Они меня очень долго ждали

— Кто?... — тихо, с нарастающим напряжением переспросила я. Но она явно не собиралась отвечать прямо сейчас. Впрочем, глубоко внутри я, возможно, уже знала ответ. Это имя крутилось в моей голове слишком долго, но я отчаянно отказывалась верить. Мне нужно было знать наверняка. Быть уверенной на все сто, а то и двести процентов, что это действительно он. — Идём по моему сигналу, — прошептала Поппи. Её тонкий фарфоровый голосок звучал тише самого робкого вздоха, словно сами стены этого проклятого места могли подслушать нас... И, честно говоря, в этом опасении крылась пугающая правда. Выждав несколько мучительных секунд, кукла снова заговорила, чуть прибавив громкости: — Пошли! В то же мгновение Кисси мягко, но уверенно потянула меня за собой. И тут же по коридору разнёсся жуткий, сухой хруст моей спины. Огромная розовая игрушка в ужасе отпрянула, мгновенно отпустив меня. Она смотрела со смесью страха и глубокого раскаяния, будто это она только что причинила мне эту боль. Я судорожно прижалась к стене впиваясь ногтями в бетонную стену. Зубы сжались до скрежета. Острая, парализующая вспышка острой боли прошила тело. Я буквально физически чувствовала, как один из повреждённых позвонков соскользнул со своего места, и я попыталась... вправить его обратно. Казалось, если я не сделаю этого прямо сейчас, меня перекосит, и израненный хребет просто откажет. Ощущение было диким, но разыгравшаяся фантазия рисовала картины ещё страшнее. — Нет-нет... Это не ты... Я... — хрипло выдавила я, пытаясь успокоить испуганную розовою великаншу и тяжело, прерывисто дыша. Но взгляд Поппи... Я никогда раньше не видела её такой и точно не забуду этого выражения лица. В её стеклянных глазах застыл чистый, первобытный ужас. И этот страх был... за меня? — Что с тобой? Ты ранена? — быстро спросила кукла. Времени на долгие объяснения и рассказы о том, где именно и как я умудрилась покалечиться, у нас катастрофически не было. Поэтому я ответила коротко и сухо: — Да. Сломала что-то в спине. Но идти могу... Пошли. Я попыталась выпрямиться, но раздался очередной громкий хруст сдвинувшихся костей. Кисси сильно вздрогнула и сделала шаг назад, не сводя с меня обеспокоенного взгляда, а Поппи болезненно зажмурилась, словно этот звук физически причинил ей боль. Тем не менее, кукла медленно кивнула и они двинулись вперёд. Я последовала за ними, то и дело придерживаясь рукой за холодный бетон стены. Перед ними я кое-как изобразила, что способна держать спину ровно, но стоило им отвернуться, как я согнулась чуть ли не пополам. Ровная осанка теперь была для меня непозволительной, невыносимой роскошью. По пути я заметила на полу кассету с короткой надписью: «Олли». Это мгновенно разожгло моё любопытство. Вокруг всё было покрыто странной, похожей на застывший красный пластилин плотью, которая наглухо перекрывала соседние проходы. А рядом с одним из коридоров высились массивные металлические... башни? Они выглядели в точности как та самая система безопасности о которой говорил Доуи, и которую отключил ради меня. И именно из-за того, что он её отключил... сюда явилось оно. Эта мрачная догадка заставила меня тяжело вздохнуть. Я опустила расширившиеся от осознания глаза на зажатую в руке кассету. Ситуация была куда опаснее и запутаннее, чем казалось на первый взгляд. Развернувшись, я поспешила догнать ушедших вперёд спутников, но резко замерла на месте. Из тени на меня робко смотрела крошечная, живая копия Догдэя. Малыш удивлённо захлопал глазками, глядя на меня. С точно таким же шоком я медленно отвела от него взгляд и заставила себя идти дальше. Мы продвигались через бывшие душевые. Я то и дело притормаживала, оглядываясь по сторонам. Это место больше не выполняло свою изначальную функцию — теперь кафельные кабинки были превращены в крошечные, жалкие коморки для жизни этих маленьких существ. — А... Апполи?.. — раздался слабый, настороженный голос. Этот едва различимый звук заставил меня резко остановилась, словно ноги сами приросли к полу, и медленно повернула голову в ту сторону, откуда он доносился. Это... Он... Зелёный кролик. Та самая широкая, неестественно натянутая улыбка застыла на его морде, а чёрные, стеклянные глаза куклы были устремлены прямо на меня. Они казались пустыми, почти безжизненными... но в этот раз в них было что-то другое. Что-то, чего я раньше не замечала. Его голос дрожал. В каждом слове ощущались усталость, боль и напряжение, словно даже само дыхание причиняло ему страдания. Он едва держался на ногах: тело слегка покачивалось из стороны в сторону, будто ещё немного — и он потеряет равновесие. Каждое движение давалось ему с огромным трудом, словно силы покидали его с каждой секундой. Я молча смотрела на него сверху вниз. Даже будучи сгорбленной, я всё равно значительно возвышалась над ним. Наверное, с его точки зрения я выглядела по-настоящему пугающе — огромный тёмный силуэт с красными глазами, нависший над ним в полном молчании. И от одной только этой мысли внутри неприятно похолодело. — Да... Апполи, — тихо, глухо но окончательно прохрипела я, подтверждая его догадку, и заставила себя сделать шаг вперёд. Каждая душевая кабина, мимо которой я проходила, теперь служила им складом: там громоздились картонные коробки, какой-то мусор, пустые жестяные банки. Наконец, мы вышли из душевого блока и оказались в узком, заваленном хламом коридоре. На стене красовался старый рисунок: улыбающаяся Кисси и тянущиеся к ней счастливые дети... Но моё внимание привлекло не это, а то, что открылось впереди. Огромные металлические двери были гостеприимно распахнуты, словно ждали именно моего прихода, а за ними скрывалось то самое Убежище. Едва волоча ноги и опираясь о стену, я переступила порог. Помещение было колоссальным. Несмотря на слой вековой пыли и грязи, здесь было гораздо светлее и ярче, чем во всех тех мрачных коридорах, что остались позади. И в ту же секунду все малыши, находившиеся внутри, разом затихли. Десятки крошечных глаз уставились прямо на меня. — Быстрее! Закрывай! — внезапно раздался за моей спиной резкий, панический крик рыжей куклы. Она кричала