Бриллиант пролетариата

1938, июль

Глеб стоял на углу Петровки и Среднего Каретного переулка и жадно глазел на трехэтажное здание бывших жандармских казарм, после революции переданное московской милиции. Окна глубокие, пыльные — что делается за ними, не разобрать, только тени мелькают за стеклом да где-то вверху желто светит край абажура. Снаружи все неприметное, канцелярское, будничное. Однако внутри шершавых облезлых стен кипела таинственная и совершенно замечательная жизнь — в этом Глеб нисколько не сомневался. Позавчера в то же самое время он стоял прямо у ворот, но строгий парень с наганом на боку и в ослепительно белой гимнастерке сначала нелюбезно поглядывал на него, потом и вовсе сказал глуховатым баском, не по-московски налегая на «о»: — Стоять не положено! — Сам-то вон стоишь, — огрызнулся вполголоса Глеб и, независимо дернув плечом, перешел на другую сторону дороги. Постовой, хотя форма и наган и придавали ему важный вид, казался Глебу почти сверстником, и оттого Глеб мог думать о его исключительном положении не иначе как с завистью — стыдной, жгучей и всего более обидной тем, что парень и ростом не вышел, и на службе, похоже, был новичком — слишком по-деревенски таращился он на московских прохожих и автомобили, — однако место свое занимал по праву и Глеба от ворот прогнал, конечно, тоже не из вредности, а просто потому, что так полагалось. Глеб же, притворясь, будто сказанное к нему не относится, вернулся на угол, закурил папиросу и лихо сплюнул себе под ноги. Сегодня он тоже стоял на углу, но папиросы кончились, постовой у милицейских ворот не интересовался его особой, часы на фасаде дома напротив показывали без пяти девять, а капитан Болдырев опять задерживался на работе. Немудрено — работа у Болдырева была беспокойная, сложная. Нередко он оставался на сутки, и тогда Глеб, которому не хватило места в заводском общежитии, ночевал прямо на бульваре, постелив на скамейку газету. Наталья Петровна, капитанова жена, не очень-то его жаловала — что-что, а это Глеб понял при первой же встрече и старался лишний раз не попадаться ей на глаза. Хватало и того, что он спал в кухне на раскладушке, изредка ел за общим столом и хранил в чулане свой сундучок с пожитками. Понравиться Наталье Петровне он, впрочем, не стремился — относиться к нему лучше она все равно не стала бы. Еще раз глянув на часы, Глеб принялся выкусывать занозу между пальцев — засела глубоко, зараза, и кололась… Заноза — ерунда, ради общей пользы потерпеть не жалко. Все руки у него давно в занозах и порезах. Скука хуже. Вот что со скукой делать, Глеб не знал. Заводская жизнь была ему не по душе. Стой себе за станком да точи ножки для табуреток, а первая ли, сотая, десятитысячная — никакой разницы нет, все одинаковые, и во всем одно и то же каждый день. Люди вокруг вроде и неплохие, а ни с кем не сошелся Глеб, и мастер цеховой на него поглядывает с подозрением — знаем мы, мол, из каких ты мест к нам прибыл. И в комсомол его принимать не торопятся. Посмотрим, ответили. А раз так, ясное дело, никто всерьез смотреть не собирается… А ведь характеристику ему в коммуне отличную дали. И в учебе первый, и в труде, и в общественной работе. В самодеятельности участвовал, на соревнованиях побеждал. Школьный аттестат — сплошные пятерки, и не из коммуны, где учили кое-как, а из городской девятилетки, куда Глеб с разрешения начальника мотался каждый день. После уроков, едва успевая на электричку, он спешил в мастерскую, чтобы выполнить положенную норму, и обыкновенно оставался без обеда. Зато учителя хвалили, ну а начком — тот вообще нарадоваться не мог. Отговаривал в Москву ехать. Давай, говорил, мы тебя в штат зачислим, будешь уроки у младших вести. А не хочешь — двигай на фабрику в Ярославль, там ребят наших много, смотреть косо не будут, койку в