Too dirty for you

За панорамным остеклением офиса жизнь текла по строгому, выверенному графику. Флинс сквозь легкую дымку звукоизоляции слышал мерный гул open-space: глухое клацанье сотен клавиш, приглушенный смех у кофемашины, шуршание плотной бумаги и тяжелые удары штампов. Но здесь, в самом сердце его кабинета, царила почти осязаемая тишина. ​Кирилл сидел во главе массивного стола из дубового дерева, идеально по центру. Его кресло из мягкой, дорогой кожи бесшумно подстраивалось под каждое движение тела. Кабинет отражал своего хозяина: безупречный минимализм, прямые линии, отсутствие лишних деталей. Никакой пыли, никакого хаоса. На полированной поверхности стола — только тонкий макбук, пара подписанных папок из крокодиловой кожи и остывающий эспрессо в фарфоровой чашке. Пальцы Кирилла уже замерли над виртуальной клавиатурой, готовые набрать теплое «Как ты там? Не перерабатывай…», когда тишину кабинета нарушил тихий, деликатный стук. Дверь мягко подалась, и в комнату скользнула его секретарша, Лаума. Как всегда, безупречная, собранная, в строгом сером костюме, идеально сидящем по фигуре, она двигалась бесшумно, словно тень. В руках девушка держала тонкую папку с новыми документами. Флинс невольно вздохнул и, затушив экран смартфона, отложил его обратно на мраморную подставку экраном вниз. Рабочий день безжалостно забирал его себе. — Кирилл Чудомирович, извините, что отвлекаю, — Лаума остановилась у края массивного дубового стола, сохраняя профессиональную дистанцию. Ее голос звучал ровно и четко. — Юридический отдел прислал правки по контракту с логистами. Они просят вас лично утвердить третий пункт до того, как документ уйдет на подпись партнерам. Там возникли вопросы по страховым выплатам. Кирилл кивнул, принимая из ее рук папку. — Хорошо, Лаума, оставьте. Я посмотрю сразу после того, как закончу с квартальным отчетом. Что-то еще? Девушка замялась на секунду, опустив взгляд на свой планшет, а затем подняла глаза на начальника. Ее тон стал чуть менее официальным, приобретая оттенки осторожной предупредительности. — Да. Только что звонили из приемной вашего отца. Передали, что после обеда, ближе к трем часам, он планирует заехать к вам в офис. Просил освободить это время в графике. В кабинете словно на мгновение упала температура. Мягкая улыбка, которая еще секунду назад блуждала на губах Флинса, окончательно исчезла, сменившись привычной, непроницаемой маской руководителя. Визиты отца никогда не были простой вежливостью или семейной традицией. Это всегда был контроль. Жесткий, давящий аудит каждого его шага, каждого бизнес-решения. — Отец? — Кирилл слегка прищурился, барабаня пальцами по гладкой обложке папки. — Понял. Перенесите встречу с маркетологами на завтра, а три часа оставьте свободными. — Будет сделано, — Лаума понимающе кивнула и, развернувшись на высоких каблуках, так же бесшумно покинула кабинет, оставив шефа наедине с тяжелыми мыслями. Флинс откинулся на спинку кресла. Известие о приезде отца мгновенно стерло остатки утренней легкости. Кирилл посмотрел на свой выключенный телефон. Ему вдруг до безумия, до глухой внутренней потребности захотелось прямо сейчас услышать тихий, испуганный голос Иллуги — просто чтобы напомнить самому себе, что за пределами этой жесткой, контролируемой отцом бизнес-империи существует его собственный, закрытый от всех мир. Мир, где его любят не за графики и показатели, а просто за то, что он есть. Он не знал, что пока он готовится к визиту своего строгого отца, Иллуги в своей каморке судорожно сжимает телефон, умирая от стыда перед сообщениями Кирилла и страха перед собственными родителями, которые уже подсчитывают заработанные им этой ночью деньги. За работой время пролетело незаметно, и стрелки часов плавно подобрались к обеду. Закрыв последнюю вкладку с графиками, Флинс поднялся из-за стола, потянулся и, прихватив с собой телефон, вышел из кабинета. По пути к лифту он открыл чат с Иллуги. Пальцы быстро набрали текст, который он так хотел отправить ещё утром: «Эй, ты там не забыл про обед? Напиши мне, как освободишься, я переживаю. Надеюсь, ты покушал! 