другому маленькому роботу, который судорожно сжимал в руках пульт управления воротами. Я медленно обернулась. Тяжёлая металлическая створка со скрежетом поползла вниз, отрезая нас от внешнего мира. Кисси Мисси молча стояла рядом, не сводя глаз с закрывающейся двери, а на её застывшей улыбке читалось сильное напряжение. — Что здесь происходит? Что... — послышался резкий, сердитый и до предела натянутый голос Доуи. Пластилиновый друг вихрем ворвался в помещение на крики и резко замер, с удивлением уставившись на нас. — Кисси! — ошеломлённо вскрикнул он. В его голосе сквозило такое сильное беспокойство, что он тут же подбежал ближе, бережно осматривая её со всех сторон. — Ох ты ж... Что с тобой случилось? — уже тише, почти беззвучно прошептал он. Я молча наблюдала за этой сценой с абсолютно пустым, отрешённым выражением лица. Но внезапный звук позади заставил меня мгновенно вернуться в суровую реальность, а всех остальных — испуганно замолчать. — Апполи... — донёсся низкий, хриплый мужской голос, искажённый шумом старого динамика. Этот голос был слишком знаком, чтобы я могла притвориться, будто пытаюсь его вспомнить. Сердце пропустило удар. Медленно, превозмогая сильную боль в спине, я повернулась. — Догдэй? — тихо, не веря собственным глазам, выдохнула я. Мои зрачки расширились от шока. Он... изменился. — ...У тебя есть ноги, — прошептала я, скользя изумлённым взглядом вниз. Передо мной стоял огромный пёс ростом под два метра. На его талии виднелись грубые швы, скрепляющие верхнюю и нижнюю части тела, но они были аккуратными и почти не бросались в глаза. Каким-то невероятным образом им удалось вернуть то, что казалось навсегда потерянным в той страшной темноте. — Ей нужна помощь! Срочно! — неожиданно закричала Поппи. Доуи вздрогнул от этого резкого звука и недоверчиво уставился на рыжую куклу сверху вниз. — Поппи?... — пробормотал он, словно только сейчас её заметил. Он смотрел на неё так, будто перед ним предстало ожившее привидение, но кукла даже не думала останавливаться. Она отчаянно замахала своими крошечными ручками, указывая прямо на меня: — И ей нужна помощь немедленно! У неё что-то с позвоночником! — Что? Я сама... — попыталась возразить я, но не успела закончить фразу — земля ушла из-под ног, и я оказалась на руках у Догдэя. — Ты ранена? — прохрипел пёс, тревожно всматриваясь в моё лицо и слегка хмурясь. Доуи резко обернулся к нам и скомандовал быстрым, приказным тоном: — Так. Отнеси её на кровать, Догдэй. Только ради всего святого, осторожнее с позвоночником. Он у неё... в ужасном состоянии, — проговорил он, косясь на меня странным взглядом, в котором читалось искреннее беспокойство, смешанное с глухой, затаённой злостью. Затем он снова перевёл взгляд на рыжую куклу. — А ты уведи Кисси к постели. Я проверю защиту, вдруг снаружи ещё что-то есть. Произнося эти слова, Доуи подошёл к наглухо запертым воротам, пытаясь вглядеться в узкие щели между железными листами. Но следующая фраза Поппи заставила всех присутствующих буквально заледенеть от ужаса. — Не что-то... а он, — тихо, но отчётливо произнесла кукла. — Он там. Доуи резко, словно от удара током, повернулся к ней. Его лицо исказилось от удивления, злости и страха. — Вы привели его...?! — его голос сорвался на глухое, угрожающее рычание. Но он тут же заставил себя замолчать, тяжело вздохнул и устало закрыл лицо ладонью, пытаясь справиться с нахлынувшей паникой. Догдэй продолжал стоять на месте, крепко прижимая меня к себе. Осознание происходящего медленно отражалось в его глазах. — Так значит, он здесь... — едва слышно прошептал пёс, глядя на меня сверху вниз. — Чёрт... Он тихо выругался и невольно прижал меня к своей пушистой груди чуть сильнее, словно пытаясь защитить от надвигающегося кошмара. — Об этом поговорим позже, — отрезал Доуи. — А пока мы должны сделать всё, чтобы он оставался ТАМ. С этими словами он буквально умчался прочь, растворившись в глубине темных коридоров. — Убежище закрывается. Повторный запуск защитных систем... — произнёс тот самый малыш с пультом в руках и ворота с глухим стуком захлопнулись ещё одним слоем металла. — Сюда… — тихо прошептала рыжая кукла и проводила Кисси к одному из матрасов, укрытому сверху большой тканью, словно палаткой. Догдэй молча развернулся и понёс меня в другую часть комнаты. Почему-то он даже не взглянул на свободные матрасы, лежавшие рядом с Кисси, хотя их там было целых три. Вместо этого он направился совсем в другое место, словно заранее знал, куда именно хочет меня уложить. Поппи молча наблюдала за ним. Проследив взглядом, куда именно он меня отнёс, она тихо наклонилась к Кисси и что-то едва слышно прошептала ей. После этого осторожно, почти неслышно, направилась в нашу сторону. Догдэй медленно опустился на колени и с поразительной бережностью уложил меня на спину. Его большие тёплые ладони поддерживали меня так аккуратно, словно он боялся причинить мне ещё большую боль. Когда он убедился, что я лежу удобно, его большие пальцы едва ощутимо скользнули вдоль моей спины, будто пытаясь успокоить или проверить, не больно ли мне. Но в следующую секунду он внезапно замер. Из моих волос донёсся тихий, едва различимый писк. — Что происходит? — тихо прошептал игрушечный кролик в глубине, где собрались несколько кукол. — Поппи вернулась и привела с собой Апполи... В последнее время происходит что‑то странное, — ответила вторая игрушка. — И не говори... — прошептала третья, с явным напряжением в голосе. Их голоса слились в едва различимый шёпот, смешавшись с тихими перешёптываниями остальных. Кто-то осторожно выглядывал из-за укрытий, не решаясь подойти ближе, а кто-то, пересилив страх и любопытство, медленно приближался, не сводя с меня настороженного взгляда. Маленькая копия Кисси осмелилась подойти ближе остальных. Осторожно положив крошечную лапку на ногу Догдэя, она вытянула шею, пытаясь разглядеть, что происходит и кого он принёс. Сам Догдэй не двигался. Его взгляд был прикован ко мне, как и взгляд Поппи, которая наблюдала за происходящим с небольшого расстояния. Внезапно мои волосы едва заметно шевельнулись. Между прядями медленно