коммуналке дадут, и вообще условия хорошие… Может, и не надо было в Москву ехать. Мало ли что там ему капитан Болдырев сто лет назад в шутку пообещал. Однако ж не прогнал, хотя и удивился малость, когда Глеб его в адресном столе разыскал. Жить к себе пустил, на завод устроил. И решимость его, Глеб чувствовал, капитану понравилась. Вот только не про завод Глеб думал, когда из коммуны выпустился да рванул в Москву, имея при себе лишь ложку с кружкой, смену белья, поношенное зимнее пальто и все, что было сейчас на нем надето: жили в коммуне скромно, выпускников этой весной было много, и потому снабдить положенным комплектом одежды удалось не всех. Глеб от казенного приданого отказался — руки есть, голова тоже, на жизнь всегда заработает. Правда, на заводе, как выяснилось, руки были нужны, а голова — как будто бы и нет. И занимали ее, день-деньской свободную, не ножки табуреточные и не заботы заводские, а странные и загадочные дела, которые творились в здании на Петровке… В общем, заела Глеба тоска. Скрывал он ее по-всякому, а капитан Болдырев, конечно, видел все и хмурился. Но вслух пока ничего не говорил. А вот он как раз из ворот и вышел — усталый, сапоги в пыли, глаза от недосыпа красные. Оно и понятно, сутки отдежурил. — Что, Глебка, давно ждешь? — спросил капитан, вынимая папиросы «Красная звезда». — Да нет, недавно, — ответил Глеб и поднес ему спичку, потом сам взял из пачки папиросину. Какое-то время оба курили молча. Болдырев шагал неторопливо, и Глеб гадал, куда они свернут: в переулки — хорошо, значит, можно пройтись пешком и поговорить, к трамваю — хуже, до дома доедут быстро, но капитан, конечно, устал и хочет спать, и правую руку, перебитую белогвардейской пулей, опять неловко прижимает к телу — наверное, болит… Из-за этого ранения Болдыреву пришлось стать левшой. Но писал он разборчиво, быстро, красиво — залюбуешься, а стрелял вообще лучше всех, потому что когда-то побеждал на соревнованиях, а теперь сам судил их и по субботам вел занятия в тире для курсантов. Подумав о них, об учащихся школы милиции, Глеб завистливо вздохнул. Он бы тоже смог, чего там, но кому ж это интересно… Они с капитаном пересекли бульвар и свернули в Рахмановский переулок. Глеб повеселел: идти до дома целых полчаса, а значит, никто не помешает ему приставать к Болдыреву с разными вопросами, на которые тот отвечал без насмешек, обстоятельно и серьезно. Правда, первый вопрос, один и тот же, капитан обычно задавал сам: — Как на заводе? — Да как обычно, Семен Тимофеевич. Работа идет. — А товарищи как? — Обыкновенно, — пожал плечами Глеб, — сегодня вот самодеятельность в клубе репетируют. Капитан вытер платком потный лоб, ладонью провел по коротко стриженым, жестким, с проседью волосам. — А ты что же не участвуешь? Не звали? Глеб ответил хмуро: — Научаствовался уже. Не маленький. У меня эта самодеятельность еще в Болшево вон где сидела… Болдырев усмехнулся, но тут же строго сверкнул на Глеба серыми, стального цвета глазами. — Самодеятельность, Глебка, — метод воспитания в коллективе, а ты, как я посмотрю, от коллектива всеми силами отрываешься. Так, выходит? Глеб почувствовал, что краснеет, и мысленно проклял свое душевное устройство: вот вроде старается, чтобы каждая мысль на лоб не вылезала, а Болдырев все равно все видит. Или просто работа у него такая — про людей все знать и в поступках их разбираться… — Не так, Семен Тимофеевич. Я серьезными делами заниматься хочу, а не в игрушки играть, — и снова капитан усмехнулся, взглянув на него стальными своими глазами, обведенными чернотой. — «Главспецдревпром» — куда уж серьезнее. Ты осмотрись, поработай с год хотя бы, с людьми поближе сойдись — а там и серьезность на себе почувствуешь. — Я и работаю, — буркнул Глеб, обиженный, — не хуже других, — и прибавил с усмешкой: — Все бы