🤍» Нажав «отправить», Флинс заблокировал экран и спустился на этаж, где располагалась общая столовая для сотрудников компании. Несмотря на статус генерального директора и возможность заказывать ресторанную еду прямо в кабинет, Флинс предпочитал обедать здесь. Ему нравился просторный, залитый светом зал столовой, запах свежей выпечки и понятный, простой выбор блюд. Однако стоило высокой, статной фигуре альфы переступить порог столовой, как в помещении мгновенно сменилась атмосфера. Размеренный гул голосов поутих. Работники, стоявшие в очереди к раздаче, невольно выпрямляли спины, а те, кто сидел за столиками, начинали говорить чуть тише, косясь на начальника с благоговейным страхом. Для всего офиса Кирилл был недосягаемым «аристократом» — идеальным, холодным руководителем с безупречными манерами, безукоризненной осанкой и властным взглядом янтарных глаз. Сотрудники буквально робели в его присутствии, боясь издать лишний звук или заговорить без спроса. Они искренне верили, что этот потомственный бизнесмен смотрит на них свысока, из своего стеклянного олимпа, разделяя мир на «равных» себе и обычный персонал. Сам Кирилл об этой своей ауре даже не догадывался. Он абсолютно спокойно встал в общую очередь, взял поднос и принялся изучать сегодняшнее меню. В его голове не было ни капли высокомерия или брезгливости. Напротив, он чувствовал себя частью одного большого коллектива. Флинс искренне полагал, что тишина вокруг — это просто дань офисному этикету, а не панический страх работников перед его «голубой кровью». Ему и в голову не могло прийти, что эти люди считают его снобом, неспособным спуститься к простым смертным. Двигаясь вдоль линии раздачи, Флинс выбрал легкий суп и салат, вежливо и мягко поблагодарив повариху. Женщина за прилавком от его бархатного голоса едва не выронила половник, судорожно кивнув в ответ. Альфа отошел к свободному столику у окна, краем глаза снова проверяя телефон. Экран молчал. Кирилл вздохнул, списывая всё на строгий регламент в «офисе» Иллуги. Он сидел в светлой, чистой столовой, окруженный роскошью современной корпорации и немым обожанием подчиненных, готовый обедать обычной едой рядом с обычными людьми. Флинс не брезговал быть рядом с теми, кого высшее общество считало ниже по статусу. Он доказал это делом, когда отдал свое сердце израненному, хрупкому Иллуги. Но жестокая ирония заключалась в том, что прямо сейчас его «ангел» сидел на полу обшарпанной конуры, содрогаясь от рвотных позывов, и чувствовал себя самым грязным существом на планете, недостойным даже дышать с Кириллом одним воздухом. Обед оставался практически нетронутым. Кирилл лениво гонял ложкой суп в тарелке, совершенно не чувствуя вкуса еды. Вся эта офисная суета, тихий шёпот за соседними столиками и графики, оставшиеся наверху, отступили на задний план. Всё его существо сейчас было там, на окраине города, рядом с Иллуги. Флинс мысленно вернулся в те три дня, что они провели вместе. Это было похоже на затяжной, невероятно сладкий сон, от которого не хотелось просыпаться. Кирилл вспоминал, как прижимал к себе хрупкое тело омеги, как вдыхал едва уловимый, тонкий аромат его кожи, в котором сквозь привычные нотки клубники и мяты сквозило что-то еще — едва заметное, тревожное, но безумно притягательное. Вспоминал, как Иллуги застенчиво прятал глаза, когда Кирилл ловил его взгляд, и как доверчиво, словно ища защиты от всего мира, прижимался к его груди по ночам. Эти три дня были наполнены такой чистой, хрустальной нежностью, какую