Однокурсник

Всё-таки у Ромы даже был вкус и одежда помимо привычных спортивок, что не на шутку порадовало Антона. Да, он видел друга в пижаме, которая у него, удивительно, но имелась, видел друга в рубашке, один раз на фото с первого сентября в его одиннадцатом классе, видел и в футболке, но ничто не сравнилось бы с Ромкой, которого он увидел сейчас. Кажется, это был сам Аполлон Бельведерский в виде стильного юноши-студента в две тысячи пятом году. В широких, видно отцовских, джинсах грязно-серого цвета и какой-то черной кофте с длинными рукавами, поверх которой была тёмно-синяя футболка с цифрой десять, значком «Адидаса» с правой стороны, гербом России с левой стороны. На лице Пятифанова читались сомнения, когда он подошел к Антону и взглянул на зеркало в полный рост. У него в комнате такого ништяка не было, потому любоваться собой можно было только у своих друзей и с их позволения. На самом деле, даже хорошо, что зеркало располагалось в комнате именно у этой парочки, потому что ребята-отличники всегда были одеты с иголочки. Реакция Петрова не заставила себя долго ждать. Он два раза хлопнул в ладоши, осмотрев того с ног до головы. Взгляд зацепился за крупную надпись на спине, гласившую «ПЯТИФАНОВ», под которой также смиренно покоилась цифра десять. Эта вещица оказалась частью именной футбольной формы, что было совсем неожиданно для Антона. Друг рассказывал про то, что ходил на бокс до седьмого класса, но более о спортивных достижениях не распространялся. — Так ты у нас футболист? — А я не рассказывал? Странно, — Ромка хмыкнул, придирчиво поправляя ремень с массивной армейской бляшкой, спрятанный под кофтой. — Я всю юность в команде отбегал, дома даже пара кубков красуется, я ж капитаном был, все лавры мне. — Удивляешь с каждым словом, — вздохнул Антон с ноткой какой-то легкой грусти, но так же быстро от нее и избавился, не хотелось портить настроение ни себе, ни другу. — Но выглядишь ты отпадно: все девчонки на концерте будут смотреть явно на другого Рому «Зверя», — посмеялся юноша, непринуждённо хлопая того по плечу. — Тебе очень идет, реально. — Да ну тебя, — ухмыльнулся Рома, явно довольный комплиментом. Всё-таки глаз у художника наверняка должен быть наметан на что-то красивое, и врать ему незачем. Да и на памяти Пятифанова его друг всегда искренне говорил приятности, желая выразить свои настоящие эмоции без излишней плоской лести. — Кстати, откуда у тебя эти джинсы? Такие классные. — Да сеструня из-за границы припиздячила, пока там тусила на практике. Обожает нестандартные сувениры пригонять, — протянул Рома, переводя взгляд на человека, ради которого всё затеялось. На его губах красовалась расслабленная улыбка, пока он без стеснения обводил Петрова взглядом, подмечая что-то в голове. — У тебя сестра есть? Что ты ещё от меня скрываешь? — Антон изумленно посмотрел в темные глаза Ромы через призму зеркала. За какие-то жалкие пять минут он узнал о друге больше, чем за последние два месяца, это одновременно и расстраивало, но не менее сильно радовало. Всё-таки лучше узнать такие подробности неожиданно, чем не подозревать об их существовании на протяжении всей оставшейся жизни. — Двоюродная, ты не подумай че. Она просто приезжает раз в хуеву тучу лет и обязывает меня называть ее «старшей сестричкой», — покривлялся парень на явно глупом прозвище. — Типа, она такая взрослая и охуенная, а я для нее пиздюшня, хотя выше нее на две башки. — Ха-ха, вот это страсти у тебя, конечно. И почему я узнаю столько всякого интересного в самый неподходящий момент..? — пробормотал Петров, разглаживая складки на своей незаправленной чёрной рубашке с двумя растёгнутыми пуговицами, на которой болтался еле затянутый красно-бордовый галстук. — Ты мне совсем