хорошо, да на коммуну больно похоже. Все дни одинаковые. Болдырев молчал, дымил второй папиросой, и непонятно было, что ответит он Глебу, когда ответит — а ответить он мог и через день, и позже. И Глеб — он по себе знал, что столько не протерпит, — решился и вновь повернул к Болдыреву пылающее лицо: — Вы в милицию меня не берете, потому что я в коммуне воспитывался, да? Капитан вздохнул, стряхнул с папиросы пепел, сказал мягко: — Не поэтому, Глебка. Разные люди у нас работают. Главное, чтоб судимостей не было и происхождение подходящее. — А почему тогда? — не отступался Глеб. — Происхождение у меня в самый раз — крестьянское, а милиция — она рабоче-крестьянская по названию и есть. — Говорю же, с людьми поработай, вокруг посмотри, опыта наберись. Суждения пока незрелые у тебя. — Это какие ж? — Вот про завод говоришь, что все дни одинаковые, а ведь не может быть такого. Трудиться нужно с выдумкой, с вдохновением. Тогда и дни похожими не будут. Это, конечно, если жизнь с приключениями в книжках не сравнивать. А если с ними — тут, само собой, скучно станет. Помолчав, капитан продолжил: — Ты бы спал по ночам, а не читать кидался с рассветом. Видел я, как ты со своим Пинкертоном в пять утра на окне сидишь. — Да в том и дело, что не моим, — возразил Глеб живо, — мне его только до среды дали. Редкость! — Так читал бы что хорошее, а не ерунду всякую. И Глеб, совсем пристыженный, замолчал и стал глядеть себе под ноги, будто споткнуться боялся. Капитан улыбнулся и потрепал его по плечу. — Это тебе не в обиду. Я и сам про него в твоем возрасте или помладше взахлеб читал. Времена другие были. Теперь жизнь такая, что никакого Пинкертона не надо, — помолчав, уже больше себе, чем Глебу, сказал вполголоса капитан, и непонятно было, рад он этому или нет. — А расскажите, — просил Глеб, — вы-то небось кучу всего прочитать успели, а я так, — и капитан, посмеиваясь, принялся вспоминать приключенческие истории, которыми зачитывался гимназистом. Так, беседуя, шагали они по переулкам. Темнело, пахло липовым цветом, папиросные огоньки жарко светились в летних сумерках. Капитан Болдырев, несмотря на тяжелое дежурство, не слишком торопился домой, и Глеб, в людях тоже кое-что понимая, догадывался, отчего: у Болдырева не ладилась семейная жизнь. Но если суть этого явления Глебу была ясна, то над причинами он ломал голову без большого успеха. Болдырев, несомненно, был человеком с выдающейся биографией. Юношей, бросив первый курс юридического факультета, он добровольцем ушел на войну и полтора года сражался на Восточном фронте, был дважды ранен, дослужился до подпоручика; в Гражданскую дрался с колчаковцами, белочехами, бандами «зеленых»; после очередного ранения долго лечился, преподавал на командирских курсах и школе милицейского комсостава; поправившись, получил направление в уголовный розыск. На нынешней службе Болдырев руководил оперативной бригадой, искал и задерживал убийц и бандитов, с которыми нередко приходилось вступать в настоящие бои, и в твердом бесстрашном характере капитана Глеб видел образец на всю оставшуюся жизнь. Однако дома, вмиг позабыв обо всех своих подвигах и заслугах, Болдырев сникал и молча терпел упреки Натальи Петровны — невзрачной, сухонькой, нервной женщины, с трудом переносившей тяготы его героического призвания. Глебу это по младости лет было совсем уже непонятно. Он смутно догадывался о причинах того трепетного, почти болезненного смирения, с каким принимал капитан все нападки супруги: первая жена Болдырева и малолетний сын погибли, когда белочехи обстреливали Самару. Больше детей у капитана не было. И, видно, любил он свою истеричную Наталью Петровну не сколько за нее саму, какой она была, сколько за тех, погибших, — но дальше этого Глеб в тонких материях не копался. Живут да живут — значит, обоих