Фундамент из обломков

Трещина по фасаду

Он пришёл в себя от холода. Не того холода, что пробирает до костей в ночи пустыни, а сковывающего, сырого – каменного. Его тело не дрожало. Это было похоже на обморожение – когда долго держишь в руках лёд, и чувствуешь, как немеют пальцы на руках, а после появляется то самое неприятное покалывание. Его руки и ноги онемели совсем, от чего становилось ещё омерзительнее. Одежда, в которой он вышел из дома, теперь была грязной, казалась чужой: она была мокрой, липкой, натянутой в неловких местах. Его тело просто молило о том, чтобы его освободили от этих ощущений. Он лежал на боку, щекой на чём-то твёрдом и неровном. Нежную кожу лица больно царапало. Пахло пылью, гнилью и чем-то кислым, металлическим – запахом, который Кавех не мог распознать, но от него к горлу подкатывала тошнота. А ещё пахло потом. Чужим. Едким. Возможно, рядом находились вещи, которые могли источать этот запах? Плечи и колени болели – может на них была содрана кожа. Вот только когда это успело произойти? Кавех не помнил. Глаза не открывались. Вернее, он даже не сразу понял, что они закрыты. Веки казались тяжёлыми, свинцовыми, у него просто не было достаточно сил, чтобы их поднять. Кавех попробовал пошевелиться – и тут же пожалел об этом. Голова взорвалась болью. Резкой, пульсирующей – такой, которая не даёт думать, только лишь мучительно скулить. И он бы сделал это, если бы мог. Но горло саднило, язык прилип к нёбу и казался куском наждачной бумаги. Единственное, что вырвалось наружу – сдавленный, хриплый выдох. Оставив попытки двигать телом, Кавех всё-таки собрал в себе последние силы и открыл глаза. Тьма. Не как в комнате, где пытаешься уснуть. Плотная, живая, готовая поглотить полностью тело, не оставив и намёка на существование. Она лишала воли, ощущения времени и пространства. Кавех практически ощущал, как двигается тёмная материя, как к нему тянутся бесплотные тени, готовые забрать его последний вздох. Он заморгал, преодолевая давящую на глазные яблоки боль, и попытался привыкнуть к темноте. Чернота не рассеивалась. Только где-то далеко-далеко – или прямо над головой? – слабо мерцал тусклый желтоватый свет масляной лампы. Он немного осмотрелся, прислушиваясь к ощущениям, и при этом, пытаясь игнорировать боль. «Пещера, – подумал Кавех. Или подвал. Или…А, неважно. Главное – я не в городе, это точно» К нему постепенно возвращались чувства, ощущения, но приятного было мало. Голова кружилась, тело ломило, а местами даже очень болело. Неудивительно, ведь кто знает, сколько он пролежал здесь в одной позе? Сделав глубокий вдох, он напрягся и попробовал сесть – и понял, что не может. Руки были связаны за спиной. Не верёвкой – чем-то жёстким. Проволока? Он не видел, но чувствовал, как каждое движение пальцев отдаётся тупой болью в кистях, материал впивался в кожу, и что-то тёплое медленно выступало из появившихся ран. Ноги тоже были стянуты, но свободнее – по лодыжкам, с небольшим запасом, позволяющим чуть шевелиться. «Связан, очевидно» – с досадой подумал он. Кавех закрыл глаза и попытался проанализировать ситуацию, в которой оказался. Воспоминания обрывались где-то на середине: жара, шаги по каменной дороге, свет на веранде, а потом – резкая вспышка боли в затылке. Это всё, что он помнил. «Меня вырубили и притащили сюда. Вот только зачем?» От этого осознания внутри всё сковал страх. Не такой, как от предчувствия – настоящий, звериный. В животе затянулся тугой узел, по спине пробежали мурашки. Кавех резко открыл глаза – и снова ничего не увидел. Понял, что к нему быстро подступала паника. Она была совсем близко – мешала дышать, заставляла сердце биться чаще. Он облизнул потрескавшиеся губы, ощущая привкус железа на языке, и всё же заставил себя дышать медленнее, сквозь стиснутые зубы. Вдох – пыльный, холодный воздух проник в лёгкие. Выдох – и тишина, мёртвая, как в склепе. Её нарушало лишь монотонное капание воды где-то в глубине. Даже кровь в ушах шумела громче. Виски пульсировали так, что Кавех слышал каждый удар в своей голове. Сколько уже прошло? Он не знал. Час? День? В темноте время текло иначе. Каждая минута растягивалась в часы, превращая пребывание здесь в пытку временем. Кавех пробовал шевелить пальцами, чтобы не потерять чувствительность, – но от каждого движения руки ныли сильнее, ведь проволока впивалась глубже в кожу, и тёплая струйка крови теперь