Отголоски пустоты

      Безопасность. Было ли что-то за этим чувством? Что-то надёжное и твёрдое, как земля под ногами? Или то, за что можно ухватиться кончиками пальцев?       Безопасность. Значило ли это, что в этом мире, наполненном опасностями и трудностями, есть место для покоя?       Мегуми затрудняется в ответе. В силу своего возраста или в силу незнания такого понятия, как «безопасность». Обречённость — вот что он отчётливо чувствовал в собственном сердце. Некоторое опустошение и лёгкую грусть, заплетающиеся толстыми нитями внутри собственного тела.       Тревога исчезла, стоило повозке покинуть захудалую деревню. И та униженно уступила своё место смирению.       Маленький горящий фитиль танцевал внутри прозрачного, слегка закоптившегося стеклянного сосуда. Мегуми следил за ним молча, думая о тысячах мельтешащих внутри мыслей. Огонёк дёргался от гулящего внутри крытой повозки ветра. Беспокойно бился в закрытом пространстве. Тени двух людей в ответ скакали из угла в угол.       Тени корчились на стенах, и Мегуми казалось, что они тянутся к нему, пытаются утащить за собой, в ту самую черноту, где нет ни страха, ни надежды. Мурашки пробежали по рукам, спустились к пальцам — мелкими, холодными каплями. Словно тень пыталась украсть его беспокойство, утаскивая с собой в неизвестность.       Голова набита ватой. А тело затекло от не меняющейся позы. Ему бы слёзы лить, да на волю проситься, но взявшаяся неоткуда гордость плотно давила удавкой. Знает и понимает: бежать отсюда некуда, а что самое главное — бессмысленно.       Женщина, завернутая в блестящие шелка словно подарок тоже молчала. Мегуми она сейчас напоминала куклу. Фарфоровую, что хранят с особой нежностью, словно лишнее прикосновение заставит ту покрыться тысячью трещин. Мальчик чувствует этот фарфор на собственных зубах, за пазухой, внутри живота. Тот неприятно режет плоть, заставляя нутро обливаться кровью.       Возможно, он её боится. Боится молчания и окутавшего их напряжения. Мерное постукивание колёс по камням и треск древесины не помогали отвлечься. Всё это было лишь неважным шумом. Мегуми мажет по ней глазами. Ровная спина, сложенные на коленях руки, обтянутые сверкающей здоровьем кожей. Женщина — диковинка для него. Нереальная, почти волшебная. — Даже не спросишь, куда мы направляемся? — спокойно выговаривает женщина, даже не одаривая мальчика взглядом.       Мегуми быстро отворачивается, сосредотачиваясь на собственных пальцах, украшенных сухой, потрескавшейся от вечного ветра кожей. — Если бы мне было это интересно… — Ты довольно смышлёный для столь юного возраста.       Мегуми принял бы это за комплимент, если бы не знал, что дети в его возрасте щебечут о всяких разных глупостях, почти не закрывая рта. Он не был таким. — Ты умеешь читать? — спрашивает Нанао. Голос ровный, без интереса. Словно спрашивает, умеет ли он чистить рыбу.       Мегуми поднимает глаза. Впервые за всю дорогу она смотрит на него не мельком, а в упор. В темноте повозки её глаза кажутся двумя монетами, брошенными на дно колодца. — Да, — говорит он. И тут же жалеет. Потому что молчание было бы безопаснее. Но слова уже сорвались.       Нанао не отводит взгляда. Медленно, очень медленно, уголки её губ ползут вверх. — И что же ты читал? — в её голосе появляется что-то новое. Не насмешка, нет. Оценка.       