Кирилл, выросший в сухой и жесткой атмосфере родительского контроля, не испытывал никогда в жизни. Но вместе со сладкими воспоминаниями в груди альфы заворочалось глухое, липкое беспокойство. Ещё там, в квартире, Кирилла не покидало ощущение, что за этой нежностью скрывается надлом. Иллуги казался ему слишком хрупким, словно сделанным из тончайшего фарфора, который может расколоться от любого неосторожного вздоха. Флинс вспомнил, какими бледными были щеки омеги, когда они прощались у крыльца, и какими испуганными, затравленными выглядели его глаза в полумраке салона машины. Иллуги постоянно будто чего-то боялся, вздрагивал от резких звуков и слишком часто уходил в себя, замирал, глядя в одну точку, словно его разум в этот момент находился за тысячи километров отсюда. «Он слишком много работает. И эта его простуда…» — Флинс нахмурился, вспомнив, как омегу знобило под утро. Альфу жгла изнутри мысль, что Иллуги вынужден гробить своё здоровье на какой-то изматывающей, копеечной работе, терпеть самодурство начальства и выжимать из себя последние силы просто ради того, чтобы сводить концы с концами. Но самым страшным, от чего у Флинса леденела кровь и перехватывало дыхание, было знание о том, через какой кошмар его мальчику пришлось пройти. Флинс до сих пор помнил тот удушающий, слепой ужас, когда узнал о попытке самоубийства Иллуги. Мысль о том, что эта хрупкая, чистая душа была на грани полного уничтожения, что Иллуги сознательно хотел оборвать свою жизнь, не выдержав тяжести этого мира, жгла сердце альфы каленым железом. Осознание, что его омега носит в себе такую бездонную боль, заставляло Кирилла контролировать каждый свой шаг, каждую интонацию, лишь бы не ранить, лишь бы не спровоцировать новый срыв. Призраки прошлого Иллуги незримо стояли за его спиной, и Флинса злило собственное бессилие: он, имеющий миллионные обороты, не мог прямо сейчас приехать, забрать своего мальчика из этого адского офиса, оградить от всех триггеров и запретить ему работать вообще. «Я должен забрать его к себе. Насовсем», — эта мысль оформилась в голове Флинса чётко и бескомпромиссно ещё тогда, когда узнал в какой жизненной среде живёт его маленький омега. Он не хотел больше отпускать его в ту, чужую жизнь, которая так безжалостно истощала его ангела. Кирилл снова перевёл взгляд на экран телефона. Никаких уведомлений. Сердце сжалось от нехорошего предчувствия, но альфа заставил себя успокоиться. «Он просто занят. Освободится и сразу напишет», — убеждал себя Кирилл, поднимаясь из-за стола и оставляя поднос. Он возвращался в свой кабинет, уверенный, что Иллуги сейчас страдает от обычной усталости и лёгкого недомогания на скучной офисной работе. И эта неосведомлённость Флинса делала пропасть между ними ещё более глубокой и страшной. Ближе к трём часам дня тишину кабинета снова нарушил интерком. Голос Лаумы звучал тише и напряжённее, чем обычно: — Кирилл Чудомирович, Чудомир Борисович прибыл. Он поднимается к вам. — Спасибо, Лаума. Пропусти его сразу, — отозвался Флинс. Он закрыл крышку макбука, прерывая работу на полуслове. Легкая расслабленность, оставшаяся после мыслей об Иллуги, мгновенно испарилась. Флинс поднялся из-за стола и пересел на один из глубоких диванов, обтянутых матовой графитовой кожей, расположенных в зоне для переговоров в углу кабинета. Он намеренно оставил свое рабочее кресло пустым — перед отцом не нужно было играть роль «главного», это было бесполезно и лишь вызвало бы лишнее раздражение. Дверь кабинета открылась без стука. Чудомир вошел не спеша, но его присутствие мгновенно заполнило всё пространство. Это был высокий, широкоплечий альфа в преклонных летах, чья властная порода не угасла с возрастом, а лишь затвердела, как сталь. Его виски густо припорошила седина, но жесткие, коротко стриженные волосы по-прежнему