Его руки тряслись, а из разбитого носа капала кровь, пачкая белоснежный воротник нижнего платья.       Едва покинув территорию «Одинокой Сосны», Хосок столкнулся в тумане со своим доверенным соглядатаем. Тот доложил, что у внутренних ворот дворца, ведущих к палатам лекаря Кима, был замечен подозрительный писец. Пользуясь ночной неразберихой и стягиванием стражи к павильону принца, этот мелкий чиновник пробрался в лекарские архивы и поспешно уходил в сторону жилых кварталов дворца. Глава Тайной канцелярии лично перехватил крысу на пороге Королевской Библиотеки, когда тот пытался спрятать вырванные листы среди старых свитков. Допрос был недолгим, но безжалостным.       — Кому ты передал записи? — голос Хосока был тихим, как шелест змеи в сухой траве. Он прижал острие тонкого стилета к горлу шпиона. — Я знаю, что ты украл журнал посещений лекаря Кима. Кому ты продал страницы о «цветочных отварах» принца?       — Министру Паку… — прохрипел предатель, закатывая глаза от ужаса. — Он уже… он уже представил их Совету. Весь двор… все знают, что принц скрывает свою суть омеги.       Хосок резко вогнал стилет в горло шпиона, не дав ему договорить. Тело обмякло, сползая по полкам со свитками. Глава Тайной канцелярии вытер лезвие о рукав мертвеца, но его сердце, обычно холодное, пропустило удар. Часть информации утекла. И этой части было достаточно, чтобы разжечь пожар, способный уничтожить весь Кёнбоккун до основания.       Спрятав оружие, Хосок стремительной тенью бросился обратно к павильону «Одинокой Сосны». Туман еще не рассеялся, когда он бесшумно взбежал на деревянный настил и рванул на себя створку двери.       Юнги мгновенно вскинулся, его рука мертвой хваткой вцепилась в рукоять меча, а из груди вырвалось глухое, предупреждающее рычание — альфа всё еще охранял свою территорию.       — У нас беда, Юнги, — выдохнул Хосок, даже не пытаясь скрыть тревогу. Запах запекшейся крови, исходивший от его одежды, заставил генерала набрать в легкие воздуха и нахмуриться.       — Люди министра Пака украли медицинские записи лекаря Кима о «цветочных отварах» принца. Шпион мертв, но бумаги уже у Пака. Он собирает Совет. Скоро здесь будет весь двор. Нам нужно уводить Чимина. Сейчас же, пока туман скрывает нас.       Юнги не стал тратить время на лишние вопросы. Лицо его окаменело. Напряжение ночи сменилось холодной яростью воина, попавшего в засаду. Он резко поднялся, шагнул вглубь душного, пропитанного феромонами павильона и аккуратно поднял на руки спящего Чимина, который от этого движения лишь слабо и измученно вздохнул.       В собственные покои Чимина они перенесли его под покровом утреннего тумана Кёнбоккуна, когда тот был особенно густым. Юнги лично нес обессиленного принца, укрывая своим широким плащом от случайных глаз, пока Хосок бесшумно проверял повороты коридоров и убирал со своего пути дворцовые патрули. Возвращение в родные стены обошлось без свидетелей, но передышки это не принесло. Едва принца уложили на постель, Хосок исчез, растворившись в просыпающемся дворце, чтобы оценить масштабы катастрофы.       А катастрофа уже разворачивалась в главном дворцовом крыле. Пока Чимин забылся тяжелым, болезненным сном, а Юнги остался караулить его покой, Кёнбоккун содрогнулся от внезапного известия.       Двор гудел, как потревоженное гнездо шершней. Чиновники сбивались в группки, бросая косые взгляды на восточное крыло. Слухи, пущенные Министром Паком, распространялись со скоростью лесного пожара: «Наследник болен», «Наследник скрывает изъян», «Трон осквернен слабостью омеги».       В главном зале Совета Старейшин царила гнетущая атмосфера судилища. Чиновники высших рангов застыли строгими рядами перед королевским возвышением, низко склонив головы, но напряжение между ними можно было осязать физически. Министр Пак, старик с лицом, похожим на кору древнего дуба, облаченный в тяжелый темно-синий шелковый халат с вышитыми знаками отличия, сделал шаг вперед. Он крепче сжал в руках яшмовую табличку и заговорил — его голос, глубокий и властный, гулко разнесся под высокими сводами зала.       — Мы не можем игнорировать свидетельства, Ваше Величество! — провозгласил он, неотрывно глядя на побледневшего Короля. — Летописи королевской аптеки открыто говорят о травах, которые принимают лишь омеги в период цветения. Если наследный принц — истинный альфа, ему нечего скрывать. Согласно древнему закону «Чистого Истока», в канун великого праздника Луны наследник обязан пройти обряд омовения в Священном пруду Херим. Перед лицом верховных жрецов. Без одежд. Без масок.       Король закрыл глаза, его рука на подлокотнике резного трона заметно дрогнула. Это был мат. Отказ означал признание вины и немедленное отречение. Согласие… согласие означало неминуемую гибель для Чимина. Совет безмолвно замер, ожидая подписи на свитке, и у правителя не осталось выбора.       Гнетущее эхо этого решения докатилось до покоев принца лишь спустя час, когда Чимин, наконец, открыл глаза.       В покоях принца стояла гробовая тишина. Чимин сидел перед низким столиком, глядя на свои руки. Первый, самый сокрушительный пик течки отступил, оставив после себя лишь звенящую пустоту, изнуряющий слабый жар в теле и синяки под глазами. Его кожа казалась почти прозрачной, а губы — обескровленными. На нем был простой белый халат, который сейчас казался ему саваном.       Рядом, почтительно опустившись на колени у края стола, находился Сокджин. От него едва уловимо, почти призрачно пахло жасмином — этот слабый, надломленный запах выдавал в нем омегу, который, как и сам принц, годами искусно подавлял свою природу. Чимин скользнул взглядом по его рукам, поправляющим лекарственные склянки, и замер — широкие рукава одежд Сокджина слегка задрались, обнажая плотные полосы ткани на запястьях. Такие же маскирующие бинты, какими сейчас был стянут сам Чимин.       Чимин долго смотрел на эти скрытые под тканью полосы, а затем перевел потрясенный, тяжелый взгляд на лицо лекаря.       — Значит... ты сам такой же, как я? — тихо, почти беззвучно сорвалось с его губ. В этом вопросе не было королевской надменности, только внезапно вспыхнувшее родство двух одиноких, загнанных в угол душ.       Сокджин бережно опустил рукава, скрывая свои бинты, и виновато склонил голову. Как старший, принявший заботу о принце еще в юности, он чувствовал личную ответственность.       — Простите меня, Ваше Высочество... — тихо произнес Сокджин, не поднимая глаз. — Я должен был составить более сильный сбор для блокаторов. Моя вина. Если бы я точнее рассчитал пропорции подавляющего отвара, этого срыва бы не произошло.       — Перестань, — мягко, но властно перебил его Чимин, коснувшись пальцами ладони лекаря. — Ты помогаешь мне скрывать мою сущность с самого отрочества. Если бы не твои знания, меня бы раскрыли еще мальчишкой. Ты ни в чем не виноват.       Сокджин с благодарностью принял эти слова, но его лицо оставалось серьезным. Он пододвинул ближе к принцу чашу с успокаивающим настоем и добавил, понизив голос.       — Мои блокаторы были безупречны, принц. Но природа берет свое, когда сталкивается с неизбежным. Ваш омега спал, защищенный лекарствами. Но, кажется... он просто среагировал на волка генерала Мина. Он слишком сильный, доминантный альфа. Его сущность способна пробудить даже то, что было усыплено годами. Едва он оказался в опасной близости во время тренировок, ваш внутренний омега... откликнулся.       Шорох раздвигаемой двери заставил Сокджина осечься.       Мин Юнги переступил порог покоев, и по тому, как тяжело замерла стража снаружи, стало понятно — генерал стоял там какое-то время. Он так и не переоделся после ночного бдения. Его одежда была помята, а на лице залегли глубокие тени. По тому, как потемнел его хищный взгляд, устремленный на принца, стало ясно. Юнги стоял за тонкой бумажной перегородкой дверей и слышал всё до последнего слова.       Сокджин спокойно поднялся навстречу ему, сохраняя профессиональное хладнокровие, в то время как Юнги, делая шаг вперед, принялся намеренно глушить своим тяжелым, властным запахом альфы всё еще манящую сладость, исходившую от принца.       