В тени драконьих крыл

Прошло две недели. Или три. Гермиона потеряла счёт времени в этом сыром, холодном подвале, где единственным ориентиром были смена свечей и редкие шаги за дверью. Она научилась различать его шаги среди десятка других — тяжёлые, уверенные, с лёгким металлическим звоном, который издавали его сапоги. Но теперь он приходил редко. Раз в неделю, а иногда и реже. В остальные дни в подвал спускался кто-то другой — молчаливый пожиратель, который приносил еду и воду, не глядя на неё, не говоря ни слова. В подвале было холодно, как всегда. Сырость пробирала до костей, и она чувствовала, как её пальцы немеют, как мышцы сводит от долгого сидения в цепях. Её запястья были покрыты кровавыми мозолями, кожа под браслетами была содрана до мяса, и каждое движение причиняло боль. Свеча на столе почти догорела, её пламя колебалось, отбрасывая длинные, извивающиеся тени на стены. Капли воды падали с потолка с мерным звуком — кап... кап... кап... — и этот звук стал для неё таким же привычным, как собственное сердцебиение. В те дни, когда он не приходил, она оставалась одна в тишине. Она научилась не ждать его, не прислушиваться к шагам, не замирать при каждом звуке. Она погружалась в себя, в свои мысли, в свои воспоминания. Она вспоминала Гарри, Рона, родителей. Она представляла, что она снова дома, что она сидит за столом на кухне, что её мать ставит перед ней чашку чая. Эти мысли были как призраки — они являлись ей на мгновение, согревали душу, а затем исчезали, оставляя после себя только холод и пустоту. Но в редкие мгновения, когда она позволяла себе мечтать, она думала о том, что когда-нибудь она выберется отсюда. Она не знала, как, но она верила, что это возможно. Она не могла позволить себе потерять эту веру — без неё ей не за что было бы держаться. Она начала чувствовать его приближение за несколько минут до того, как он входил. Не слухом — чем-то другим, более глубоким. Это было похоже на холодный ветер, который касался её сознания за секунду до того, как дверь открывалась. Она не знала, как это объяснить, но она чувствовала его магию — тёмную, тягучую, опасную, необычную, какую она никогда не чувствовала раньше. В ней было что-то древнее, что-то, что пульсировало в нём, как второе сердце, как живое существо, которое питалось им, росло вместе с ним. Это была не просто тёмная магия, какой пользовались Пожиратели, — это была нечто большее, что-то, что делало его сильнее любого из них, даже Беллатрисы. И она чувствовала это каждой клеткой своего тела, когда он входил в комнату. Она не могла остановить его полностью. Но иногда, в редкие мгновения, когда он врывался в её сознание, она пыталась сбить его с толку — запутать, увести в сторону. Это получалось не всегда. Это получалось редко. Но она пробовала. Она не знала, как это получалось. Это было не Окклюменцией, не той техникой, которую она читала в книгах и так и не смогла освоить. Это было интуитивным, почти животным — она просто загоняла свои мысли в такие потайные уголки сознания, куда даже его легилименция не могла проникнуть. Она не строила стен — она пряталась. Она зарывалась вглубь себя, как дикий зверь, который забивается в нору, когда слышит шаги охотника. В тот день, когда он пришёл, она не была готова. Он вошёл в подвал, и она почувствовала, как его магия касается её сознания, как холодный ветер. Он не стал ждать. Он подошёл к ней, поднёс палочку к её виску, и она почувствовала, как он врывается в её разум. Она пыталась прятаться, пыталась создать лабиринт, но он был слишком быстрым, слишком сильным. Он прорывался сквозь её защиту, как клинок сквозь ткань. Она закричала, когда он нашёл её страх — страх потерять Гарри, страх, что Рон умрёт, страх, что она никогда не увидит родителей. Он вырвал это из неё, и она чувствовала, как её разум разрывается на части. Она не могла остановить его. Она не могла защититься. Она только кричала, пока он не остановился. Когда он убрал палочку, она висела на цепях, её голова была опущена, и по щекам текли слёзы. Она смотрела на него, и в её глазах была ненависть, смешанная со страхом. Он стоял перед ней, и в его взгляде было то же холодное презрение, которое она видела каждый раз. — Ты сломаешься, Грейнджер, — сказал он, и в его голосе не было злорадства — только уверенность. — Все ломаются. Вопрос только во времени.