устраивает. После Пинкертона Глеб вспомнил какую-то книжку об индейцах, которая досталась ему без корешка; ее читали всем отрядом, но так и не узнали автора. Капитан тут же назвал писателя Фенимора Купера. Завтра после смены, решил Глеб, он запишется в библиотеку и попробует раздобыть еще какое-нибудь его сочинение… Потом говорили про морские приключения, Жюль Верна и сколько-то там лье под водой. Слушая капитана, Глеб млел от счастья, которого почти стыдился, — сам ведь четверть часа назад открестился от детских глупостей, а Болдырев, оказывается, тоже любил почитать про пиратов, краснокожих и американских сыщиков… Женский возглас рядом поначалу прозвучал сдавленно и как-то нерешительно: — Погуляем, погуляем… Да отвяжись же ты, проклятый, — и вдруг сразу — треск ткани, возня и пронзительное: — Мамочки! Пусти!.. Убивают!.. Глеб с капитаном, умолкнув, поспешили на крик. — Кто здесь? — громко спросил Болдырев, заглядывая в темную подворотню. Глеб разбираться в обстановке не стал; он просто всем нутром почуял, что сперва надо применить силу, ну а в детали вникнуть можно и потом, — и, опередив капитана, рванул в пропитанную перегаром темень. Его сухой крепкий кулак, отвердевший в схватках с отрядными верховодами, удачно врезался во что-то мягкое, и это мягкое, податливо хрустнув, приняло удар. Чьи-то клешни попытались схватить его поперек туловища, но Глеб наугад врезал примерно туда же, куда и в первый раз, только с левой руки, и не без труда выволок на свет обмякшее тело: здоровенный бугай, рыхлый, как сырое тесто, пьяный, злой, вонючий, весь в слюнях, а теперь еще и с расквашенной рожей — мерзость, одним словом. В летнюю ночь ввинтилась оборотистая брань. Очутившись на земле, парень схватил Глеба за ногу и попытался повалить его рядом с собой. Глеб без особых раздумий пнул его в коленку и, удостоверившись, что тот больше не делает попыток встать, обернулся: в кирпичной нише скорчилась некая щуплая особа. — Вылезай, — сказал Глеб, — угомонился твой приятель, — и, рассмотрев при свете фонаря разодранное от края до края платье, присвистнул: — Догулялась, однако. — Не твое собачье дело, — сиплым голосом ответила особа и, нимало не стесняясь ни Глеба, ни даже капитана Болдырева, задрала юбку и принялась подтягивать спущенные чулки. При свете же стало видно, что ей дай Бог исполнилось шестнадцать — тощая, мелкая, зареванная, кудри торчком, лицо не то грязное, не то битое, не то специально намазано разной дрянью: губы красные, брови черные, веки синие, на щеках белила. Черт знает что. — Ну, чего уставился? Любви он от меня хотел, — объяснила особа, — да только я с ним на такую любовь не договаривалась. Глебу стало противно. Слышать он про такое, конечно, слышал, а вот видеть не доводилось, хотя старшие много чего рассказывали. Деревенские девушки, что помогали в коммуне на полевых работах, так себя не вели — пусть и валялись с парнями по сеновалам, но по-простому, без ужимок, без этой всей вульгарщины. Да он и сам… А, стыд один. Болдырев вздохнул и, брезгливо держа поднятого на ноги парня за неудобно вывернутую руку, велел: — Проводи, Глебка, барышню домой. А я пока этот обмылок человеческий в отделение доставлю. — А потом? — А потом на квартиру топай. «Барышня», стоя под фонарем, сноровисто скалывала драный подол булавками, вынутыми из ридикюля, — видно, не впервой. — Живешь-то далеко? — спросил Глеб. — А в Подколокольном. Ну пошли, провожальщик, — проговорила барышня и, презрительно поджав пухлые губешки, посмотрела вслед своему обидчику, которого Болдырев уводил в отделение. — Тебя как звать-то? — Глеб. Девица фыркнула. — А меня Манька. — Манькой у нас в селе корову звали, — не удержался Глеб, – а тебя Машей должны звать или Маруськой. — Сам ты корова, — взъелась Манька. — Папиросы есть? — Нету. Кончились. — Ну и какой