показалась маленькая зелёная головка крокодильчика. Именно он и издавал тот тихий, жалобный писк. Неуклюже перебирая крошечными лапками, малыш старательно пытался выбраться наружу, то и дело запутываясь в моих волосах. Его большие, растерянные глаза с любопытством оглядывали окружающих, совершенно не понимая, почему на него смотрит столько незнакомых лиц. — Ну и ну... — едва слышно пробормотал Догдэй. В его тихом голосе смешались удивление и едва уловимая ирония. Было невозможно понять, какая из этих эмоций преобладала. Осторожно, стараясь не причинить вреда ни мне, ни маленькому существу, он аккуратно высвободил крокодильчика из моих волос. Тот недовольно пискнул, но сопротивляться не стал. Догдэй бережно опустил его рядом со мной. Однако малыш не задержался на месте ни на секунду. Почти сразу он вскарабкался ко мне на грудь, осторожно подполз к самому подбородку и, свернувшись плотным клубочком, прижался ко мне всем телом. Лишь после этого он поднял голову и настороженно уставился на Догдэя. В его больших глазах читалось неприкрытое напряжение и глубокое недоверие. Он не рычал и не пытался напасть — только внимательно следил за каждым движением пса, словно в любую секунду был готов закрыть меня собой, несмотря на свои крошечные размеры. Маленькая копия Кисси тихо ахнула. На её мордочке одновременно отразились удивление и испуг. Она слишком хорошо знала, кем обычно становились такие игрушки. Подчинённые Доктору, они нападали без колебаний на каждого, кто пытался ему противостоять. Заметив её испуг, Догдэй мягко улыбнулся уголками губ. Осторожно подняв малышку на руки, он поднёс её чуть ближе, чтобы она могла лучше рассмотреть происходящее. — Смотри внимательно, — негромко произнёс он. Крокодильчик даже не пытался атаковать. Он лишь крепче прижался ко мне, словно искал защиты, не сводя настороженного взгляда с окружающих. Эта картина резко контрастировала с тем, к чему они привыкли, и оттого казалась почти невозможной. — Я тоже удивлён, — прошептал пёс и, усадив маленькую игрушку себе на плечо, обратился ко мне: — Как ты вообще умудрилась так пострадать?.. — почти неслышно спросил пёс. Его голос звучал непривычно тихо, но за этой спокойной интонацией скрывалась явная тревога. — Ты убегала от кого-то?.. Он... он увидел тебя? Я едва приоткрыла губы, собираясь ответить, но слова так и не сорвались с языка. Вместо меня заговорила Поппи. — Нет... Он её не увидел. Но... — кукла на мгновение запнулась, напряжённо переводя взгляд с меня на маленького крокодильчика, свернувшегося у меня под подбородком. — Он знает, что она здесь. На несколько секунд повисла тяжёлая тишина. Догдэй медленно выдохнул, прикрыв глаза. — Как?.. Как он мог узнать?.. Где произошла утечка информации? — Как? — с едва заметным сарказмом переспросила рыжая куклы. Пока она говорила, Догдэй молча поднялся, подошёл к стоящей неподалёку коробке и без лишних слов достал из неё что-то знакомое. Вернувшись, он осторожно положил рядом со мной мои хвататели — те самые, которые Доуи снял с меня раньше. Только сейчас, увидев их, я поняла, что совершенно забыла об их существовании. Боль, страх и пережитый шок вытеснили из головы всё остальное. — О ней уже знает почти вся фабрика, — продолжила Поппи, не скрывая раздражения. — Не удивлюсь, если даже на нижних уровнях уже ходят слухи. Кто-то мог донести ему... Или же Доктор сам что-то заметил. Так или иначе, рано или поздно он всё равно бы узнал. Но... Она замолчала, но Догдэй договорил за неё. — Но если бы вы не успели её спрятать... он бы уже забрал её. Его голос прозвучал твёрдо, почти резко. Он медленно снова опустился рядом со мной, усаживаясь в позу лотоса. Каждое движение было осторожным: он явно старался не потревожить ни меня, ни собственные ещё совсем свежие швы и незажившие раны, которые до сих пор причиняли ему боль. Поппи лишь тихо вздохнула. Её взгляд снова остановился на мне — долгий, задумчивый, полный беспокойства. А я молча слушала их разговор. Каждое слово отдавалось в голове тяжёлым эхом, но сейчас мне хотелось лишь одного. Чтобы все наконец ушли. Чтобы меня хоть ненадолго оставили в тишине. Чтобы никто больше ничего не спрашивал. Во время их разговора, маленькая копия Кисси, сидевшая на плече Догдэя, с искренним любопытством наблюдала за мной. В её больших глазах не было ни страха, ни подозрительности — лишь чистый, почти детский интерес, словно она пыталась понять, почему вокруг этой незнакомки все так волнуются. — Я... я не знала, что всё настолько плохо... — её голос стал хрупким, едва слышным, словно она вот‑вот расплачется. Я медленно повернула голову в её сторону и посмотрела на неё. Догдэй молча всматривался куда‑то вперёд, слушая каждое слово, как и все остальные. Кисси, хоть и держалась на расстоянии, тоже тихо слушала, не отводя взгляда. — Я должна это исправить, — голос Поппи изменился в одно мгновение. Исчезли прежняя неуверенность и сомнения. Теперь в каждом слове звучала твёрдая решимость, будто в этом маленьком теле внезапно оказалось куда больше силы, чем можно было представить. Она крепко сжала крошечные кулачки, не отрывая взгляда от пола, словно уже приняла какое-то важное решение. Я могла бы ответить. Съязвить. Засыпать её вопросами, на которые она, скорее всего, всё равно не дала бы ни одного честного ответа. Но я молчала. Просто продолжала слушать. И чувствовать. Догдэй, сидевший рядом, не произнёс ни слова. Он лишь медленно и очень осторожно поправил на мне пальто, аккуратно натянув его так, чтобы оно лучше прикрывало мой живот и грудь. Его движения были настолько бережными, словно он боялся потревожить даже воздух вокруг меня, на что я никак не отреагировала. — То, что я сказала в лифте… это чистая правда, — её голос окреп, отбрасывая прежнюю хрупкость. — Сироты не погибли во время Часа Радости. Их не убили. Их забрали. Я замерла, забыв о ноющей спине. В словах куклы прозвучало нечто настолько пугающее, что даже воздух в Убежище стал тяжелее. Заметив, как я впилась в неё взглядом, Поппи подалась вперёд, вкладывая в каждое слово всё своё отчаяние. Догдэй тоже перестал смотреть в пустоту — его голова медленно