ничего не рассказываешь. — Да забей, я просто думал, что те неинтересно будет, — он хотел сказать «похуй» вместо простого «неинтересно», но быстро догнал, что Антону совсем не «похуй» на прошлое и личное друга. — Ты всегда спрашивай, че хошь. Меня не заебет отвечать. — Оке-ей. Запомни свои слова, — пригрозил юноша шутливо. Всё же ему было приятно подобное замечание. — Так, а ты что сверху наденешь? На улице холодина, — заботливо поинтересовался он. — Я хотел у тебя косуху твою взять, только вот не знаю, есть ли у тебя что-то другое. — Да никаких проблем, дам я тебе кожа́нку, ты мне ток дай свою ветровку красную. Мне кажется, она нихуево впишется. А Антону дважды говорить не надо, он уже залез в шкаф практически с головой и вытащил то, что просил Пятифанов. Пожертвовать редко используемую вещицу было совсем не жалко и даже приятно. Честно сказать, хотелось увидеть друга в еще более непривычном амплуа, в своей одежде, хоть и без подтекста. Завидев подобный подгон, парень легко снял ветровку с вешалки и набросил на плечи. — Жди секунду, — и скрылся за дверью, ставя невидимую точку на данном этапе диалога. Петров уже давно заметил подобную тенденцию в их разговорах. Им не требовалось дополнительно распинаться и изворачиваться в объяснениях «зачем? и почему?», чтобы понимать друг друга на достаточном уровне. И Антон с удовольствием принимал такое взаимодействие, чувствуя какую-то неописуемую связь со своим близким другом. Отвлекшись от комплиментарных мыслей, Тоха перехватил билеты со стола и стал рассматривать их в надежде узнать побольше о данном сюрпризе. И почему восемнадцатого числа? Он достал свой «нокиа n91» из темно-синих джинс с потертостями, которые достались ему от дельца отца, носившего только признанные обществом и его нескромным мнением вещи, и сверил дату в календаре. Глаза скользнули дальше и зацепились за двадцать первое ноября. День рождения. Неужели Пятифанов запомнил в тот раз, ведь он случайно обмолвился о дате своего появления на свет, когда они мерялись возрастами. Стало до одури приятно. Сердце даже чаще забилось. Но лестную цепочку мыслей Антон прервал, вспоминая, что в Москве это был последний концерт тура, и нигде более исполнители не планировали показываться еще с пару месяцев точно. Просто совпадение с его любимой группой, с дорогущими билетами, с избеганиями, с появившимся в дверях Ромой. Брови нахмурились, и глаза оценивающе зацепились за него. Что у того в голове, Петров не мог разобрать с самого начала знакомства. Да, они понимали друг друга с полуслова, жестами, имели локальные шутки, но в мозги друг друга никогда не въедались, не пытались заглянуть глубже напрямую. Не в силах маяться думами и в нежелании портить себе настроение неправильными мыслями, он оборвал парня, только открывшего рот, чтобы спросить причину омрачения друга. — Это подарок на день рождения? — Антон махнул билетами, стараясь придать лицу более расслабленное выражение. Морщинка меж бровей разгладилась, но драгоценные камни в глазах все еще смотрели слегка настороженно. Ему было странно принимать сюрпризы, так еще и настолько непонятные, без вопросов. Ромка, успевший изрядно забеспокоиться, повеселел в то же мгновение. Показался его привычный, красивый оскал вкупе с довольной ухмылкой. Петров даже выдохнул. Оказался прав, всё и так было видно по огоньку в чужих зажегшихся глазах. — Я чуть в штаны не наложил от твоего взгляда, Шерлок. Я хотел те это хотя бы на входе в клубешник сказать, а ты уже всё пронюхал. Ну-ка колись, как допёр? — он бросил кожанку на кровать друга и пихнул того локтём под рёбра, намекая, чтобы тот поторопился с объяснениями. Антон лишь ойкнул и легонько оттолкнул нарушителя личного пространства от себя. — Рубашку