сохраняли прежний темный оттенок. Чудомир носил идеально подогнанный по фигуре костюм-тройку глубокого винного цвета, который подчеркивал его тяжелую, монументальную стать. Отец остановился посреди кабинета. Его тяжелый, оценивающий взгляд прошелся по панорамным окнам, безупречно чистому столу, задержался на остывшей фарфоровой чашке и, наконец, опустился на сына. Это был осмотр хозяина, проверяющего, в порядке ли его владения. Чудомир не улыбался — его лицо, изрезанное глубокими мимическими морщинами у суровых губ, казалось высеченным из камня. От него веяло дорогим табаком, кожей и тем самым тяжелым, подавляющим ароматом доминантного альфы, который Кирилл помнил с самого детства — запахом дубовой коры и горького пороха. Не говоря ни слова, Чудомир прошел к зоне переговоров и сел на диван напротив Кирилла. Он не стал откидываться на спинку, сев прямо, положив тяжелые узловатые ладони на колени. Перстень с крупным темным печатным камнем на его указательном пальце тускло блеснул в лучах майского солнца. — Вижу, дела в филиале идут неплохо, Кирилл, — голос Чудомира прозвучал низким, рокочущим басом, который, казалось, заставил завибрировать тяжелые стекла панорамных окон. — Но идеальный порядок на столе часто означает отсутствие настоящей работы. Рассказывай, как продвигаются переговоры по логистическому узлу. Кирилл внутренне подобрался, готовый держать удар перед человеком, который никогда в жизни не прощал слабости ни себе, ни другим. Начинался допрос, где любая заминка каралась холодным презрением. Разговор о бизнесе тек в привычном, жестком русле. Чудомир не слушал оправданий и не принимал примерных цифр — ему нужны были железные факты. Кирилл отвечал спокойно, четко, аргументируя каждое решение по логистическому узлу и подкрепляя свои слова аналитикой. В этой словесной дуэли он был безупречен. Отец слушал его внимательно, изредка кивая с тяжелым, скупым одобрением, которое для Кирилла всегда стоило дороже любых наград. Но когда папка с отчетами была наконец закрыта и отложена в сторону, атмосфера в кабинете изменилась. Чудомир слегка подался вперед, заставив кожу дивана глухо скрипнуть. Его тяжелый взгляд зафиксировался на лице сына. — Что ж, с логистикой ты справляешься, — ровно произнес Чудомир, перебирая пальцами массивный перстень на руке. — Но бизнес — это не только контракты. Это влияние. Ты знаешь, что мы сейчас ведем переговоры о слиянии с холдингом Власовых. Это сделает нашу корпорацию монополистом на рынке. И такой союз нужно скреплять не только подписями юристов. Он должен быть зацементирован кровными узами. Кирилл едва заметно натянул спину, внутри него мгновенно сработал сигнал тревоги. — К чему ты клонишь, отец? — тихо спросил он, хотя уже прекрасно понимал ответ. — У Власова есть младший сын. Прекрасный, чистокровный омега с безупречной родословной и идеальными манерами. Выпускник экономического — Чудомир говорил об живом человеке так, словно презентовал высоколиквидный актив. — Ваш брак убьет сразу двух зайцев: обеспечит нам абсолютное слияние капиталов и подарит семье здоровое, сильное потомство. Свадьбу мы планируем назначить на конец осени. — Нет, — коротко, как отрезал, ответил Кирилл. В его янтарных глазах вспыхнул опасный огонь. — Об этом не может быть и речи. Я не собираюсь жениться по расчету и превращать свою жизнь в бизнес-план. У меня другие планы. Чудомир не разозлился. Напротив, на его суровом, морщинистом лице появилась снисходительная, пугающе холодная усмешка. Он откинулся на спинку дивана, глядя на сына как на капризного ребенка. — Другие планы? Ты имеешь в виду ту твою… интрижку? — в голосе отца послышался неприкрытый скепсис. В груди Кирилла всё сжалось. Он знал, что у отца везде есть уши, но услышать об Иллуги из его уст было подобно удару под дых. Родители