поднялась, а уши навострились, ловя каждое слово, словно в них таился приговор всему, что мы знали о фабрике. — Они внизу, в лабораториях. В самом логове Прототипа. Они живы, но погружены в глубокий сон... — заговорила кукла, но внезапно её голос затих, оборвавшись на полуслове. — Что? Что случилось?.. — я недоумённо всматривалась в её фарфоровое лицо. Почему она так резко замолчала? Но Поппи не ответила. Вместо этого она медленно протянула свою крошечную ручку и подушечкой пальца нежно, почти невесомо стёрла слезу, скатившуюся по моей щеке. Я нахмурилась. Это прикосновение и... слеза вызвало у меня ещё большее замешательство, но кукла лишь пристально посмотрела мне прямо в глаза и продолжила: — Они с ним. А он знает, что мы здесь. И если мы хотим освободить сирот и навсегда остановить Прототипа, нужно сделать это одновременно... Да, ты не помнишь, что видела там, внизу. Но твоё израненное тело всё ещё помнит ту чудовищную боль, которую ты тогда испытала... Слушая её, я бы наверняка назвала эти слова бредом. Если бы сама шаг за шагом не прошла через все те круги ада, которые так терпеливо поджидали меня на этой фабрике. — Красный дым из приюта очень легко воспламеняется, — Поппи понизила голос, и в нём зазвучали пугающие, заговорщические нотки. — Высокое давление, одна маленькая искра — и он вспыхнет. — То есть ты хочешь взорвать Прототипа вместе со всем его логовом, — спокойно, с хриплым выдохом произнесла я. Я посмотрела на неё с лёгким, едва заметным одобрением. Что ж, план был действительно... многообещающим. — План таков: мы заполним фундамент дымом и обложим его старыми шахтёрскими зарядами, — Поппи начала оживлённо жестикулировать, иллюстрируя каждое своё слово руками, и даже не замечала, как пристально на неё смотрит Догдэй. Он молчал, но его широко раскрытые глаза говорили гораздо больше любых слов. — И именно ТАК мы отомстим! — с триумфальной улыбкой закончила она, замирая в ожидании моей реакции. — Хорошо... — тише прежнего прошептала я, слегка прикрывая глаза от накатившей слабости. — Но мне нужно время... Чтобы восстановиться. — Ох, да, да, конечно... — засуетилась Поппи. Её голос снова стал мягким, заботливым и подбадривающим. — Тянуть время опасно, ведь он бродит где-то совсем рядом, но... мы сделаем всё возможное, чтобы ты и Кисси поскорее встали на ноги. Она тихо хмыкнула и с мягкой улыбкой повернулась обратно к Кисси. Я сквозь ресницы молча смотрела ей вслед. — Тебе нужно отдохнуть... Постарайся уснуть. Так, чтобы заглушить эту боль, — тихо прошептал Догдэй, наклоняясь ко мне и тревожно вглядываясь в моё измученное лицо. — А она хитрая... — едва слышный шелест сорвался с моих губ. Этот шёпот явно удивил пса, но я уже не видела его реакции. Мои веки окончательно сомкнулись, и я провалилась в спасительное забытьё, впервые за очень долгое время позволив себе просто поспать и восстановить силы. Догдэй бесшумно склонился над моим лицом, проверяя, действительно ли я крепко сплю. В прохладном, застоявшемся воздухе Убежища наши дыхания на мгновение смешались. — Ну, как она там? Смогла уснуть? — шёпотом спросил Доуи, тихо подходя к нам. — Да. Уснула, — так же тихо, хриплым басом ответил пёс. — Тогда я позову доктора, и мы начнём операцию, — отозвался пластилиновый парень. Он на секунду замолчал, оглядывая помещение, и добавил: — Свободных комнат у нас нет, а нужно сделать всё как можно тише, без лишних глаз. Доуи бросил короткий взгляд на толпу малышей, которые всё ещё тихо сидели по углам и с любопытством наблюдали за ними. — Поэтому... сделаем палатку. Догдэй понимающе кивнул. Он аккуратно спустил мини-Кисси со своего плеча на пол и принялся за работу. Вместе с Доуи они соорудили просторный навес из огромных простыней и тёплых одеял, полностью отгородив нас от остального зала. Вскоре Доуи привёл игрушку, которая выполняла у них роль лекаря. Тот вошёл в палатку и молча, сосредоточенно принялся раскладывать рядом со мной свои инструменты, нитки и небольшую чашу с водой. Меня осторожно перевернули на живот. Лекарь тяжело вздохнул, осматривая мою спину, и покачал головой: — Ну, здесь хотя бы всё на месте, — тихо пробормотал он. — В каком смысле «всё на месте»? — хмуро переспросил Догдэй. Он стоял рядом, скрестив руки на груди и возвышаясь над нами огромной, защищающей тенью. — В смысле, что у неё тут кости, мышцы - всё своё, родное, — спокойно ответил доктор, приступая к работе. — Не то что у тебя тогда. Помнишь, как мне пришлось буквально собирать тебя по кусочкам? Пришивать детали, прижигать ткани и вставлять металлические штыри с проводкой прямо в кости... Он на мгновение замолчал, натягивая хирургическую нить, а затем добавил тихим, мрачным шёпотом: — Хотя... ей этого тоже не избежать, — мрачно прошептал доктор, не отрываясь от своей работы. В его голосе не было ни сожаления, ни надежды — лишь сухая констатация неизбежного. Его руки продолжали уверенно двигаться, выполняя привычную работу с холодной точностью человека, который слишком часто видел подобные раны. Всё это время Догдэй молча стоял рядом. Скрестив руки на груди, он не отходил ни на шаг. Высокая фигура пса возвышалась над всеми присутствующими, невольно заслоняя часть навеса. Со стороны могло показаться, что он просто наблюдает, но внимательный взгляд выдавал совсем другое: он не упускал ни единого движения доктора, будто был готов вмешаться в любую секунду, если что-то пойдёт не так. Доуи тем временем постоянно сновал по комнате, занимаясь своими делами. То приносил необходимые вещи, то ненадолго подходил ближе, чтобы убедиться, что всё проходит как нужно. Время от времени он перебрасывался с Догдэем короткими фразами, обсуждая то лечение, то какие-то бытовые мелочи, стараясь хоть немного разрядить напряжённую атмосферу. Спустя некоторое время Доуи вернулся с аккуратно сложенной одеждой. — Лучше ничего не нашёл, — негромко произнёс он, протягивая вещи. — Но эта хотя бы целая. Догдэй бросил взгляд на принесённую одежду и тихо фыркнул. Было заметно, что выбор его совсем не впечатлил, однако спустя секунду он всё же коротко кивнул. — Сойдёт, — негромко ответил он, принимая вещи.