на белую смени, а то хуй поймешь, где ты, а где одежда. — А ты думаешь, мы в куртках прыгать будем? — усмехнулся Антон, примеряя одолженную кожанку, которая пропахла Пятифановым от начала и до конца. Бесстыдно засунув руку в карман, он даже нащупал бордово-красную, как его собственный галстук, пачку сигарет Sovereign Red Finest Virginia, которые Рома обожал. Последнюю копейку отдавал за них, не желая даже пробовать сигареты меньшей крепости или другой марки. Антон приоткрыл компактную пачку и обнаружил внутри зажигалку, его собственную, которую он отдал другу, бросая курить. Его губ коснулась легкая, отчасти ностальгическая, улыбка. Подняв глаза на ожидающего ответа Рому, юноша вздохнул и положил вещицу обратно. — Я не хочу как школьник выглядеть, а на улице все равно нараспашку ходить не буду. А про день рождения догадался просто. В календарь заглянул, увидел, что у меня др скоро, вспомнил, что говорил тебе разок. — Чегой тогда недовольный-то такой был? Мину твою кислую увидал, аж стыдно стало. Антон достал из шкафа свои совершенно неподходящие ему в обычной жизни массивные берцы и оглядел, проверяя наличие на них грязи. Не заметив никаких проблем, он подошёл к Роме вместе с ними, будто показывая свой выбор. Его собственная чистоплотность иногда поражала самого Петрова, он даже не помнил, когда успел начистить эту пару обуви до блеска. Так мало того, он даже забыл, что брал их с собой в общежитие, так как носил крайне редко, да и были они больше во вкусе Оли. — Меня расстроило, что ты по подработкам как не в себя бегал ради подарка мне на день рождения, который я даже не планировал праздновать. А потом мне стало стыдно, что я такой эгоист, и ты просто решил порадовать меня, не подвязывая ни к чему свой порыв, когда я надумал уже с три короба, — раскрываться Роме до самых внутренностей и органов было до жути легко. Ему, такому простому и хорошему, хотелось выложить о себе абсолютно всё, ведь он поймет без подтекстов и именно так, как скажет Антон. На практике удалось убедиться в этом уже не раз, потому слова сами полились честным потоком. — Дебил ты, вот кто. Да и если б просто побаловать тебя решил, ниче такого ебанутого в том, что ты тут себе напридумывал, нет. Я бы даже согласился, а про себя подумал, что сам не допёр. Не загоняйся по пустякам, бля, смотреть на тя страшно, — Ромка по-свойски хлопнул его по плечу. — Почапали уж, таксишка с тебя, мне сиги купить надо. Сопротивляться юноша не стал и, пока они шли по коридору, набрал нужный номер, красуясь своим хорошим телефончиком, вызвал машину прямо к общежитию. Из какого-то неопределенного помещения послышался вопрос. Это спросил, кажется, Ваня Беломоров или его тезка Красноречный из четыреста двадцать третьей. Повезло же им, таким странным, в одной комнате уживаться, — думал одно время Петров. — Опа, ребята, а вы куда такие красивые и нарядные? — выглянул в проем все-таки Красноречный в своей привычной растянутой футболке серого цвета, что пережила абсолютно всё, даже обблевавшего ее на второй месяц совместной общажной жизни и пьянок Котяткина, с которым не повезло тащиться именно Ване мимо вахтерши всего лишь один раз. — Праздник какой, али что-то другое? — скользнув взглядом по ним еще разок, он будто убедился в чем-то. — Ромка даже не в спортивках, нихуя себе. Антон коротко усмехнулся добавочному комментарию: — На концерт по его милости идем, — его голос даже смягчился и приобрел мечтательные нотки, словно он сгорал от нетерпения. На самом деле, так и было, только вот он уже Роме отплясал в благодарностях, а другим показывать своего эмоционального подъема не было желания. — На «Зверей», прикинь? Последний город в туре, так еще и вторая линия, почти у сцены, боже мой. — Ты ж