Генерал подошел к столику. Но вместо того, чтобы остановиться на уважительном расстоянии, он шагнул вплотную, нарушая все границы дозволенного. Юнги склонился над Чимином так низко, что его тяжелое дыхание опалило бледную щеку принца. Зная теперь, что его внутренний волк заставил омегу Чимина проснуться, альфа словно намеренно давил сильнее.       Внутренний омега Чимина испуганно и одновременно сладостно затрепетал от этой чудовищной близости доминанта, жар с новой силой плеснул по венам, заставляя пальцы Чимина судорожно сжать края халата.       — Значит, откликнулся? — почти шепотом, пугающе хрипло выговорил Юнги прямо Чимину на ухо, и в его голосе проскользнула низкая, вибрирующая нота его внутреннего волка.       Генерал заставил себя отвлечься от дурманящего запаха принца и добавил жестче.       — Пак и его ищейки рыщут по всему восточному крылу. Слухи о твоей «слабости» и внезапной болезни уже ползут по коридорам. Твой запах от жара сейчас едва сдерживается, Чимин. Если кто-то из людей Министра переступит этот порог, они увидят бинты. А если ты снимешь бинты… они увидят то, что невозможно скрыть. Старик сделает всё, чтобы содрать с тебя маску.       Чимин прерывисто вдохнул морозный воздух чужого запаха, чувствуя, как слабеют колени от близости альфы, но вовремя взял себя в руки. Он упёрся ладонью в грудь Юнги и мягко, но решительно оттолкнул его, заставляя генерала отступить на уважительное расстояние. Разорвав эту слишком опасную, дурманящую близость, принц гордо выпрямил спину. В его глазах не осталось и следа беспомощности — только бездонная, холодная решимость.       — Я знаю. Министр Пак давно хочет моей головы. Он хочет видеть, как рушится династия, — Чимин посмотрел сначала на Джина, стоявшего рядом, затем прямо в глаза Юнги.       — Но я не дам ему этого удовольствия. Пока я заперт в этих покоях, мы проигрываем. Нам нужно выиграть время и перевернуть доску.       Дверь покоев резко распахнулась, нарушая тяжелое молчание. В комнату ворвался Ким Намджун. Его обычно безупречное шелковое одеяние было в беспорядке, а в руках он сжимал свиток с круглой печатью Совета.       — У нас есть три дня до полнолуния. Три дня до омовения, — с порога глухо заговорил советник, тяжело дыша. Он перевел взволнованный, полный скрытой надежды взгляд на Сокджина, замершего у стола.       — Министр Пак всё-таки дожал Короля на Совете. Свиток подписан. Указ об обряде в Священном пруду Херим в канун праздника Луны уже в силе. Джин… скажи, у тебя ведь есть отвар? Что-то, что сможет удержать его запах и скрыть шрамы хотя бы на время ритуала?       Сокджин встретил прямой, отчаянный взгляд советника. На секунду между ними повисло тяжелое, болезненное понимание. Лекарь горько покачал головой и тихо, но отчетливо произнес прямо там, перед всеми.       — Нет такого лекарства, господин Ким. Ни один отвар не скроет истинную природу омеги в ледяной воде пруда, и ни одна мазь не спрячет следы от утягивающих бинтов под пристальными взглядами Совета. Вода Херим чиста, как зеркало. Стоит принцу зайти туда — и всё откроется.       — Тогда мы разобьем это зеркало, — отрезал Юнги. Он подошел к Чимином и положил руку на его плечо, собственническим жестом прижимая к себе.       — Намджун, готовь план отступления. Если омовение состоится, я вывезу его из города. Мы прорвемся через северные ворота.       — Нет, — Чимин встал, сбрасывая руку Юнги. Его голос окреп.       — Бегство — это признание слабости. Я не буду бежать. Юнги, ты обещал быть моим мечом. Советник Ким, ты обещал быть моим разумом. Найдите способ. Сделайте так, чтобы они увидели то, что должны увидеть.       В этот момент двери снова распахнулись, и на пороге появился Чон Хосок. Он был бледен, его кафтан был в пятнах чужой крови. Нарушая придворный церемониал своей пугающей поспешностью, он резко пересёк комнату, приблизился к низкому столику и торопливым, но бережным жестом опустил на край деревянной столешницы измятый обрывок рисовой бумаги — ту самую страницу из журнала лекаря. Тут же отступив на шаг, он склонился в глубоком поклоне.       — Часть записей уничтожена, — быстро заговорил Хосок. — Но Министр Пак уже убедил двор. Ваше Высочество, весь город ждет вашего обнажения. Они хотят крови, но получат либо чудо, либо революцию.       Хосок перевел взгляд на Юнги, и в его глазах вспыхнуло опасное понимание.       — Генерал, вы готовы пойти на святотатство? У пруда Херим есть только один путь скрыть правду. Но для этого нам понадобится кровь… и очень много дыма.       Интерьер покоев принца, заставленный изящными вазами и шелковыми ширмами, внезапно показался им всем декорациями в театре, который вот-вот сгорит. Чимин подошел к окну и посмотрел на Священный пруд, чьи воды поблескивали вдали, как холодная сталь.       — Церемония омовения станет либо моим триумфом, либо моим эшафотом, — прошептал Чимин, обернувшись. — Но я обещаю вам одно: я не войду в эту воду как жертва.       Юнги подошел к нему сзади, и его тяжелый запах мороза окутал Чимина, создавая иллюзию безопасности.       — Мы не позволим им загнать тебя в эту ловушку, — пообещал Юнги, глядя на Хосока и Намджуна. — Подготовьте храмовые смолы и особые масла. Если они хотят увидеть омовение принца, они увидят такое зрелище, которое заставит их ослепнуть.       Предательство уже свершилось. Но прямо здесь, в удушливой тишине покоев, рождался их собственный заговор — отчаянный шаг, который должен был обмануть самих богов.       Следующие двое суток потянулись в удушливом, зашкаливающем напряжении. Пока во дворце вовсю шли приготовления к священному ритуалу, а шпионы Министра Пака караулили каждый шаг принца, заговорщики действовали в глубочайшей тайне, по крупицам собирая всё необходимое для обмана века.       И вот, когда до рокового омовения оставался всего один день, они собрались вместе для последнего, решающего разговора. Воздух в тайном кабинете Намджуна, расположенном в подвальном ярусе Павильона Книжных Сокровищ, был пропитан запахом старой кожи, пыли и горькой полыни, которую жгли в бронзовых курильницах для отпугивания насекомых. Стены здесь были заставлены стеллажами до самого потолка, забитыми свитками, чьи края пожелтели от времени. Единственным источником света служила массивная масляная лампа на низком столе, отбрасывающая на лица собравшихся дрожащие, резкие тени.       Ким Намджун выглядел изможденным. Его всегда безупречно собранный высокий узел волос растрепался, повязка на лбу сдвинулась, а на коже проступила испарина. Он разложил на столе древний, хрупкий свиток, исписанный киноварью. Рядом с ним стоял Ким Сокджин, чей белый халат лекаря казался ослепительным в этом сумраке. Лицо Сокджина, обычно безмятежно-прекрасное, сейчас было застывшей маской сосредоточенности. Он нервно растирал пестиком какие-то сухие коренья в каменной ступке, и в его глазах читался страх, который он не мог скрыть.       — Омовение в пруду Херим это не просто купание, — голос Намджуна звучал глухо, отражаясь от каменных сводов. — Вода в нем настолько чиста, что жрецы увидят каждую пору на коже принца. Бинты придется снять. Подавители в ледяной воде могут вызвать спазм сердца. Мы загнаны в угол.       Мин Юнги сидел в тени, прислонившись к холодной стене. Его фигура в черных тренировочных одеждах воина почти сливалась с мраком, и только блеск его узких глаз выдавал его присутствие. Он молча наблюдал за тем, как Сокджин смешивает в ступке получившиеся порошки, пока наконец не заговорил. Его голос прозвучал подобно удару камня о камень.       — Есть один путь, — произнес Юнги, выходя на свет лампы. Его лицо было бледным, а челюсти плотно сжаты. — Забытый обряд северных кланов. «Черный Лотос», или метка вассала.       Сокджин резко обернулся, его глаза расширились от ужаса.       — Генерал, вы с ума сошли? Это древнее варварство! Обряд запечатывания… его не проводили триста лет. Это физически мучительно и… это навсегда свяжет вас с ним.       Юнги проигнорировал протест лекаря, глядя прямо в глаза Намджуну.       — Обряд позволяет альфе-защитнику запечатать запах и сущность своего подопечного. Если я нанесу наследному принцу временную метку вассала на основание шеи, его омежья природа уйдет в глубокий сон. Для всех, и для жрецов, и для закона — он станет «нейтральным» воином, чья сущность поглощена сущностью его господина. Мой мороз пропитает его кровь. Он не будет пахнуть омегой. Он не будет пахнуть даже собой. Он будет пахнуть мной.       Намджун нахмурился, быстро перебирая в памяти древние свитки законов.       — Это позволит ему пройти омовение. Жрецы решат, что его изменившийся запах — следствие подготовки к обряду полного подчинения воле генерала. Но как быть с телом? Вода раскроет его форму.       — Дым и лед, — отрезал Юнги. — Мы подготовим жаровни с сырым можжевельником по периметру пруда. Густой белый дым создаст завесу. А Сокджин приготовит состав, который на время стянет его кожу и мышцы, сделав их жесткими, как у воина после битвы. Но метка — это главное. Без неё нас разоблачат в первую секунду.       В этот момент тяжелая деревянная дверь скрипнула. На пороге появился Чимин. Он едва держался на ногах, слегка опираясь спиной о косяк, и плотно кутался в тяжелый плащ, скрывающий его хрупкость. Но его взгляд был лишен и тени сомнения — принц слышал последние слова Юнги.       — Делай это, — твердо сказал Чимин, медленно подходя к столу. Его голос не дрогнул. — Если цена моей жизни и трона — эта метка, я готов. Я лучше буду вассалом Мин Юнги, чем рабом в руках Министра Пака.       Юнги подошел к принцу. Он был чуть выше, и его тень полностью накрыла Чимина. В этом жесте было что-то собственническое и в то же время бесконечно защищающее.       — Это будет больно, Ваше Высочество. Я должен прокусить твою кожу и впрыснуть свои феромоны напрямую в твой кровоток, удерживая их там своей волей. Твое тело будет бороться со мной. Ты можешь потерять сознание.       — Я выдержу, — Чимин поднял подбородок, глядя в обсидиановые глаза генерала. — Ты же сам учил меня, что боль — это лишь слабость тела, которую разум обязан подчинить.       Сокджин тяжело вздохнул и начал раскладывать инструменты на чистой ткани.       — Если вы решились на это… мне нужно подготовить очищающие настойки. Советник, достаньте из архива описание ритуала. Ошибки быть не может. Если генерал Мин не сможет удержать контроль, Его Высочество просто сгорит изнутри от конфликта запахов.       Сумрачное пространство кабинета внезапно превратилось то ли в древний алтарь, то ли в пыточную. Юнги снял свои верхние черные одежды воина, оставаясь в одной нижней рубашке, и жестом попросил Чимина опуститься на колени перед лампой.       Намджун стремительно перешагнул к дальнему стеллажу и после короткого поиска извлек из глубин тяжелый, покрытый пылью тубус. Развернув хрупкий свиток прямо под светом масляной лампы, он бегло заскользил пальцами по старинным иероглифам, выискивая точные строки северного обряда.       — Здесь сказано, что укус должен прийтись точно в сплетение жизненных жил у основания шеи, — глухо зачитал Намджун, и его голос дрогнул.       — Альфа обязан выжечь собственную слабость и передать подопечному чистый холод своей воли. Если в мыслях генерала промелькнет хоть капля плотского желания или жалости — метка превратится в яд, и кровь омеги закипит. Вы должны быть едины в этой боли.       Только убедившись, что каждое предостережение запечатлено в его памяти, советник отошел к дверям и положил руку на рукоять меча — теперь он был не ученым, а часовым.       В это же время Сокджин приблизился к принцу. Его пальцы заметно дрожали, когда он смачивал чистую ткань в горькой, пахнущей травами очищающей настойке. Он осторожно прижал ее к бледной коже на шее Чимина, подготавливая место для укуса и очищая его от следов чужих феромонов.       — Начинай, — прошептал Чимин, оголяя шею, когда лекарь отступил. Его кожа была бледной и нежной, как лепесток того самого лотоса, в честь которого назвали план.       