***

Медленно распахнув глаза я почувствовала, как тело отзывалось странной лёгкостью, граничащей с невесомостью, а прежняя боль ощущалась лишь далёким эхом. В первое же мгновение я пыталась понять, где я, ведь засыпала я в открытом пространстве, а сейчас над головой нависали слои ткани. Поднявшись на ноги с моих плеч тут же соскользнуло тяжёлое одеяло и мягко упало на пол, и лишь тогда осознание ударило меня: во-первых, я лежала не на грязном матрасе, а на холодной, металлической медицинской койке; во-вторых, я встала абсолютно без проблем, без намёка на ту мучительную боль в позвоночнике, и в-третьих… я была полностью обнажена. Мою талию стягивал широкий, подозрительно чистый бинт. Прикосновение к нему вызвало лишь странное, почти пугающее онемение. Такие же повязки укрывали шею, плечи, руки и предплечья. На ногах виднелись лишь кое-где пятна мази и пластыри, а старых, импровизированных бинтов, служивших обувью на лодыжках, больше не было. Оглядевшись, я увидела крокодильчика, который тихо сидел на койке и, не мигая, смотрел на меня, едва шевеля хвостиком. Рядом с ним, аккуратно сложенная, лежала небольшая куча одежды. Мои глаза тут же расширились от жуткого предчувствия: если здесь «новая» одежда, то… что стало с моей старой? Подойдя к одежде, я на мгновение замерла, всматриваясь в аккуратно сложенную стопку, будто она могла внезапно исчезнуть, если отвести взгляд. Затем быстро перебрала вещи, почти не вникая в детали, пока пальцы не наткнулись на то, что показалось наиболее подходящим. И среди всего этого я сразу узнала его. Моё пальто. Не раздумывая ни секунды я сунула руку в карман и пальцы сразу нащупали знакомую плотную бумагу, от чего сердце на секунду заметно отпустило, будто из груди убрали лишний вес.

***

Догдэй стоял у стены, молча изучая огромные, почти фрески боли и выживания, нарисованные игрушками Убежища. Внезапно его ухо дрогнуло — до него донёсся тихий, тревожный шёпот из глубины зала. Спокойно, почти грациозно обернувшись, пёс резко напрягся, его взгляд приковался к раскрывающейся палатке. Ткань, скрывавшая нутро укрытия, распахнулась, и из темноты шагнула фигура с ярко-красными, словно вспышки огня, глазами. Её осанка была безупречной, такой ровной, будто рана никогда и не существовала. Я вышла из палатки, облачённая в чёрную плотную водолазку. Ткань обтягивала верхнюю часть тела, идеально подчёркивая каждую линию груди и плоского живота. Высокое горлышко водолазки плотно облегало шею, скрывая бинты и каждый миллиметр кожи. На ногах были мешковатые чёрные штаны, явно мужские и большие, но я лишь подвязала их на талии, стараясь не тревожить ещё свежую рану. Поверх всего на плечах висело моё чёрное пальто, подол которого был уже сильно потрёпан временем и всеми теми событиями, что мы пережили вместе. И как мрачный штрих к образу: зелёный крокодильчик снова сидел у меня на плече, осматривая весь зал свысока, и его взгляд сразу же упал на маленькую мини-Кисси. — Как ты себя чувствуешь? — негромко спросил Догдэй, делая шаг ко мне. Его огромная, мягкая, но ощутимо тяжёлая лапа бережно легла мне на поясницу, слегка придерживая. Это движение было на удивление аккуратным и нежным. — Нормально. Гораздо лучше, чем… до этого, — ответила я ровным, отрешённым голосом. Внутренне я всё ещё пыталась прислушаться к собственному телу. Ощущения были странными: я почти не чувствовала привычной тяжести или скованности. Та острая, парализующая боль, от которой хотелось выть, бесследно исчезла. По крайней мере, её большая, самая мучительная часть. — Операция прошла успешно, — тихо, с хриплыми нотками в динамике произнёс пёс, всматриваясь в моё лицо. — Возникли некоторые сложности, пришлось повозиться, но мы справились. — Я вижу, что успешно, — спокойно отозвалась я, косясь на свои забинтованные руки. Догдэй едва заметно усмехнулся - этот звук отозвался лёгкой вибрацией в его груди. — Это хорошая работа... Даже слишком хорошая, — нахмурившись закончила я, глядя прямо перед собой. В голове не укладывалось: как повреждённый позвоночник, который ещё недавно грозил превратить меня в неподвижный труп, мог так быстро и бесследно прийти в норму? Моё лицо, должно быть, сейчас напоминало чистый белый лист, на котором крупными буквами читалось недоумение. Догдэй, заметив моё замешательство, снова тихо хмыкнул. Его широкие, тёплые пальцы медленно скользнули вверх по моей спине, а затем так же плавно опустились вниз, делая лёгкий, успокаивающий массаж поверх свежих бинтов... но это заставляло моё тело слегка странно вздрагивать. Страх? — Здесь есть один умелец... — вкрадчиво протянул он. — Тот, кто действительно знает своё дело и умеет чинить даже то, что кажется безнадёжным. — Надо же, — едва слышно прошептала я медленно положив ладонь на его предплечье, слегка опираясь на него. Каждую секунду я инстинктивно сжималась, ожидая, что сейчас по нервам снова ударит резкий, слепящий импульс боли. Но ничего не произошло. Только глухое онемение от целебной мази и стягивающее ощущение тугих повязок. — Поистине невероятно, — выдохнула я, всё ещё отказываясь верить в то, что я снова способна самостоятельно стоять на ногах. Догдэй молча наблюдал за мной ещё некоторое время, словно проверяя, не подкосятся ли мои колени в следующую секунду. Убедившись, что я держусь уверенно, он медленно и неохотно убрал ладонь с моей поясницы. — Доуи просил сразу предупредить его, как только ты проснёшься, — его голос снова стал низким, рокочущим. Он окинул меня долгим, изучающим взглядом. — Но, пожалуй, будет лучше, если ты сама к нему подойдёшь. А мне нужно идти - малыши ждут помощи... — Без проблем, — коротко бросила я. Проводив пса взглядом, я наконец-то смогла полноценно оглядеться вокруг. Убежище предстало передо мной во всей своей печальной, хаотичной красоте. Вокруг раскинулся настоящий лабиринт из самодельных палаток, наспех сшитых из обрывков одеял и простыней. В полумраке мерцали десятки восковых