стекала по запястью. Кавех был полон решимости придумать план. Но что он мог сделать? Скрученный, безоружный, не понятно где. Из-за отсутствия света он даже не имел представления, как выглядит место его заточения. Для начала он попытался приподнять голову, чтобы осмотреть пространство, но, даже при наличии слабого света лампы над головой, во мраке ничего не различалось. Он вытянул шею – и боль в затылке тут же отозвалась новой вспышкой. Пришлось опустить голову обратно, уткнувшись носом в холодный пол. Глупо. Беспомощно. Как загнанный зверь. Измученно выдохнув, Кавех закрыл глаза, и перед ним возникло последнее, что он видел: свет на веранде, стены родного дома, тень аль-Хайтама с книгой в окне…Почему он подумал о Хайтаме? Потому что тот всегда знал, что делать? Потому что в какие-то моменты Кавех действительно надеялся на его рациональность и ум? Возможно, потому что это был единственный человек, напоминавший ему о доме. Даже сейчас этот выскочка не оставлял его в покое. Однако в сознании архитектора кое-что поменялось, несмотря на некоторый внутренний протест. Кавех выругался сквозь зубы коротким и злым «чёрт». Он пытался смириться с мыслью о том, что его оставили здесь надолго, в полной темноте, одиночестве и холоде. От этого становилось только страшнее. К счастью или великому сожалению, тишина не продлилась вечно. Пространство пещеры разорвали звуки. Сначала шаги – тяжёлые и неспешные. Шарканье нескольких – двух, трёх, может больше – пар ботинок раздалось где-то совсем рядом, за поворотом. Потом стали отчётливее слышны голоса – грубые, шершавые. В речи прослеживался диалект, но слова Кавех разбирал. Они говорили о еде, о невыносимой жаре и как прохладно здесь, внизу, а также о каком-то «старом Дусте», который был вечно чем-то недоволен. Но о себе Кавех не услышал. Он замер. Сердце зашлось где-то в горле, и Кавех закусил губу, чтобы не выдать себя. На какое-то время он даже перестал дышать. Может, они вовсе и не к нему идут? Но всё, что он делал, чтобы скрыть своё существование, было тщетным. Абсолютно бесполезным. Они знали, где он, и шли прямо к нему. Свет ударил в лицо – невыносимый после стольких часов во тьме. Кавех зажмурился, отвернулся, но чья-то рука схватила его за волосы и резко запрокинула голову. – Открой глаза, – сказал один холодно, без интонации. Игнорируя боль в затылке, он открыл глаза и часто-часто заморгал, привыкая к столь раздражающему свету, исходившему от лампадки. Перед ним стояли трое: огромные, с обветренными лицами. Один – с кривым шрамом от мочки правого уха до уголка рта, другой – с бычьей шеей, третий – тот, что держал лампу, – худой, с жидкой бородёнкой. – О, смотри-ка, живой, – лениво протянул шрам. – А я думал, сдохнешь по дороге. Кавех молчал, глядя перед собой в пустоту. В момент, когда подошли эти трое, он на мгновение погрузился в полное безразличие к происходящему. Может, им просто было дано задание, проверить, жив ли он тут вообще, а потому он не видел смысла их слушать. Кто-то из пустынников что-то у него спросил, но Кавех не ответил, поэтому тот, что со шрамом, отвесил ему звонкую пощёчину – не сильную, лишь чтобы привлечь внимание. – Ты вообще слышишь? Или язык проглотил? – Слышу, – прохрипел Кавех. Пустынник отвернулся к своим: – Воды дайте, а то человек охрип совсем. Худой поставил лампу на пол, отвязал от пояса фляжку и поднёс её к губам Кавеха. Он пил жадно, захлёбываясь – обжигающе холодная и пахнущая глиной вода показалась самой вкусной на свете. – Не спеши, – лениво сказал шрам и жестом велел убрать флягу. – У тебя ещё будет время напиться. Он присел перед Кавехом на корточки, уперев локти в колени. – Слушай сюда, архитектор. Если твой дружок заплатит за тебя – вернёшься домой. Если нет – закопаем здесь, и никто тебя не найдёт. – Он мне никакой не дружок, – выдохнул Кавех, даже не думая. – Мы просто соседи. Шрам замер на секунду, затем медленно покачал головой, и на его лице расцвела широкая улыбка. – Не? Тогда грош тебе цена. Зачем ты нам? Он выпрямился и развернулся к своим товарищам. – За него полмиллиона моры обещано, а он говорит, что не кувыркается каждую ночь с этим Хайтамом. Поверить не могу. Будь я на месте того умника, то давно отымел бы его до отключки, ха-ха-ха-ха! Стоявшие позади шрама пустынники осклабились, обнажив ряды жёлтых зубов. Их ухмылки были омерзительны и угрожающи, злые глаза изучали связанное