в эту хуйню не веришь, — попытался вставить свои пять копеек про веру Пятифанов, но его легко оборвал излишне эмоциональный однокурсник. — Реально?! Рома, почему мы до сих пор не кенты? Кто ж знал, что ты такая щедрая душа-то, а? — с напускной завистью проговорил Красноречный, хлопая обоих ребят по плечам, будто благословляя на хороший вечер. — Кент у меня только один, и это даже не Антоха, а Тамара Михална, — расплываясь в довольной ухмылке, проговорил Рома, ни капли не обижаясь на язвительность однокурсника. — Понятно с тобой всё, променял меня на нашу любимую вахтершу, да-а? Теперь она тебе будет давать списывать конспекты? — Антон по-доброму усмехнулся, а после взглянул на время. Стоило уже закругляться и спускаться к выходу из общежития, ведь если они разговорятся, то простоят тут часа три точно. — Она меня в общагу впускает в любое время, а вас, оболтусов, до сих пор пиздит за поздние приходы. Так что тут не в конспектиках дело, Антошка, — никто не мог разгадать вечно актуальную загадку дружбы Пятифанова с вахтершей, уже все, кажется, смирились с этой информацией, но всё-таки иногда проскальзывал вопрос: «Да как так-то?» — Ром, пошли уже, такси подъезжает, а мы еще не обулись. — Ну бывайте, ребята, хорошо повеселиться! — вернувшись в комнату, попрощался Ваня и закрыл за собой дверь. Ребята тоже кинули какое-то незамысловатое «пока» и побежали вниз по ступенькам наперегонки. Такое случалось практически каждый раз, когда они спускались с их родного четвертого этажа вместе, и всегда не было определенного победителя: то Тоха три ступеньки в конце разом перескочит своими длинными ногами и будет первым, то Рома запрыгнет на перила, протрет себе штаны на жопе и долетит до выигрышной черты за пару секунд, так еще и бонусом чуть не грохнется лицом в пол. В гардеробе они, перекинувшись парой колкостей, обулись: Антон в свои берцы, Ромка в какие-то кроссовки, за что чуть не получил по шапке от друга, ведь на улице практически зима. Но Пятифанов же, закалённый мальчик, сказал, что «хоть минус сорок на улице будет, мне по-хуй». Лаконично и кратко, Антону осталось лишь согласиться, но пригрозить, что если Рома сляжет с температурой, то друга не увидит, пока не выздоровеет. Закутавшись потеплее в свою непривычную верхнюю одежду, они соскочили со ступенек, бросили прощание Тамаре Михайловне с мягкой просьбой впустить их после отбоя, а после скрылись за дверями и прошествовали к только подъехавшему такси. Вдвоем сели на заднее, по обе стороны: Антон слева за водителем, Рома справа за пустым пассажирским. Это было совершенно обыденное для них расположение, потому что еще до избеганий Пятифанова они всегда сидели именно так, из-за того, что у обоих были разные рабочие руки. Антон всё делал левой, хотя и владел другой также хорошо. Его пытались переучить в детстве на правшу, только ребенку было плевать. Он всегда использовал удобную ему руку, вследствие чего так и остался несломленным левшой. А Рома просто всегда был с рабочей правой рукой и не парился. Поездка прошла в тишине, что прерывалась лишь шумом вечно оживленных московских улиц и звуками немолодой машины какой-то марки, о существовании которой будущий именинник даже не подозревал. За рулем сидел дедушка с совершенно добрым лицом, думавший о своем, но был он не один такой — ребята тоже зациклились на собственных мыслях. Петров предвкушал праздник жизни и момент, который запомнит навсегда, даже если упьется в стельку после концерта, а Рома кидал на друга долгие взгляды, будто желая обратить внимание на себя, чего так и не получилось. Он не расстроился подобному исходу, лишь вздохнул, покидая автомобиль. У клуба, в котором должен был проходить концерт, уже стояли люди, группками, но в малом