знали. Знали, что их породистый, идеальный сын-альфа уже год тайно встречается с каким-то безродным, нищим омегой, у которого за душой нет ни гроша, ни статуса, ни приличной семьи. — Его зовут Иллуги, — сдерживая глухой рык, процедил Флинс, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — И это не интрижка. — Называй это как хочешь, Кирилл, — Чудомир равнодушно махнул тяжелой ладонью. — Мы с матерью в курсе твоих увлечений. И, как видишь, мы не вмешиваемся. Мы не стали запрещать тебе этот… досуг. Молодому, сильному альфе нужно выпускать пар, мы всё понимаем. Погуляй, потешь свое эго. Поиграй в спасителя и благодетеля, если тебе так хочется. Но игрушки должны оставаться игрушками. Слова отца резали без ножа, пачкая саму мысль об их чистых, хрустальных отношениях с омегой. Для Чудомира Иллуги был просто временной забавой, грязным развлечением, из-за которого не стоило поднимать бунт, потому что «мальчик рано или поздно наиграется и вернется в семью». Они не предпринимали никаких жестких мер только потому, что считали этот союз слишком ничтожным, чтобы воспринимать его всерьез. — Он не игрушка, отец, — Кирилл поднялся с дивана, тяжело нависая над столом. Его голос вибрировал от сдерживаемой ярости доминантного альфы. — Я люблю его. И я никогда не женюсь на том, кого выберешь мне ты. Чудомир тоже поднялся. Медленно, монументально. Он оказался выше сына, и его тяжелая, вековая аура буквально придавила Кирилла к полу. — Любовь — это роскошь для бедных, Кирилл. А ты — Флинс. И ты сделаешь то, что нужно для семьи. Время поиграть у тебя еще есть. Но к осени этот твой омега исчезнет из твоей жизни. Либо ты оставишь его сам, либо… жизнь сама объяснит ему его место. Подумай об этом. Развернувшись, Чудомир тяжелой, уверенной походкой направился к выходу из кабинета, оставив Кирилла один на один с бушующим внутри ураганом злости, бессилия и дикого, удушающего страха за своего хрупкого ангела. Дверь кабинета захлопнулась с глухим, тяжелым стуком, оборвавшим рокот отцовского голоса, но в воздухе всё ещё отчетливо пахло горьким порохом и дубовой корой. Этот запах душил. Кирилл остался стоять посреди комнаты, тяжело и прерывисто дыша. Его колотило от едва сдерживаемой, глухой ярости. Хлёсткие, циничные слова отца до сих пор стояли в ушах, выжигая всё внутри. «Игрушки должны оставаться игрушками». «Жизнь сама объяснит ему его место». Каждое слово отца было насквозь пропитано холодным, высокомерным презрением к человеку, который для самого Кирилла стал центром вселенной. Мысль о том, что его родители — эти сытые, расчетливые аристократы — знают об Иллуги, обсуждают его за закрытыми дверями и снисходительно ждут, пока их сын «наиграется», казалась Кириллу омерзительной. Но страшнее всего была скрытая угроза в финальной фразе отца. Либо ты оставишь его сам, либо… Кирилл до боли сжал кулаки. Внутри него взвился на дыбы дикий, первобытный инстинкт альфы — защитить, спрятать своего омегу от этого жестокого мира, закрыть собой от тяжелой отцовской руки. Он прекрасно знал своего отца. Чудомир Борисович никогда не бросал слов на ветер. Если он решит, что этот союз мешает бизнесу, он уничтожит Иллуги. Морально, финансово, социально — сотрет в порошок, даже не поморщившись. А Иллуги… Иллуги ведь такой хрупкий. Он тонкий, изломанный, он просто не выдержит такого давления. Его и так жизнь не щадила. Флинс заметался по кабинету, не в силах унять дрожь в руках. Ему жизненно необходимо было связаться с омегой. Прямо сейчас. Убедиться, что с ним всё в порядке, услышать его, почувствовать, что он существует. Он рванулся к столу, схватил смартфон и быстро открыл чат. Экран обжёг глаза привычной, мёртвой картинкой: его дневные сообщения так и висели неотвеченными. Две серые галочки. Не прочитано. Флинс замер, удерживая палец над клавиатурой. На