Мегуми мнётся. Перебирает в голове книги, которые видел в деревне: старые свитки в храме, которые ему давал старый монах, когда Тодзи уходил в море. «Сказания о принцессе Ямато», «Записки о восьми островах». — Свитки, — отвечает он осторожно. — В храме. Монах учил меня. — Буддийские сутры? — она приподнимает бровь. — Нет, — Мегуми качает головой. — Истории. Про богов. Про войну. Он говорил, что я должен знать, откуда пришли люди.       Нанао молчит несколько ударов сердца. Затем её пальцы отпускают ткань кимоно, и она подаётся вперёд, почти касаясь его колена своим рукавом. Мегуми замирает. — Прочитай мне, — говорит она тихо. — Что-нибудь. Вслух.       Мегуми сглатывает. Но голос не дрожит, когда он начинает: — «В начале были небо и земля. Но они не знали друг друга, пока бог Идзанаги не коснулся богини Идзанами своим копьём…» — Достаточно, — обрывает Нанао. Откидывается обратно на сиденье. Усмехается уже не пряча, открыто. — Поразительно. Твой отец, пьяница и игрок, вырастил грамотного шакалёнка.       Она смотрит на него теперь совсем по-другому. Словно впервые видит не просто товар, а товар с маркировкой. — Ты не представляешь, мальчик, сколько стоит образованный раб.       Мегуми опускает взгляд. Он знает, что такое цена. И что он только что сделал её выше. — Кто такие Зенины? — с опаской спрашивает Мегуми. Он запомнил эту фамилию ещё с самого дома. Тогда, в тишине горящего огня и бушующей воды, женщина кинула это невзначай. Но фамилия осталась зарубкой где-то внутри. Для Мегуми это звучало знакомо, словно слышал эту фамилию каждый день. Он не может объяснить этого водоворота мыслей и чувств. Они ему не знакомы.       Тонкие брови госпожи Нанао под слоями белесой пасты хмурятся, а глаза становятся остры, как кинжалы. Женщина отвечает не сразу, как и не проявляет попыток посмотреть уже новому воспитаннику в глаза. — Шакалы.       Детское сердце заходится в жёстком ритме, уже который раз больно стуча в груди. Должен ли Мегуми проявить интерес дальше, настоять на своём и расспросить, или послушаться последнего совета отца? Будь молчалив, но наблюдателен. Следи за спиной и за всем, что срывается с твоего рта. Будь терпелив и покладист. Забудь, что такое гордость, она тебя не накормит. И главное — не привлекай к себе внимание. — Не молчи, вижу же, как глазёнки забегали, интересно? — госпожа ухмыляется, сощурив глаза, словно кошка перед мышкой. Опасность, поднявшуюся в паланкине, можно было уже попробовать на вкус, и Мегуми от неизвестности сгорбился в спине сильнее. В попытке казаться меньше. — Да, — мальчик не успевает накинуть вожжи на собственное любопытство.       Мегуми впервые увидел, как женщина, что словно была выткана из железа и вольфрама, потупила глаза в пол паланкина. Вновь на них опустилась тяжёлым одеялом тишина. Мальчик растерял всю смелость, чтобы хоть что-то вытянуть из своего рта, а Нанао-сан будто не могла подобрать слов. Шакалы.       В голове Мегуми это не звучало как оскорбление, но чувство, саднящее в самом нутре, говорило, что это было чистой правдой.       Теперь мальчик сомневался в собственном знании. Знаком ли он с самим собой, если даже не знал, откуда он пришёл? Как оказался в этой деревне? Он видел всегда различия местных с самим собой. Но никогда не мог подумать, что такой человек, как его отец, будет от чего-то бежать. Мысль, что Тодзи мог чего-то бояться, для Мегуми звучит как высохшее до дна море.       