***

На следующий день он пришёл не один. Гермиона услышала шаги — его шаги, тяжёлые и уверенные, и ещё одни, лёгкие, почти бесшумные, как у кошки. Когда дверь открылась, она увидела его — и за ним Беллатрису Лестрейндж. У неё перехватило дыхание. Беллатриса улыбалась — той широкой, хищной улыбкой, которая не касалась её глаз. Она была одета в чёрное платье, её тёмные волосы были растрёпаны, а глаза горели безумным огнём. Она смотрела на Гермиону так, как смотрят на игрушку, которую собираются сломать. — Драко говорит, что ты пытаешься прятаться от него, — сказала она, и голос её был ласковым, почти нежным. — Он говорит, что ты пытаешься сбивать его с толку. Что ты прячешь свои мысли глубоко, как трусливая крыса. Она шагнула вперёд, и её каблуки стучали по камню. Она остановилась в шаге от Гермионы и наклонилась к ней, разглядывая её лицо с холодным любопытством. Её дыхание пахло чем-то сладким и гнилым одновременно, и Гермиона почувствовала, как её желудок сжался от отвращения. — Я хочу проверить, насколько хитры твои ловушки, — сказала она. — Я хочу посмотреть, как ты будешь кричать, когда я найду путь к твоим мыслям. Гермиона сжала зубы и попыталась спрятать свои мысли, но она знала, что это не поможет. Беллатриса была другой — она не умела работать тонко, как Драко, но она была грубой и жестокой. И её магия была направлена не на проникновение — она была направлена на боль. — Она сильнее, чем ты думаешь, — сказал Драко из-за спины Беллатрисы. Его голос был ровным, но в нём звучало раздражение. — Ты просто не умеешь быть жестоким, — ответила Беллатриса, не сводя глаз с Гермионы. — Ты слишком мягкий, Драко. Слишком нежный. Ты не знаешь, как обращаться с грязнокровками. Гермиона заметила, как напряглись челюсти Драко, как его пальцы сжались в кулаки, а челюсть напряглась. Беллатриса выпрямилась и отошла на шаг. В её руке появилась палочка — тёмная, изогнутая, с костяной рукояткой. Она поднесла её к лицу Гермионы, и та почувствовала, как магия касается её кожи — холодная, колючая, как тысячи игл. Свеча на столе замерцала, и тени на стенах начали танцевать, как живые существа. — Я покажу тебе, что такое настоящая боль, — сказала Беллатриса. — Ты узнаешь, что такое страдание. Ты будешь умолять меня о смерти, и я не дам тебе умереть. Ты будешь жить, пока не скажешь мне всё. Она прошептала заклинание, и Гермиона почувствовала, как боль пронзила её тело. Это было не похоже на легилименцию — это было что-то другое, что-то более жестокое. Боль пронзила её мышцы, её кости, её кожу, как тысячи ножей, которые вонзались в неё одновременно. Она закричала — не сдерживаясь, не пытаясь быть сильной. Она кричала так, как никогда не кричала раньше. Её крик эхом разнёсся по подвалу, отражаясь от стен, как крик раненого зверя. — Круцио! — снова закричала Беллатриса, и боль усилилась. Гермиона закричала снова, но в её крике не было поражения. Она чувствовала, как её тело выгибается от боли, как слёзы текут по её щекам, как её руки сжимаются в кулаки, но она не сдалась. Беллатриса остановилась, тяжело дыша. Её лицо исказила гримаса злости. — Она не ломается, — сказала она, и в её голосе звучало разочарование. — Она что-то делает. Она прячет свои мысли где-то там, где я не могу найти их. Она повернулась к Драко, и в её глазах горел гнев. — Это ты, — сказала она. — Ты что-то сделал с ней. Ты слишком мягок с ней. Ты дал ей время научиться защищаться. Драко не ответил. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и на его лице не было эмоций. Но Гермиона заметила, как его пальцы сжались в кулаки, как напряглись его челюсти. Она видела, как его глаза сузились, как он смотрел на Беллатрису с холодным презрением. — Она не моя, — сказал он, и в его голосе не было эмоций. — Она твоя, если хочешь. Делай с ней, что пожелаешь. Беллатриса усмехнулась, и эта усмешка была похожа на удар. — Я так и сделаю, — сказала она. — Я буду пытать её, пока она не сломается. И ты будешь смотреть. Ты будешь смотреть, как я делаю то, что ты не смог. Она снова поднесла палочку к Гермионе, и та зажмурилась, готовясь к боли. Но в этот момент за дверью раздались шаги — быстрые, но не суетливые. Дверь открылась, и в проёме появился Пожиратель в маске. Он остановился на пороге, и его взгляд скользнул по комнате — по Беллатрисе, застывшей с поднятой палочкой, по Драко, стоящему у стены с непроницаемым лицом, по Гермионе, висящей на цепях. — Генерал Малфой, — сказал он, и его голос был уважительным, почтительным, с лёгким поклоном головы. — Лорд вызывает вас. Он ждёт в Большом зале. Он перевёл взгляд на Беллатрису и добавил, чуть холоднее: — И вас, госпожа Лестрейндж. Лорд требует вашего присутствия. Беллатриса опустила палочку, и в её глазах мелькнула тень страха. Она не посмела ослушаться. Она бросила на Гермиону злобный взгляд и направилась к двери. Драко не двинулся с места. Он смотрел на Пожирателя, и в его глазах было холодное безразличие. — Скажи Лорду, что я буду через минуту, — сказал он, и в его голосе прозвучала власть, которая не терпела возражений. Пожиратель кивнул, поклонился и исчез за дверью. Драко повернулся к Гермионе. На его лице не было эмоций, но в глазах горело раздражение. Он не сказал ни слова.