свечей, отбрасывая длинные, дрожащие тени на бетонные стены. А на этих стенах... На них были нарисованы сотни детских рисунков. Корявые, дрожащие линии, цветные мелки, которые выводили простые и страшные слова: «Мама, где ты?», «Я хочу кушать», «Мне страшно в темноте». Эти существа, запертые в телах игрушек, глубоко внутри всё ещё оставались напуганными детьми. Они отчаянно нуждались в самом простом — в безопасности и тепле. Я осторожно приоткрыла одну из деревянных дверей, ведущих в боковое ответвление. Моему взору открылось просторное помещение, посреди которого высился огромный красный алтарь. На нём, бережно защищённые от пыли, стояли старые, пожелтевшие фотографии детей. Их чудом спасли... Время безжалостно забирало эти хрупкие бумажные воспоминания, но здесь их пытались удержать до последнего. Рядом с алтарём, сжавшись в комочек, сидел маленький мягкий поросёнок. Он тихо, безучастно смотрел в пол, не шевелясь. Не желая тревожить его печальное одиночество, я бесшумно прикрыла дверь и двинулась дальше по коридору. Проходя мимо очередной группы притаившихся в тени игрушек, я услышала их приглушённый, взволнованный шёпот, от чего мой шаг невольно замедлился, и я затаила дыхание, прислушиваясь. — А что Поппи тут делает? — пробормотал зелёный кролик, косясь в сторону лагеря. — Не знаю. Её просто впустили, — так же тихо, едва слышно ответил ему маленький голубой слоник. — Зачем? Нам только новых проблем не хватало! Разве после всего, что случилось, этой кукле вообще можно доверять? — Не знаю. Давай будем осторожнее. Особенно, когда рядом эта... новая подружка, — ответил тихо и с явной неприязней слоник. — Она ведь была напрямую связана с Прототипом. Нельзя об этом забывать, — мрачно, с глухой злобой процедил кролик, от чего слоник от этих слов буквально подпрыгнул на месте и мгновенно зажал товарищу рот своей плюшевой лапой. — Тс-с! Да замолчи ты! С ума сошёл? О таких вещах здесь вообще упоминать запрещено! — в панике зашептал он, но кролик с явным раздражением и сарказмом убрал его руку от своего лица и продолжил стоять на своём: — Я прекрасно понимаю, почему все так трясутся от страха. Но скрывать-то зачем? Будто она сама не знает, кто она такая. Нам нужно быть предельно осторожными, и... — Просто замолчи! Прекрати это говорить. Ты же сам минуту назад ныл, что не хочешь лишних неприятностей, — сердито перебил его слоник. Вдруг кролик резко осёкся и замер на полуслове. Его уши вильнули, он посмотрел за спину своего приятеля и встретился со мной взглядом. Мои ярко-красные глаза светились в полумраке коридора, изучая их. Молча, с холодным безразличием отвернувшись я продолжила свой путь. В голове роились тяжёлые мысли. С каждым часом, проведённым здесь, я узнавала всё больше неприятной, колючей правды. Изгои среди изгоев. Вскоре я заметила Доуи. Наш пластилиновый приятель стоял у массивных герметичных ворот, удерживая в руках несколько тяжёлых, пыльных аккумуляторов. Рядом с ним крутилась маленькая игрушечная единорожка. Заметив моё приближение, она тут же слегка толкнула Доуи, привлекая его внимание. Тот оторвался от своего занятия и посмотрел в мою сторону. Его лицо мгновенно озарила широкая улыбка. Элегантным жестом он снял свою маленькую шляпу-цилиндр — точь-в-точь как при нашей самой первой встрече — и приветственно помахал мне, показывая, что очень рад меня видеть. — Эй, подруга! — негромко, но очень живо окликнул он меня, и буквально через пару мгновений я уже стояла рядом с ним. Доуи с явным облегчением и восторгом оглядел мой новый облик сверху вниз. — Ты выглядишь гораздо лучше, — довольно прошептал Доуи, слегка наклонившись вперёд, глядя на меня сверху вниз своими тёмными, типа глазами. — Спасибо, — спокойно ответила я, решив сразу переходить к делу и не тратить время на пустую болтовню. — Догдэй сказал, что у тебя есть ко мне какой-то важный разговор. Услышав мои слова, Доуи медленно кивнул. Его жизнерадостная улыбка мгновенно растаяла, уступив место предельной, даже пугающей серьёзности. Он осторожно положил аккумуляторы на пыльный пол у своих ног и сделал шаг ко мне, сокращая и без того небольшое расстояние между нами. От него исходил едва уловимый, знакомый запах сырого пластилина и старой резины. — Да. Я хочу кое о чём поговорить с тобой с глазу на глаз. Он медленно отступил назад, не сводя с меня своего пристального, изучающего взгляда, и плавным движением руки указал на массивную металлическую дверь прямо позади себя, которая теперь была слегка приоткрыта, а из узкой щели веяло сквозняком и сыростью, словно там, в глубине, скрывалось нечто, предназначенное только для наших ушей. — Сюда, — негромко произнёс Доуи. Но прежде чем я успела сделать хотя бы шаг, он внезапно протянул руку и аккуратно снял крокодильчика с моего плеча. Малыш возмущённо и тонко запищал, забавно дёргая лапками. Я замерла, с лёгким недоумением уставившись на пластилинового парня. — Пусть погуляют. Детям незачем слушать взрослые разговоры, — спокойно объяснил он, бережно опуская кроху на бетонный пол и слегка подталкивая его ладонью в сторону других притаившихся малышей. Однако крокодильчик и не думал уходить к остальным. Он лишь упрямо уселся прямо на месте, недовольно покачивая хвостиком и всем своим видом показывая, что никуда не сдвинется. — Ну, или так тоже можно, — более мрачно прошептал Доуи, поняв, что спорить с упрямым существом бесполезно. Он развернулся и первым зашёл в открывшийся тёмный проём. Но перед тем как войти следом за ним, я на мгновение притормозила. В гнетущей, застывшей тишине зала, где десятки маленьких существ провожали нас немигающими взглядами, раздался едва различимый шёпот. Это тихо говорила та самая игрушка-единорожка, которая ещё недавно стояла рядом с Доуи. — Разве мы можем ей доверять?.. — её робкий вздох растворился во мраке. О ком именно она прошептала? Но больше никто ничего не добавил, и этот вопрос повис в воздухе невидимой, тяжёлой угрозой. Проигнорировав шёпот, я