тело. – Слышал, архитектор? – шрам подошёл ближе, навис над ним. – Для нас ты – деньги. Пока мешок с морой не пришёл за тобой, мы можем делать всё, что захотим. Кавех скривился и посмотрел одному из них прямо в лицо, маскируя панику за презрением. Они не торопились. Смаковали его страх, как вино. Худой опустил лампу ниже, на лицо пленника упал свет. Пустынник с бычьей шеей пошло облизнул обветренные губы: – Хорошенький он, – сказал он, приближаясь. Сердце пропустило удар, а потом бешено заухало в груди. Кавех попытался отползти, но ноги не слушались, а стена оказалась слишком близко. Он с ужасом уставился на бандитов, взгляд забегал по их лицам. Его охватил настоящий ужас неизбежного. – Пожалуйста, – прошептал он. – Не надо. Эту фразу он произнёс машинально из-за страха за собственную жизнь. На самом деле он понимал, что даже несмотря на его мольбы, они не остановятся от того, что задумали. – Держите его, – скомандовал шрам, доставая из-за пояса походный нож. Пустынники схватили его за плечи. Он дёрнулся, закричал охрипшим голосом и начал сопротивляться. Связанные руки мешали, верёвка на лодыжках не давала ударить ногами. Его повалили на спину, и он больно ударился головой о камень, перед глазами заплясали звёзды. – Да успокойся ты, - сказал шрам, садясь на него сверху. – Не трать силы. Всё равно не поможет. Чья-то рука рванула ворот рубашки, и он услышал, как рвётся ткань. Рядом с ухом послышался лязг пряжки. Пустынник со шрамом грамотно орудовал ножом, разрезая материю его одежды. Когда преград совсем не осталось, он почувствовал, как чьи-то пальцы грубо раздвинули его ноги. Кавех начал задыхаться от подступающей паники. Его тело дрожало, но не от холода. Глаза расширились, но сам Кавех смотрел в потолок. Там, в слабом свете лампы, он увидел трещину – длинную, извилистую, похожую на русло высохшей реки. Такая же была на старом чертеже, который он забраковал месяц назад. Интересно, где тот чертёж теперь? Валяется дома… Резкая боль внизу живота вернула его в реальность. Кавех открыл рот, но вместо крика послышался хрип, мокрый и рваный, как будто из его лёгких резко выбили весь воздух. Он дёрнулся, пытаясь сбросить с себя чужое тело, но ноги заскользили по камню, не находя опоры. Сопротивление было бесполезно. Кавех закатил глаза, ступни свело судорогой, пока его тело разрывали изнутри. Когда рука опустилась на его бедро, он перестал чувствовать прикосновения. Слёзы брызнули из глаз, стекая по щекам и оставляя горячие дорожки. Над ним тяжело дышали, скрипела проволока на запястьях, его тело вжимали в холодный камень, но сколько раз – он не считал. С каждой новой порцией боли пустота в его груди росла, не оставляя больше сил ни на что. Кавех уже не кричал, лишь измученно мычал под тяжестью чужого тела. Он даже не чувствовал боли от ран на запястьях, на потрескавшихся губах – кровь уже застыла, даже боль внизу перестала существовать. Он не знал, как много времени прошло. Когда последний из них поднялся, вытирая руки о грязную тряпку, Кавех лежал неподвижно, отрешённо глядя в одну точку. Тело болело везде, особенно внутри. – Даже не ожидал, что будет настолько хорошо. Аль-Хайтам многое упускает, ха-ха-ха! – довольно ухмыльнулся шрам, глядя на Кавеха – Попозже проверим его, нам за него деньги должны заплатить. Они ушли, забрав лампу. Свет исчез – осталась только тьма. Такая же, как и прежде, но теперь она была пропитана болью и унижением. Кавех лежал в собственной крови, испачканный пылью, чужой спермой и чем-то ещё, что не хотел определять. Он закрыл глаза и понял, что не может пошевелить пальцами. Проволока впилась так глубоко, что кисти онемели окончательно. Но это было уже не важно. Уже всё было не важно. Слёзы на щеках высохли, кровь на губах свернулась, дыхание выровнялось, но тело всё ещё била мелкая дрожь. Мышцы стали каменными от напряжения. Кавех пытался вспомнить, что было до этого кошмара. Жара. Вино. И Хайтам…Почему-то именно Хайтам, который злил его, бесил, сейчас казался единственным, кто был способен вытащить его отсюда. В пустоте пещеры послышался всхлип. Кавех готов был заплакать от обиды, но слёз не было. «Но ты не придёшь, – подумал он. – Зачем?» И в полной темноте, которая стала его единственным миром за это время, Кавех позволил себе провалиться в забытьё – без снов, без боли, без страха. Он закрыл глаза и его сознание утекло далеко от этого места.