часах было уже начало четвертого. «Всё ещё не прочитал? Сколько же у него там работы?» — в груди снова зашевелилось то самое липкое, дневное беспокойство за здоровье омеги. Иллуги ведь уходил от него бледным, с явными признаками простуды, а теперь, судя по всему, на полную катушку отрабатывал смену в своём душном офисе, даже не имея секунды, чтобы перевести дух и заглянуть в телефон. Флинс хотел было начать писать — предупредить, рассказать про отца, про эту безумную идею со слиянием компаний и браком по расчету, сказать, что они должны быть готовы… Но пальцы словно налились свинцом. Он остановился. Смотрел на пустой экран и думал. «Зачем? Зачем вешать на него еще и это?» — горькая мысль заставила Кирилла опустить руку. Перед глазами встал образ Иллуги — его испуганный, вечно тревожный взгляд, то, как он вздрагивал от каждого шороха и как отчаянно пытался казаться сильным, несмотря на явную изможденность. У омеги и без того была куча проблем: тяжелая работа, подорванное здоровье, вечная нехватка денег, какие-то свои скрытые страхи, которыми он упорно не хотел делиться. Если Флинс сейчас обрушит на него еще и проблемы своей «золотой», сумасшедшей семейки, если скажет, что его отцу грозит опасность от могущественного клана Флинс… Иллуги просто сломается. Он закроется в себе, решит, что приносит Кириллу одни неприятности, и, чего доброго, сбежит, чтобы «не портить альфе жизнь». Флинс слишком хорошо изучил эту жертвенную, пугливую натуру своего ангела. «Нет. Я не имею права нагружать его своими проблемами, — твердо решил Флинс, медленно блокируя телефон. — У него своих проблем выше крыши. Пусть спокойно доработает смену. Я сам со всем разберусь. Сам защищу его от отца, и он даже ничего не узнает». Альфа отложил смартфон экраном вниз, так ничего и не написав. Кабинет снова погрузился в стерильную, гнетущую тишину. Флинс вернулся за свой массивный дубовый стол, но работать больше не мог. Он сидел в своем роскошном кожаном кресле, абсолютно бессильный перед неизвестностью, не подозревая, что оберегает покой омеги, который в этот самый момент на грязной окраине города продавал остатки своей души за бесценок. Остаток рабочего дня превратился для Кирилла в вялотекущий, выматывающий кошмар. Цифры на экране макбука расплывались, отчеты казались бессмысленным набором знаков, а Лаума, заходившая с очередными документами, натыкалась на такую глухую, ледяную стену отстраненности шефа, что старалась исчезнуть из кабинета как можно быстрее. Флинс механически подписывал бумаги, но ментально находился в режиме мучительного, сводящего с ума ожидания. Телефон, лежащий на краю стола, стал главным центром его вселенной. Каждая вибрация заставляла сердце пропускать удар. Но экран вспыхивал сообщениями от кого угодно, только не от него. 16:05. Лаума: «Кирилл Чудомирович, юристы прислали правки по договору аренды». 16:42. Глава маркетологов: «Утвердите бюджет на наружную рекламу по новому филиалу». 17:15. Всплывающее уведомление банка о движении средств. 17:50. Лаума: «Я ухожу, хорошего вечера. Документы на подпись оставила на столе». Поток рабочей рутины тёк своим чередом, безразличный к внутренней трагедии альфы. Кирилл раз за разом открывал чат с Иллуги. Мёртвая картинка не менялась. Две серые галочки. Не прочитано. Его утреннее сообщение, его дневное беспокойство — всё это висело в пустоте, безответно. Флинс пытался звонить. Раз, другой, пятый. Безуспешно. «Абонент временно недоступен». Этот механический, равнодушный голос автоответчика злил Кирилла сильнее, чем открытые угрозы отца. В голове начали роиться самые страшные догадки. Когда стрелка часов приблизилась к шести вечера, Кирилл понял, что больше не выдержит ни минуты в этих стенах. Он резко захлопнул ноутбук, швырнул его в портфель, накинул пиджак и быстрым шагом