шагнула в комнату вслед за Доуи. В ту же секунду тяжёлые металлические ворота позади меня с глухим стуком захлопнулись, мгновенно отрезая нас от лагеря и наглухо заглушая любые звуки снаружи. Мы оказались в тесном помещении, заполненном запахом озона и старого машинного масла. Доуи стоял у огромного, глухо гудящего генератора. — Я слышал... о том, что тебе удалось пережить там, внизу, — заговорил пластилиновый парень. Его низкий, бархатистый голос по-прежнему заставлял внутренне напрягаться и подсознательно ожидать какого-то подвоха. Но Поппи говорила о сообщнике. Олли упоминал его с надеждой. Доуи принял и буквально по кусочкам восстановил Догдэя, спас меня от нечто хуже, чем просто смерть, помог залечить раны и дал одежду... Как после всего этого не считать его другом? Он делал всё ради выживания этих несчастных, брошенных душ. Это вызывало искреннее уважение. — Если эти рассказы правдивы, то нам очень нужна твоя помощь, — продолжил Доуи. — Тот зловещий голос, что ты слышала в тюремном блоке... — он задумчиво отвёл взгляд в сторону гудящих механизмов. — Его звали Доктором. Доктор Харли Сойер. Именно этот безумный учёный создал... нас. Последнее слово он буквально выплюнул, почти прорычал от переполнявшего его чистого, яростного гнева. И я прекрасно понимала его. Одно лишь упоминание этого имени вызвало во мне мгновенную, леденящую дрожь ненависти и глубокого отвращения. В груди вспыхнуло дикое желание отомстить, хотя я всё ещё не могла собрать воедино все разрозненные кусочки своей памяти. Но, как верно заметила Поппи... Тело помнит всё. — Мы не знаем, кто он на самом деле и почему до сих пор жив, — Доуи тяжело вздохнул, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями, точно так же, как тогда, когда Поппи произнесла пугающее «он там». — Но он помогает Прототипу. Он охотится на нас, как на диких зверей. Морит голодом, травит болезнями и... Мы думаем, что он управляет всеми системами фабрики с помощью сверхруки. — Сверхруки? — переспросила я, слегка склонив голову набок и внимательно вслушиваясь в новые детали. Информация о новом, мощном оружии — это было именно то, что мне сейчас необходимо. — Такими манипуляторами пользовалось только высшее руководство Playtime Co., — ответил Доуи, на мгновение повернувшись ко мне лицом, но почти сразу снова отвёл взгляд, начав активно жестикулировать руками. — Сверхрука — это одновременно и мощнейший автономный источник питания, и универсальный ключ доступа. Она даёт полный, абсолютный контроль над всей фабрикой. — Прямо над всей? — с новым, ярким интересом переспросила я, мысленно уже выстраивая план, как заполучить это устройство. Его ценность была колоссальной. — Да. С её помощью он может управлять абсолютно всем... кроме этого Убежища, — Доуи на мгновение затих, позволяя мне обдумать услышанное, а возможно, просто собираясь с духом перед тем, как сказать самое важное. — У него своя собственная, изолированная сеть за пределами тюремного сектора. Он снова резко повернулся ко мне и пристально посмотрел мне прямо в глаза. Я медленно, зеркально наклонила голову в другую сторону, не отводя взгляда. — Какое-то время это отдаление нас спасало. Но теперь... — его голос снова дрогнул, и он замолчал. Неужели теперь они все оказались в смертельной опасности из-за того, что впустили меня? Или за этим скрывается иная, куда более страшная причина? — Нужно остановить Доктора и забрать его сверхруку, — твёрдо и решительно произнёс Доуи. — Она жизненно необходима нам для поддержания работы генератора здесь, в Убежище. И она точно понадобится тебе, чтобы запустить подачу красного дыма в Основание. Он замолчал, медленно повернувшись в сторону запертых металлических ворот, и его силуэт в полумраке генераторной стал казаться строже и взрослее — теперь он говорил как истинный лидер, готовый вести свою маленькую армию до самого конца. — Все игрушки в Убежище — это моя семья, — сказал Доуи тихо, но каждое слово резонировало в комнате, словно стук молота. — Я понимаю, чего хочет Поппи, и разделяю её взгляды. Уничтожить фабрику. И его. Его взгляд был тяжёлым и твёрдым. Я прекрасно понимала, о ком он говорит — о Прототипе, том самом существе, которое уже не первый год держит в страхе всех, кто остался в этих стенах. И… Мысль оборвалась, будто кто-то резко перерезал её на середине. Я замерла, даже не сразу осознав, что перестала дышать. Внутри всё сжалось холодным, неприятным узлом. Возможно, я всё-таки была права. Там, в той щели… В тот момент, когда меня накрыло животным, почти первобытным ужасом… Это был он. Доуи опустил взгляд. Его голос стал чуть мягче, но в нём оставалась тяжесть выбора: — Подумай вот о чём: если мы откажемся от всего ради того, чтобы убить Прототипа… насколько высока будет цена? Он замолчал и наблюдал, как слова падают и отзываются эхом. Я не сразу ответила. В груди звенело, но голос вырвался сухой, хрипловатый: — Очень высокой, Доуи… Очень высокой. Он глубоко вздохнул, снял шляпу и тут же прижал её к груди, словно пытался укрыться от тяжести мысли. В его глазах мелькнуло какое‑то дежавю — видимо, он пережил уже слишком много потерь и знал цену каждому решению. — Я понимаю, — прошептал он, возвращая шляпу на место. — Многие верят, что такая цена оправдана. Что нужно похоронить всё и всех, чтобы не дать этому злу дальше плодиться. Но… всё надо обдумать. Он снова посмотрел мне в лицо, изучая каждую мою реакцию, словно вымеряя, насколько я готова принять ту ответственность, которую может повлечь за собой наше решение. — Когда будешь уходить, — продолжил он тоном, в котором слышалась и забота, и деловая сухость, — отправляйся в медпункт. Там есть проход в канализацию. Это самый безопасный путь в Ничейный край… и к нему. — К Доктору, верно? — переспросила я, сжимающаяся от знакомого предчувствия. — Да, — подтвердил Доуи. — Но если тебе нужно будет передохнуть… наше Убежище всегда для тебя открыто. Последние слова он произнёс с необычным