тогда от тебя толк? Глеб хотел ответить ей как следует, но наткнулся взглядом на голые локти в ссадинах и промолчал. Двор миновали без разговоров. Манька сначала держалась чуть впереди, потом сбавила шаг и пошла рядом с Глебом. — А красиво ты Фильке врезал, — сказала она вдруг, — только зря. Он, в общем-то, парень неплохой, только глупый, как полено, потому и чудит спьяну. А мне уже беречься нечего. Подумаешь… — Манька искоса взглянула на Глеба, одернула юбку, потом вынула из ридикюля пудреницу и принялась на ходу смотреться в зеркальце на крышке. — Ты это зачем? — спросил наконец Глеб, когда они дошли до Подколокольного и остановились у какой-то развалюхи с забитыми фанерой окнами в первом этаже. — Что — зачем? — не поняла Манька. — Вот это вот все, — он сделал неопределенный жест, пытаясь разом описать ее походку, прическу, манеру говорить и жизненные принципы. — Похабничаешь. Учиться бы шла. Или на завод к нам работать. — Учиться!.. — подойдя к Глебу почти вплотную, Манька уперла руки в боки и захохотала так, что где-то сверху злобно лязгнули форточкой. Отхохотавшись, она спросила сиплым шепотом: — Зачем же мне учиться, когда я все умею?.. — и ущипнула его за локоть. Глеб, ошарашенный, молчал. Манькино лицо, напудренное поверх синяков, мертвецки белое в подсвеченной фонарем темноте, становилось все ближе. Губы, неумело и грубо намазанные помадой, медленно приоткрылись, над ними блеснули крошечные капли пота, а глаза ее, зеленые, похожие на две стеклянные пуговицы со щелью посередине, вдруг уперлись куда-то в самое дно Глебовой души и нашарили там ровно то, о чем сам Глеб предпочитал не думать. — А ты красивый, — вдруг сказала она и, протянув руку, медленно провела кончиком пальца по Глебову подбородку, на котором пока даже ничего толком не росло, потом тихонько тронула ложбинку над верхней губой и кончик носа. Скосив глаза, Глеб ошалело смотрел на этот липкий, пахнущий пудрой палец с грязным, по-детски маленьким ноготком, и постыдная грустная тайна, которую держал он в себе с тех пор, как в первый и последний раз побывал на сеновале с крепкой сельской девицей, затрепетала и начала рваться наружу. — Красивый, — повторила Манька, — и смелый. Хочешь, гулять с тобой буду? — и жарко притиснулась к нему хлопчатобумажным боком, обхватила за шею. В разодранном шве платья за перекрестьем булавок сверкнуло бледное голое тело. Сверкнуло что-то и в Глебовой голове — он словно от морока освободился. — Дура, — забормотал Глеб, выворачиваясь из ее объятий, — дура, отстань! Домой иди! А не то тебя опять!.. — и попятился от нее, и, развернувшись, чуть ли не бегом припустил восвояси, а Манька все стояла посреди двора, бледная, и смеялась красными перекошенными губами. — Ну и катись, — вдруг крикнула она, — катись к чертям собачьим! Тоже мне, бриллиант пролетариата!.. — и зашлась хриплым плачем, прислонясь к облупленной стене. У Болдыревых было тихо. Наталья Петровна заперлась в комнате, капитан, усталый и грустный, сидел на кухне с газетой. Глеб долго возился у рукомойника, потом заглотил оставленную ему четвертушку хлеба с маслом и, усевшись к свету, принялся разглядывать занозу: кожа под ней уже начала опухать. Капитан вздохнул, потянулся к аптечному шкафчику, вынул вату, йод и пинцет с остряками. — Давай вытащу. Глеб положил руку на стол под лампой и зажмурился. На душе у него густела непонятная муть, и кровавые корки ссадин на Манькиных локтях все пестрели перед глазами. «Может, капитан теперь меня в милицию возьмет… я этому гаду вон как двинул, — думал он, пытаясь уместить на раскладушке свои длинные руки и ноги, — а ей туда, в Подколокольный, я жратвы какой и книжек снесу… скажу, пусть не паскудничает больше, на завод идет... А если обидит кто, я им вон…» — и уснул, крепко сжав кулак с йодовой полосой на костяшках.