Госпожа зажимает пальцами ткань кимоно, когда начинает свой рассказ. — Ты знаешь о четырёх властвующих семьях, что стоят за спиной у сёгуна? — Нанао-сан смотрит перед собой, перекатывая в пальцах шёлковую ткань кимоно.       Мегуми отрицательно машет головой, заставляя пряди снова взметнуться вверх. — С самых времён Хэйан, когда на нашей земле царили покой и благодать, зародились два рода, состоящие из вельмож, дворян и вполне себе состоятельных людей. Со временем, когда богатство семей стало практически баснословным, они нашли в себе смелость явиться к императорскому дворцу. Они предложили Фудзиварэ-но Мотоцунэ свою помощь, своих рабов и свои средства. Император был рад такому повороту событий и быстро согласился с предложением. Две семьи назывались Камо и Охокаси. Две семьи, носящие название чёрных регентов. Они помогали императору с тёмной стороной управления. Занимались разбоями, восстаниями и другого вида преступлениями. После инцидента с ако, в которых фигурировал Сугавара-но Митидзанэ, власть потерпела некоторые трудности. Чёрные регенты ушли в некоторую немилость и были отстранены от постов при дворе. Их власть была незыблемой, не оспариваемой до того момента, пока не родился клан Годжо. Они спустились словно с небес — о их родоначальнике достиг пор ходят легенды, а об уме и том, что они унаследовали от Сугавара-но Митидзанэ, пишут в поэмах и произведениях. Император быстро представил их ко двору, уважая или даже боясь их силы. Семья Годжо быстро поставила и семью Камо, и семью Охокаси на место, после этого две семьи больше не могли подняться выше влияния Годжо. Положение не изменится ещё много лет. Мирная жизнь в какой-то момент закончится, когда на всю сцену выйдет поднявшаяся из императорских прислуг и рабов семья Тайра. Я не буду рассказывать тебе в деталях, как всё сложилось. Но скажу одно: семье Годжо был не интересен соперник на их территории. Воевали они долго. Кто-то проигрывал, кто-то выигрывал, и всё шло словно по кругу. Но силу Годжо было не убрать с помощью семьи, которая возомнила себя главной. Семья Годжо выиграет эту битву, но через время. Через сотни войн, через боль потерь и новых побед, через сладость спокойных дней. На свет явится новая семья. Семья Зенин. Та начнёт с самых низов, восстанет из пепла когда-то уничтоженной семьи Тайра.       Нанао замолкает. Смотрит перед собой невидящим взглядом.       Мегуми ждёт. Ему кажется, что она скажет ещё что-то важное. Про клан Зенин. Про отца. Про него самого. Но женщина только усмехается и отворачивается к окну. — Впрочем, тебе это знать рано. Да и незачем.       Она затихает. Фитиль в стеклянном сосуде мечется, отбрасывая пляшущие тени.       Мегуми не переспрашивает. Он запоминает только несколько слов. Шакалы. Годжо. Зенин. И какое-то тягучее чувство, что всё это имеет к нему отношение. Прямое. Кровавое.       Колесо ударяется о камень, повозка трясётся. Мегуми стукается затылком о деревянную стенку. — Спи, — бросает Нанао, не глядя. — Завтра будет долгий день.       Он не хочет спать. Но глаза слипаются сами. Усталость берёт своё — голодная, многодневная, въевшаяся в кости.       Мегуми закрывает веки. И проваливается. Куда-то, где слишком темно и привычно.