количестве, потому что парни приехали раньше указанного на билетах времени. Заняв место в очереди, Антон стал разглядывать людей вокруг. Все были настолько разными, что пронзительный взгляд изумрудных глаз цеплялся за каждого и слегка задерживался, всматриваясь в детали. Но совсем скоро перед глазами замаячил Пятифанов, что до этого стоял где-то сбоку. Его, как и всегда, горячая рука скользнула в карман кожанки мимолетно, но не почувствовать это Антон не мог. Посмотрел с читаемым в глазах вопросом, на что получил ответный расслабленный взгляд и руку с пачкой сигарет, которой Рома махнул в сантиметрах тридцати от лица юноши. Почему-то после этого безмолвного диалога у Антона всё встало на свои места, и даже волнительное предвкушение поубавилось, оставляя в груди удивительно теплую пустоту. Рома всегда курил красиво, как злодеи из фильмов или строгий отец, зажимал сигарету между двумя пальцами, лениво потягивал и выпускал дым практически колечками, заставляя тонкую натуру Петрова каждый раз колыхаться от такого живописного зрелища. Кроме того, он курил неспешно, но до скрежета в зубах серьезно: смотрел вдаль с нечитаемым выражением лица, стоял в какой-то полузажатой, но в то же время максимально вальяжной позе. Даже отражающийся в глазах и тлеющий совершенно быстро огонек сигареты идеально дополнял картину. И сейчас, видя такого Пятифанова, самому Антону захотелось курить. Он сделал шаг вперед, привлекая внимание парня, и без стеснения решил стрельнуть у него сигаретку. — Ромка-а, дай мне тоже одну. — Ты же бросил, — хмыкнул парень, скептически осмотрев друга. — Да я переживаю немного, да и кожанка твоя так пахнет сигаретами, что самому захотелось. Всего одну, я тебе потом целую пачку куплю, — вышел на торг Антон, в надежде, что тот смилуется. Именно в делах зависимостей Петрова Рома был непреклонен всегда. Он никак и никогда не объяснял подобное отношение к данной теме, просто обрубал любой диалог, сводящийся к курению, излишнему количеству алкоголя в крови Антона, самоповреждению или моральному самобичеванию. — Сигами делу не поможешь. Не начинай пиздеть даже. А если так хочется, то нюхай её, она хотя бы еще моими духами пахнет, — он одарил Антона строгим взглядом. Даже новая пачка не помогла, отчего юноше оставалось лишь отстать. Но Антон даже и не думал сдаваться. — Я ж не начну снова зависеть от них из-за одной выкуренной сигареты? Мне хватит и одной на двоих. — Че ты заладил? Нахуй надо тебе курить, интеллигент ебучий, — Рома закатил глаза, ища в лице Антона хоть капельку сомнения, чтобы зацепиться за нее. — Ты мне как мамка, да? — усмехнулся юноша и скользнул пальцами в карман, где нащупал пачку, возвращенную Ромой на место совсем незаметно. — Я же могу и не спрашивать, все равно сигареты с зажигалкой у меня, — на его лице расцвела довольная улыбка. — Какой ты невыносимый, Петров. — Одну на двоих? — Рома как раз затушил дотлевшую до фильтра сигарету. А юноша умело вытащил одну из пачки, даже не касаясь её руками. Она торчала из бордового Sovereign'а, как в какой-то рекламе, а Антон выглядел донельзя правильно, вальяжно предлагая покурить. — Черт с тобой, если не при мне курить будешь, я же учую и отпизжу тебя, — пробурчал Пятифанов, доставая предложенную сигарету. Он поджёг её и затянулся первым, а после, с недовольной миной, отдал однокурснику, который подобрался ближе и пихнул Рому плечом в плечо. — Какой же ты забавный, когда ругаешься. — А ты иногда бываешь пиздец выебистым. Антон ухмыльнулся и тоже затянулся, ощущая, как легкие наполняются дымом. О, как он не любил это чувство, но, стоя плечом к плечу с Ромой возле шумного клуба в преддверии концерта, он чувствовал себя безмерно счастливым и живым, словно так и должно быть.