***

Его лицо было пустым, но в глазах горело раздражение — сильнее, чем обычно. Он подошёл к ней и поднял руку. Цепи на её запястьях ослабли — невербально, без палочки, просто силой его воли. Она почувствовала, как металл отпускает её кожу, как её руки падают вниз, как боль пронзает её плечи. — Вставай, — сказал он, и его голос был ровным, но в нём звучала угроза. — Ты идёшь со мной. Она смотрела на него с ненавистью, но в глубине души она чувствовала странное облегчение. Её вытаскивали из подвала. Это означало, что что-то менялось. — Куда? — спросила она, и голос её звучал хрипло. — К Лорду, — ответил он. — Он хочет видеть тебя. Она сжала зубы и медленно поднялась на ноги, чувствуя, как её мышцы дрожат от слабости. Он не прикоснулся к ней, но она чувствовала, как его магия обволакивает её, как кокон, — она не могла сбежать, не могла сопротивляться. — Иди, — сказал он, и в его голосе не было силы. Было что-то другое — что-то, что она не могла понять. Она шагнула вперёд, и он развернулся, направляясь к двери. Она последовала за ним, чувствуя, как его присутствие давит на неё, как его тёмная магия обволакивает её, как кокон. Они шли по тёмным коридорам Малфой-мэнора, и она слышала, как её шаги эхом отдаются в тишине. Она не знала, что ждёт её в Большом зале, но она знала, что это не сулит ничего хорошего. Они вошли в Большой зал. Там, в центре, стоял Волан-де-Морт, его красные глаза горели холодным огнём. Беллатриса уже была там — она стояла рядом, опустив голову, и в её позе чувствовался страх. Волан-де-Морт повернулся к ним, когда они вошли. Его взгляд скользнул по Драко, затем по Гермионе, и остановился на Беллатрисе. — Беллатриса, — сказал он, и голос его был тихим, но в нём звучала власть. — Я слышал, что ты пытала мою пленницу. Я не давал тебе такого приказа. — Мой Лорд, — сказала Беллатриса, и в её голосе прозвучал страх, — она не говорит. Я хотела помочь... — Я не просил тебя о помощи, — перебил её Волан-де-Морт. — Я поручил это Драко. И он справится. Он сделал жест палочкой, и Беллатриса упала на колени, закричав от боли. Круцио, наложенное его рукой, было сильнее, чем то, которое она использовала на Гермионе. Она извивалась на полу, кричала, умоляла о пощаде. Её тело выгибалось, пальцы впивались в каменный пол, и она кричала, захлёбываясь собственным голосом. Её крик эхом разносился по Большому залу, отражаясь от высоких стен, и казалось, что он никогда не стихнет. — Ты забыла своё место, — сказал Волан-де-Морт, и в его голосе звучало ледяное спокойствие. — Ты думала, что ты можешь действовать без моего приказа. Ты ошиблась. Он опустил палочку, и Беллатриса затихла, тяжело дыша. Она подняла голову, и в её глазах был страх, смешанный с преданностью. — Простите, мой Лорд, — прошептала она. — Это больше не повторится. Волан-де-Морт повернулся к Драко, затем к Гермионе. Его глаза сузились. — Ты отвечаешь за пленницу, — сказал он Драко. — Ты должен найти способ заставить её говорить. Я даю тебе ещё семь дней. Он повернулся к Гермионе и сделал шаг к ней. Она почувствовала, как его магия касается её сознания — она спрятала свои мысли в лабиринте, зарылась вглубь, оставив для него только пустые коридоры. Он блуждал по ним несколько мгновений, и в его глазах мелькнула тень любопытства. Но затем его магия стала сильнее, его воля — твёрже. Он прорвался сквозь её лабиринт, как ледяной поток, сметая всё на своём пути. Она почувствовала, как он врывается в её сознание, как ледяной клинок пронзает её разум. Он искал, рылся в самых потайных уголках, вырывая воспоминания, срывая защиту. Она чувствовала, как её мысли разрываются на части, как её сознание начинает трескаться, как лёд под тяжестью шагов. Он нашёл то, что искал — её страхи, её любовь, её надежды. И он вырвал это из неё, оставляя пустоту. Она закричала, но её крик был тихим, как шёпот. Она чувствовала, как её разум разрывается на части, как она теряет себя, как она падает в тёмную бездну, из которой нет возврата. Она видела лица своих родителей, Гарри, Рона — они исчезали один за другим, как дым. — Нет... — прошептала она, но голос её был слабым, как у умирающего зверя. — Пожалуйста... Она потеряла сознание, и её тело обмякло в цепях. Её голова упала на грудь, руки повисли, и она перестала дышать. Волан-де-Морт убрал палочку и посмотрел на неё с холодным интересом. — Интересно, — сказал он. — Она сильнее, чем я думал. Но даже она не может выдержать моего прикосновения. Он повернулся к Драко, и его голос стал ледяным. — Приведи колдомедика, — сказал он. — Она нужна мне живой.