***

      Ему снятся волки. Белый и чёрный. Они сидят на снегу, и их глаза светятся серебром. Мегуми протягивает руку, касается тёплой шерсти. Волк лижет его ладонь шершавым языком. — Ты не один, — шепчет ветер.       Мегуми верит.

***

      Он просыпается от того, что повозка остановилась. Снаружи — голоса. Чужие. Грубые. — Документы, госпожа. — Проверяйте.       Нанао передаёт что-то через дверцу. Мегуми слышит шелест бумаги, хмыканье стражника. — Откуда? — Из Садо. Везу товар в Киото. — Какой товар? — Ткани. Шёлк.       Мегуми сжимается в комок. Понимает: «товар» — это он.       Стражник заглядывает внутрь. Мелькает рябое лицо, мутные глаза. Скользит взглядом по Мегуми, по свёрткам, по Нанао. Пожимает плечами.       Она не отводит взгляда. Смотрит на стражника из-под раскрытого веера — опасно, хищно. Мегуми сглатывает вязкую, кислую слюну. — Проезжайте.       Повозка трогается.       Нанао усмехается. Мегуми вновь продолжает дышать. — Хорошо, что ты молчал. Любопытных детей увозят в неизвестном направлении.       Мегуми не отвечает. Смотрит на свои пальцы. Потрескавшиеся, грязные, с обломанными ногтями. Мальчик уже оказался в этом неизвестном направлении. Он не может точно сказать, сколько они ехали. Как и не вспомнит, что за города остались за их спинами. Мегуми спал отрывками. Стоило повозке качнуться — слух вновь натыкался на постукивающие деревянные колёса. — Мы почти приехали, — добавляет Нанао уже спокойнее. — Скоро ты увидишь свой новый дом.       Мегуми поднимает глаза. — Ёсивара? — спрашивает тихо.       Нанао качает головой. — Нет. Передумала. Ёсивара — это для девочек и для тех, кто стоит дёшево. Ты… особенный.       Она замолкает, словно сама не до конца уверена. — Мы едем в Гион. К одной моей знакомой. Она знает, что делать с редким товаром.       Мегуми не спрашивает, что значит «редкий товар». Он уже понял: это он.

***

      Повозка останавливается окончательно. Дверь открывают снаружи. Перед Мегуми мужчина, одетый в тёмную одежду, с зажатой в руках лампой. Свет ударяет в глаза, заставляя щуриться. — Выходи, — голос грубый, словно простуженный.       Мегуми двигается быстро. Спрыгивает на землю. Падает. Ноги подкосились — слишком долго сидел в тесноте.       Вокруг — ночь. Но это не та деревенская тьма, к которой он привык. Здесь горят фонари. Целая река огней. Слышна музыка, смех, звон колокольчиков. Мегуми теряется в этом всём, стоя на коленях в сырой земле. Запахи другие. Не рыба. Цветы? Благовония? Улица пахнет чистотой. Недавно прошёл дождь. Воздух густой от запаха цветов и рисовой водки — такого Мегуми никогда не чувствовал. Это был запах богатства, запах чужой жизни. — Не глазей, — Нанао тянет его за руку. — Быстро. У нас мало времени.       Мужчина с флаером остается на месте. Молча смотря двум спинам в след. Ещё одна брошенная душа.       Нанао ведёт его через узкие улочки. Мимо домов с решётками, мимо теней в ярких кимоно. Мегуми чувствует на себе взгляды. Но никто не останавливает.       Смех оглушает. Он слышит отрывки речей, каких-то разговоров. Но они двигаются так быстро, что Мегуми не успевает ухватиться за что-то конкретное. Лишь видит перешептывающихся за своей спиной. Они смотрят ему в глаза, но отворачиваются так быстро, что он не запоминает ни одного лица. Лишь высокие причёски, красивые кимоно и белые лица. Для Мегуми они напоминали безликие маски.       Они пахли цветами и благовониями — так, как никогда не пахли люди в его деревне.       Нанао ведёт его куда-то вглубь. Людей становится меньше. Шум остаётся где-то за спиной. Теперь мелькают лишь чёрные закрытые сёдзи.       Женщина останавливается у двери, ничем не отличающейся от сотни других. Женские пальцы аккуратно двигают свисающую сверху верёвку. Колокольчик звонко отзывается.       Дверь открывается.       На пороге стоит женщина. Старая? Молодая? В полумраке не разобрать. Её лицо гладкое, но глаза старые. — Это он? — спрашивает женщина. — Он, — кивает Нанао. — Зенин.       Женщина долго смотрит на Мегуми. Потом отступает в сторону. — Заходи. Сумирэ-сан ждёт.       Мегуми переступает порог.       Позади закрывается дверь.