Юнги наклонился к нему. Запах мороза стал настолько концентрированным, что у Сокджина заслезились глаза. Генерал осторожно коснулся губами бледной кожи на шее Чимина, нащупывая точку, где пульсировала жизнь. Его руки легли на плечи принца, удерживая его на месте со стальной хваткой.       — Закрой глаза, — выдохнул Юнги.       В следующую секунду в тишине кабинета раздался резкий, судорожный вдох Чимина. Юнги вонзил зубы в плоть, запечатывая союз, который выходил далеко за рамки привычных законов природы. Кровь и феромоны смешались в едином потоке. По телу Чимина прошла волна жара, его пальцы впились в бедра Юнги, но он не издал ни звука.       Запах лотоса в комнате начал медленно угасать, поглощаемый доминирующим морозом. На шее Чимина начал расцветать темный, похожий на ожог след — метка, которая завтра станет его спасением и его клеймом.       Намджун смотрел на это святотатство с тяжелым сердцем. Он знал, что после этой ночи Чимин уже никогда не будет прежним. Но он также видел, как Юнги, закрыв глаза, прижимает принца к себе, отдавая ему все свои силы, всю свою волю, чтобы создать этот призрачный щит.       Когда ритуал завершился, Юнги медленно, словно через силу, разжал зубы. Его дышащая леденящим холодом сила феромонов пошла на спад, оставив после себя лишь глухую, изнуряющую усталость.       В этот же миг тело Чимина окончательно обмякло. Последнее отчаянное сопротивление его омежьей природы было сломлено, и ледяная волна чужого запаха накрыла его разум с головой. Глаза принца закатились, веки судорожно сомкнулись, и он безвольно, словно подкошенный стебель лотоса, рухнул вперед, теряя сознание.       Генерал тяжело сглотнул, чувствуя на губах металлический привкус королевской крови, и успел подхватить Чимина в самый последний момент, крепче прижав его бесчувственное тело к своей груди. Внутри Юнги бушевал затаенный страх — он впервые в жизни боялся, что его собственного контроля могло не хватить, чтобы защитить, а не погубить.       — Довольно, генерал. Позвольте мне осмотреть его, — Сокджин решительно, но осторожно коснулся плеча Юнги. — Рану нужно закрыть, пока мороз не выжег ткани слишком глубоко. Перенесите Его Высочество на маты.       Юнги, бережно удерживая бесчувственного Чимина на руках, поднялся с колен. Он осторожно перенес его к низкой кушетке в углу кабинета и уложил на мягкие шелковые маты, подложив под голову валик. Только после этого генерал отступил на шаг, неохотно выпуская принца из рук.       Лекарь тут же опустился рядом, бережно придерживая Чимина за плечо, чтобы повернуть его голову набок. Его пальцы ловко потянулись к склянкам.       Сокджин смочил чистую ткань в успокаивающем отваре трав и прижал её к кровоточащему следу на шее. Чимин едва заметно вздрогнул во сне, но не очнулся. Лекарь принялся методично обрабатывать темные, налившиеся пугающим цветом края метки, накладывая поверх легкую защитную повязку.       — План «Черный Лотос» запущен, — прошептал Намджун, глядя в темноту коридора. — Да простят нас предки за то, что мы делаем.       Церемония омовения была уже завтра. И теперь у принца-омеги был запах самого опасного хищника Чосона.       Ночь пролетела подобно кошмарному сну, и рассвет безжалостно ворвался в запретный город, не оставляя времени на сомнения.       Священный пруд Херим был жемчужиной внутреннего дворца, но сегодня он напоминал жертвенный алтарь. Окруженный кольцом из вековых плакучих ив, чьи ветви касались зеркальной глади воды, пруд был выложен белым нефритом. По четырем сторонам света возвышались массивные бронзовые курильницы, из которых валил густой, тяжелый дым можжевельника и горькой полыни — часть тайного плана Намджуна по созданию завесы.       Воздух был пропитан холодным туманом и липким страхом. На возвышении, под расшитым золотыми фениксами навесом, восседал Король, чье лицо казалось высеченным из серого камня. Напротив него, на мраморных ступенях, ведущих к воде, застыли три верховных жреца в белоснежных одеждах. Их безэмоциональные лица, скрытые за ритуальными масками-тхаль из многослойной лакированной бумаги, символизировали беспристрастный суд богов.       