***

Драко стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел на её неподвижное тело. В его глазах было раздражение, смешанное с чем-то, что он не мог прочитать. Он не двинулся с места, когда Волан-де-Морт вышел. Он просто смотрел на неё, и его пальцы сжались в кулаки. — Что ты сделала? — прошептал он, и в его голосе не было силы. Было что-то другое — что-то, что он не мог понять. Через несколько минут в Большой зал вошёл колдомедик — пожилой маг в чёрной мантии, с седой бородой и усталыми глазами. Он подошёл к Гермионе, склонился над ней и осмотрел её, прикладывая палочку к её груди, ко лбу, к вискам. Его лицо было сосредоточенным, но в нём чувствовалась тревога. Он выпрямился и посмотрел на Драко. — Генерал Малфой, — сказал он, и его голос был тихим, но серьёзным. — Её магическое ядро повреждено. Лорд проник слишком глубоко. Если это повторится, её магия может быть разрушена навсегда. Или она может умереть. Драко не ответил. Он смотрел на Гермиону, и на его лице не было эмоций. — Она нужна Лорду живой, — сказал он наконец, и его голос был ровным. — Что ты предлагаешь? — Ей нужен покой, — ответил колдомедик. — Несколько дней, чтобы восстановиться. Если её продолжат пытать или использовать на ней легилименцию, она не выживет. Драко сжал зубы. Он повернулся к колдомедику и кивнул. — Переведи её в комнату для гостей в восточном крыле, — сказал он, и его голос был холодным, как лёд. — Лорд приказал, чтобы она была в комнате для допросов, но ты сказал, что она не выдержит. Я возьму ответственность на себя. Колдомедик поклонился. — Как скажете, генерал.

***

Они перенесли её в комнату для гостей в восточном крыле Малфой-мэнора. Это была небольшая, но светлая комната с высоким потолком и окном, выходящим в сад. В ней стояла кровать с балдахином, шкаф, письменный стол и кресло у камина. В камине горел огонь, и в комнате было тепло — впервые за многие недели. Колдомедик уложил её на кровать и наложил несколько исцеляющих чар. Драко стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел, как он работает. — Она будет без сознания несколько часов, — сказал колдомедик, выпрямляясь. — Когда она очнётся, дайте ей воды и еды. Она слаба и нуждается в восстановлении. Драко кивнул, и колдомедик вышел, закрыв за собой дверь. Он остался один в комнате. Он стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел на неё. На её бледное лицо, на её дрожащие руки, на её приоткрытые губы. Она выглядела такой уязвимой, такой слабой — и в то же время такой сильной. Он подошёл к кровати и остановился в шаге от неё. Он смотрел на неё, и в его глазах было раздражение, смешанное с чем-то, что он не мог прочитать. — Ты глупая, Грейнджер, — сказал он, и в его голосе не было злости. Было что-то другое — что-то, что он не мог понять. — Ты должна была сдаться. Ты должна была говорить. Но ты не сдалась. Ты не говорила. И теперь ты здесь. Она не ответила. Она была без сознания, и её дыхание было ровным, почти незаметным. Он развернулся и вышел, закрыв за собой дверь. Его шаги эхом отдавались в пустом коридоре, гулкие и тяжёлые, как удары молота. Он шёл быстро, не оглядываясь, и в его голове была только одна мысль: эта грязнокровка — его проблема. Его обязанность. Его проклятие. Она была слабой, беспомощной, сломленной. И он презирал её за это. Он презирал её за то, что она заставляла его тратить на неё время. Он презирал её за то, что она не сдалась, но оказалась слишком слабой, чтобы выдержать прикосновение Лорда. Он презирал её за то, что она была здесь, в его доме, в его комнате, и он был вынужден заботиться о ней. Ничего не изменилось. Она была его врагом. Она была грязнокровкой. Она была пленницей. И он ненавидел её так же сильно, как и в первый день. Он свернул за угол и исчез в темноте коридора, оставляя её одну в тёплой, светлой комнате, которая была ей совершенно чужой.