жестом — будто открывал не только двери, но и часть себя. Это доверие было ощутимо и трогательно. Он отвернулся к генератору и снова погрузился в свои проверки. — Доуи… Я резко положила руку ему на плечо. Жест простой, но в этот момент он звучит как команда. Плечо под моей ладонью мгновенно напрягается и тело напрягается вместе с ним, дыхание в комнате замедляется, словно воздух стал плотнее. Его взгляд на миг возвращается к генератору, но я вижу, что техника для него уже не важна — но я вижу: в том взгляде уже нет работы с техникой, он о чём‑то другом. Мы оба знаем, что он думает о другом. Обо мне. Тишина висит в комнате густой, вязкой пеленой. Она не просто тянет за собой слова — она их проверяет, отрезвляет. Ни шагов, ни лишнего шума; только робкий писк где‑то в дальнем углу, как напоминание о том, что мир не остановлен полностью. — Я всё ещё не до конца понимаю, что здесь происходит и как именно я в этом замешана, — говорю я ровно, без дрожи, без умоляющего тона. В моём голосе нет просьбы — есть констатация фактов, как черновик, который нужно подписать. — Но я вижу, что вы избегаете прямых ответов. Сделав паузу, я слушала... то, как они боятся. Он боится. Это не надуманное предположение — это ритм, по которому бьётся комната: паузы длиннее, чем нужны; взгляды, которые цепляются там, где нет опоры; руки, что внутренне сжаты. Страх — не шумный, не рывковый; он тих, как роса на лепестках — и потому ещё опаснее. Я сжимаю плечо Доуи чуть сильнее — не причиняя боли, но давая понять, что я здесь и сейчас. Что уклоняться от правды бессмысленно. — Я на вашей стороне, — закончила я более тихим, но резким шёпотом. Слова проходят проверку, остаются неподвижными в воздухе, как горсть серебра, брошенная на ладонь судьбы. Я знала, что ответа сейчас не услышу... но подтолкнула к этому. Молча отпустив его плечо и развернувшись я пошла к выходу. Дверь приоткрыта, свет коридора вырывает контуры предметов и я иду, не оглядываясь, а Доуи остаётся стоять, каменный, как статуя. Теперь он начал думать иначе. У выхода на полу я увидела, что крошечный крокодильчик как сидел, так и остался сидеть. Его тело дрожало — движения едва заметные, но они говорят громче слов. Он словно не может решить, остаться или убежать; земля под ним знает, что он хочет и одновременно боится. Усилие сделать шаг — измеримо в токах его маленького тела. Как только он видит меня, всё меняется: маленькая надежда, тонкий призрак смелости, вспыхивает в его глазках. Тихо пискнув, он начинает робко бежать ко мне подняв хвост трубой. С лёгкой улыбкой я наклонилась и подняла его на руки. Он был такой крохой... — Ну что, малыш… — прошептала я, глядя на него, который теперь был у меня на плече. С каждым шагом в сторону палатки мысль вырастала внутри, превращаясь из туманной идеи в чёткий план: Сверхрука — ключ, который даёт контроль не над вещами, а над мыслью фабрики, её нервной системой. Если эта «перчатка» попадёт в мои руки, шанс изменить всё станет осязаемым. И этот шанс нельзя упускать. Некоторое время я ещё смотрела на малыша, как он тут же устроился, свернулся калачиком и, будто отмечая новую гавань, стал теребить хвостом край моего пальто. Его тёплое дыхание по‑прежнему дрожало, но уже не от паники — от утихшего волнения. Я чуть улыбнулась и, не отрывая взгляда от этого крошечного создания, медленно повернулась в сторону палатки, откуда ранее вышла после операции. По мере того как я шла, шаги становились тяжелее: в них вплетались отрезки пройдённого пути, и каждый камень под ногами словно откладывал память о прошлом. У импровизированной мастерской Догдэй перебирал батареи вместе с малышами; их движения были тихи и строгие, как ритуал — сосредоточенность и привычный порядок, уплотнявшие воздух. Я хотела миновать их молча, незаметно вернуться в тёплую полутьму палатки, но его голос прозвучал первым, выстрелив через шум лагеря. — Апполи! Подожди — окликнул он меня громче обычного, но под конец фраза обернулась тихой заботой, когда он подошёл ближе. Малыши замерли, их взгляды приклеились к нам двум: к той, что уходит, и к тому, кто остаётся. Я остановилась посмотрев на Догдэя. Его глаза искали во мне не только решимость, но и обещание — надежду, которую он, быть может, сам боялся подтвердить. — Ты сразу собираешься уходить? — спросил он прямо, ровно, без прелюдий. — Нет, — ответила я мягко, и голос мой был одновременно тёплым и твёрдым. — Я ещё останусь. Немного восстановлюсь и помогу вам, чем смогу. Его плечи расслабились; кивок был коротким, но значимым. — Логично, — произнёс он. Здесь, в этом простом слове, было и одобрение, и разрешение. — Мне нужно быть уверенной, что спина выдержит нагрузку. Нельзя ринуться в путь сразу после операции. — И это верно, — ответил он на мои честные слова, и в его голосе слышалась не просто забота, а нечто больше...? Почувствовав изменение веса на моём плече, я взглянула на крокодильчика: он выпрямился, гордый и бесстрашный в своём малом объёме, и в этом был какой‑то знак — знак начала новой истории. Догдэй прочёл мой взгляд и тихо выдохнул. — Тогда отдыхай, — сказал он. Он наклонился так, будто хотел добавить ещё что‑то, но не сказал. Он развернулся, шагая прочь, затем остановился и, не оборачиваясь мне в след, бросил через плечо: — Врач, как освободится, зайдёт к тебе. Я лишь молча провела взглядом его удаляющуюся фигуру. Каждое его движение, каждую паузу, каждую трещинку в уверенности... я запомнила. В палатке стало тепло и тихо, ткань отрезала лёгкий шум, что дало мне достаточно времени подумать и обдумать все пазлы в голове. Крокодильчик устроился на моём плече как в гнезде, так тихо, что его дыхание оказалось почти синхронным с моим. Доктор — это не просто имя, а концентрат причин и следствий, ответов и ран. Оно звенело эхом в голове, как предвестник грозы. В тихой темноте палатки блеснули красные глаза и острая улыбка с которой вылетело лишь несколько, как приговор слов: — Я его найду.