Министр Пак стоял чуть поодаль, сложив руки в рукава своего парадного халата. Его глаза, колючие и жадные, не отрывались от фигуры наследного принца. Он ждал. Он ждал того мгновения, когда шелк падет, и правда, которую он так долго выслеживал, вырвется наружу, сокрушая династию.       Пак Чимин стоял у самого края воды. Поверх простого белого сочжока на нем было плотное церемониальное допхо — просторный халат, который тяжелыми складками спадал до самых пят. Пронизывающий утренний ветер бился о плотную ткань, но не мог облепить фигуру, надежно скрывая очертания тела принца от любопытных глаз. И все же Чимин чувствовал себя обнаженным еще до начала обряда. Внутри него, в самом центре его существа, пульсировало нечто чужое и властное.       Метка, нанесенная Юнги прошлой ночью, горела на его шее под высоким воротом одежды невидимым клеймом. Она отзывалась в его жилах тяжелым, рокочущим жаром мороза, так яростно подавляя его собственный запах лотоса, что ночной план Намджуна сейчас работал на пределе возможностей. Густой, тяжелый дым полыни и можжевельника, стелющийся над самой водой, едва справлялся со своей задачей. Эта сизая завеса буквально прижимала леденящий запах метки обратно к зеркальной глади пруда, неохотно впитывая в себя чужие ноты и не позволяя им подняться к стоящим на ступенях жрецам. Чимину казалось, будто он сам стал продолжением тени генерала, и эта маскировка вот-вот испарится, выдав его с головой.       — Наследный принц Пак Чимин, — провозгласил старший жрец, чей голос звучал монотонно и зловеще. — Омой свое тело в водах Истока. Сними земные покровы, дабы боги узрели твою чистоту и твою силу.       Чимин медленно поднял руки к завязкам верхнего платья. Тишина стала абсолютной. Было слышно лишь, как трещит можжевельник в жаровнях.       В этот момент, когда пальцы принца коснулись плотных узлов, готовые распахнуть допхо и сбросить его на нефритовый помост, Юнги понял: магия отваров бессильна против сотен пристальных глаз. Вода Херим не скрыла бы шрамы от утягивающих бинтов, а ледяной воздух мгновенно выдал бы хрупкость омежьего тела. Видеть, как его принц вот-вот обнажит свою тайну перед стервятниками из Совета, альфа внутри генерала не мог.       Тишину разорвал резкий, лязгающий звук стали.       — Довольно!       Мин Юнги вышел из тени ив, словно сам дух войны, обретший плоть. На нем был полный боевой доспех — черная чешуя, вороненая сталь и тяжелый плащ, который развевался за его спиной, как крылья ворона. Его рука лежала на рукояти меча, а в глазах полыхала такая свирепость, что ближайшие стражники невольно отшатнулись.       Юнги прошел по белому мрамору, чеканя шаг, и заслонил Чимина собой, встав прямо между принцем и жрецами. Тяжелый, давящий запах его сущности — густой, удушливый мороз, сковывающий дыхание подобно острой стали — ударил по присутствующим физической волной. Генерал заставил свой альфийский рык вибрировать в воздухе, запечатывая пространство вокруг своего омеги.       — Генерал Мин! — вскричал Министр Пак, выходя вперед. — Вы прерываете священный обряд! Это святотатство карается смертью! Юнги медленно повернул голову к министру. На его губах застыла ледяная, пугающая усмешка.       — Святотатство — это заставлять будущего короля подчиняться прихотям трусов, которые прячутся за обрядами.       Юнги шагнул ближе к Чимину, и этот шаг окончательно разрушил хрупкий баланс. Близость истинного хозяина метки заставила её отозваться сокрушительной силой. В этот момент все присутствующие альфы почувствовали то, что доселе удерживалось у самой воды лишь полынным дымом курильниц — нечто невозможное. Словно прорвав невидимую плотину, из-под распахнувшихся воротов одежды, от самой кожи Чимина во все стороны хлынул мощнейший, подавляющий сигнал. Это был запах Юнги, но измененный, возведенный в абсолют королевской кровью Чимина. Запах яростного воина, запечатанного древней магией защиты, заставил жрецов задохнуться и сделать поспешный шаг назад.       — Всмотритесь в него, — прорычал Юнги, повелительным жестом указывая ладонью на Чимина.       — Вы ищете слабость? Вы ищете «немощь»? Вы слепцы! Пак Чимин не просто наследник. Он отмеченный небесами полководец, принявший на себя бремя защиты севера. Его тело не принадлежит вашим праздным взглядам, оно принадлежит полю битвы! Его кровь смешана с моей кровью в священном союзе вассалитета, который вы, кабинетные крысы, даже не способны осознать!       По толпе придворных пронесся гул ужаса и восхищения. Метка вассала, о которой говорил Юнги, была легендой, символом абсолютного единения полководца и его короля. Это объясняло всё — и странный запах, и бледность, и уединенность принца. Это превращало «подозрительную омежью слабость» в «высшую альфа-жертвенность».       — Это ложь! — Министр Пак сорвался на крик, его лицо покраснело. — Это трюк! Я требую продолжения омовения!       В ту же секунду тишину разорвал хищный, сухой лязг. Юнги молниеносно выхватил меч из ножен, и зеркально чистое лезвие замерло в дюйме от горла Министра Пака.       — Тогда я вызываю любого сомневающегося на дуэль насмерть. Прямо здесь. Перед лицом богов и этого пруда. Если вы считаете, что этот человек не достоин трона — выйдите и докажите это мечом. Или признайте его власть и замолкните навеки.       Юнги стоял, тяжело дыша, его морозный шлейф буквально затапливал нефритовый помост, заставляя даже жрецов опустить головы под тяжестью его доминантности. Он выглядел как человек, готовый вырезать весь Совет в одиночку, если они сделают хотя бы шаг к Чимину.       Министр Пак оглянулся. Его союзники, напуганные свирепостью «Северного ветра» и мощным, пугающим откликом сущности, исходящим теперь от принца, начали отводить глаза. Никто не хотел умирать от руки Мин Юнги. Король медленно поднялся со своего трона.       — Генерал Мин высказался, — его голос, окрепший впервые за долгое время, разнесся над прудом. — Обряд завершен. Боги дали свой ответ через сталь и верность. Наследный принц Пак Чимин доказал свою чистоту тем, что его воля едина с волей нашего лучшего защитника.       Чимин медленно опустил руки, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то в самом горле. Тепло Юнги и его свирепая защита окутывали принца, словно невидимый доспех, даруя право дышать. Он смотрел на широкую, напряженную спину генерала и на скрытые сталью бинты на его руке.       Эта рана была священна для Чимина. Именно её Юнги нанес себе сам, лично прокусив собственную плоть в тот страшный день, когда на принца в ущелье напали наемники. Тогда генерал щедро окропил его своей альфа-кровью, чтобы спрятать, уберечь и перебить его омежий запах от преследователей. Прошедшая следом изнуряющая течка и тайный ночной укус на шее лишь запечатали то, что началось там, на кровавой охоте. Бинты на руке Юнги и горящее клеймо на шее принца были их общей, нерушимой тайной — ценой, которую генерал без колебаний заплатил за спасение наследника престола перед лицом всего королевства.       Министр Пак, дрожа от ярости и бессилия, склонился в поклоне, который больше напоминал конвульсию.       — Как прикажете… Ваше Величество.       После слов короля придворные, министры и стража начали спешно покидать берег пруда, пятясь и уводя за собой разъяренного министра Пака. Жрецы молча удалились в туман. Дым можжевельника начал рассеиваться, открывая вид на Чимина, который всё еще стоял у воды. Уходящие люди смотрели на него теперь не с подозрением, а с суеверным страхом и почтением.       Когда берег Херим опустел, Юнги убрал меч в ножны. Он не обернулся к Чимину, но его рука на мгновение коснулась края плотного допхо принца.       — Мы победили сегодня, — тихо произнес он, так, чтобы слышал только Чимин. — Но теперь ты официально мой. И мир не простит нам этой лжи, если мы когда-нибудь позволим ей открыться.       Чимин посмотрел на свое отражение в воде пруда Херим. Там больше не было уязвимого омеги. Там был «отмеченный небесами» воин, за чьей спиной стоял самый опасный альфа страны. Но цена этого спасения была велика — отныне каждое его дыхание было связано с дыханием Юнги.