направился к лифту. Офис уже пустел, вечерняя тишина open-space больше не успокаивала — она давила на уши. Машина Флинса мягко рассекал майские сумерки, пробираясь сквозь плотный поток вечерних пробок. Флинс вел машину на автомате, крепко, до белизны в костяшках сжимая обтянутый кожей руль. За окном проплывали яркие неоновые вывески, спешащие домой люди, но в салоне автомобиля царил полумрачный кокон из тяжелых, изнуряющих мыслей. Кирилл пытался анализировать. Его аналитический склад ума, так помогавший в бизнесе, сейчас буксовал, сталкиваясь с абсолютной тишиной Иллуги. Эта тишина была пугающей. «Он боится, — вдруг отчетливо понял Флинс, и от этой мысли на душе стало совсем паршиво. — Он просто панически боится показаться мне неровней.» Для Кирилла, который рос среди пафосных, горделивых «аристократов», привыкших хвастаться каждым долларом, эта жертвенная гордость Иллуги казалась трогательной, но в то же время разрушительной. Омега явно нес на своих хрупких плечах какой-то неподъемный груз — тяжелую работу, нехватку денег, пошатнувшееся здоровье — но из чистого, глупого упрямства и страха потерять своего «богатого принца» предпочитал замалчивать проблемы. Он, вероятно, сейчас сидит там, в своём офисе, выжатый до предела, знобящий от простуды, и даже не смеет взглянуть на телефон, чтобы не «отвлекать» Кирилла своими мелкими проблемами. Не хочет казаться жалостливым, не хочет просить о помощи. От этой догадки горло Флинса сдавила спасительная, щемящая нежность. «Дурачок… Глупый мой, маленький омега. Мне же плевать, сколько ты зарабатываешь. Мне плевать на твоих родителей, на твой статус. Мне нужен только ты». Машина мягко затормозила на подземной парковке его жилого комплекса. Поднявшись на лифте, Флинс зашел в свою квартиру. Часы показывали начало седьмого. Всё ещё не прочитано. Он разулся, прошел вглубь просторной гостиной и снова достал телефон. Пальцы быстро набрали сообщение, стараясь вложить в него всю ту поддержку, которую он не мог высказать лично: «Я уже дома, в квартире, дорогой. Вторую половину дня себе места не нахожу — ты так и не ответил. Пожалуйста, как только освободишься — сразу ко мне на такси, я всё оплачу. Игнорируй любые приказы начальства, твое здоровье важнее. Повар приготовил потрясающий ужин, я соскучился так, что дышать трудно. Очень жду». Нажав кнопку отправки, он отложил смартфон. Квартира встретила его стерильной, идеальной прохладой и мягким, автоматическим светом. Из кухни доносился умопомрачительный аромат запеченного мяса с травами и пряного соуса — личный повар Кирилла, как и всегда, выполнил работу безупречно, оставив накрытый на две персоны стол под серебряными крышками, и уже ушел, чтобы не мешать хозяину. Всё было готово для идеального, теплого вечера. В гостиной горел свет, на столе ждал изысканный ужин, а в голове Флинса зрел четкий, бескомпромиссный план: сегодня, как только Иллуги переступит этот порог, он окружит его такой заботой, что омега наконец расслабится. Он заставит его уволиться с этой проклятой работы. Он спрячет его здесь, в этом сытом, безопасном раю, защитит от отца, от бедности и от всех страхов на свете. Кирилл сидел в пустой, роскошной столовой перед нетронутыми приборами, баюкая в груди эти сладкие, спасительные иллюзии. Он был готов отдать весь мир к ногам своего ангела. Он до сих пор не знал, что его ангел прямо сейчас, шатаясь от слабости и действия наркотического тумана, идёт по грязному асфальту промзоны, судорожно сжимая в кармане пачку грязных, заработанных телом купюр, и его сообщения — это последнее, что Иллуги хотел бы сейчас увидеть, потому что каждое его слово жгло его искалеченную душу сильнее, чем огонь. Сообщения так и висят не прочитанными, и галочка синим только к полуночи, когда Флинс будет видит третий сон. Иллуги к нему не приехал.