Too dirty for you

Прижав к своему боку спящего крепким сном омегу, Флинс лежал на кровати и смотрел в потолок. В комнате царил полусонный полумрак, нарушаемый лишь редкими отсветами фар проезжающих за окном машин. Иллуги спал беспокойно, вздрагивая всем телом, когда действие стимуляторов окончательно пошло на спад, уступая место физическому истощению. Его бледное, осунувшееся лицо было уткнуто прямо в грудь Кирилла, а тонкие пальцы даже во сне продолжали слепо и крепко сжимать ткань рубашки альфы. Флинс бережно поглаживал его по спине, боясь лишний раз пошевелиться, чтобы не разрушить этот хрупкий покой. Взгляд янтарных глаз застыл на темном потолке, а в голове тяжелым, хаотичным потоком крутились мысли обо всем, что произошло несколько часов назад. Разум до сих пор отказывался до конца верить, что этот кошмар двухмесячных поисков завершился, и Иллуги сейчас действительно здесь, в его доме, на его кровати. В безопасности. Перед глазами то и дело вспыхивали кадры из банкетного зала. Флинс отчетливо помнил, как прижимал Иллуги к себе там, на залитой светом сцене, чувствуя, как омегу колотит крупная дрожь. Ему пришлось буквально отбиваться от обезумевшей, шокированной толпы, которая в один миг превратилась в бурлящий улей. Организаторы праздника и охрана, испуганные нарушением порядка и светским скандалом, пытались окружить Кирилла, требуя отпустить «персонал» и не устраивать цирк. Отец что-то яростно кричал сыну с VIP-ложи, требуя опомниться, но Кирилл никого не слышал. Он стоял как неприступная скала, ощетинившись едкими, опасными феромонами, и одним лишь взглядом заставлял охрану пятиться назад. А затем к сцене вальяжной, разгневанной походкой подошел тот самый грузный альфа — клиент, который выкупил омегу на этот вечер. Он начал было качать права, заявляя, что этот мальчик оплачен им до утра, и потянулся к укрытому смокингом плечу Иллуги, намереваясь вернуть свою «игрушку». В этот момент Кирилл едва не перешагнул черту. Перехватив Иллуги одной рукой, он наотмашь, с глухим хрустом съездил клиенту в челюсть, отправляя богатого борова на пол под истошные вопли светских дам и омег. Кирилл помнил, как тяжело дышал, глядя сверху вниз на отползающего мужчину, а после перевел ледяной, режущий взгляд на застывших в ужасе у кулис танцовщиц. — Передайте своему хозяину, — жестко, с хладнокровием отчеканил тогда Флинс, и его голос разнесся по притихшему залу, — что Иллуги отсюда уходит со мной. Пусть ваш хозяин выставит счет о полном выкупе прямо на мой личный аккаунт. Цена меня не интересует. Никто больше не посмел сделать ни шагу. Кирилл развернулся и на глазах у сотен ошарашенных свидетелей унес Иллуги на руках к своей машине, наплевав на репутацию, холдинг, Эмиля и всё свое прошлое. И вот теперь, в тишине спальни, Флинс перевел взгляд с потолка на спящего омегу. Он аккуратно поправил сползшее одеяло, укрывая худые плечи парня, и осторожно прижал его к себе еще ближе, вдыхая едва уловимый, родной аромат, который наконец начал пробиваться сквозь въевшийся запах чужого парфюма и наркотического пота. Кирилл знал, что впереди их ждет тяжелая, изнурительная реабилитация, суды с владельцем притона и борьба со светским обществом, но самое главное было сделано — его мальчик был дома, в безопасности, и больше его никто не посмеет коснуться. Иллуги беспокойно заворочался под одеялом, жалобно замычав сквозь сон. Сознание возвращалось к нему медленно, словно пробиваясь сквозь толщу грязной, мутной воды. Глаза омеги приоткрылись, но взгляд долго не мог сфокусироваться в полумраке просторной спальни. В первые секунды им овладела привычная дезориентация. Он не понимал, где находится, какой сегодня день, кто он сам и почему вокруг него нет привычной липкой сырости, запаха дешевого табака и тяжелого алкоголя. Вместо холодного кожаного дивана или жесткого матраса тело утопало в невероятно мягких, чистых простынях. А самое главное — ему было тепло. Настоящее, живое, убаюкивающее тепло окутывало его со всех сторон, прогоняя извечный холод, который, казалось, въелся в самые кости за эти годы. Почувствовав, как омега зашевелился и задышал чаще, Кирилл мгновенно среагировал. Он бережно, но надежно перехватил Иллуги за плечи, сильнее укутывая его в пуховое одеяло, словно пытаясь создать для него непробиваемый кокон от всех внешних бед. — Тсс, тише, маленький мой... — негромко, бархатным мягким голосом прошептал Флинс, ласково поглаживая его по спутанным волосам. Иллуги вздрогнул от этого звука и медленно повернул голову. Его расширенные зрачки наконец сфокусировались, и он встретился взглядом с теплым, янтарным сиянием глаз Кирилла. Альфа смотрел на него сверху вниз — без капли того леденящего отвращения, которого омега так боялся на сцене, а лишь с безграничной, баюкающей нежностью и облегчением. — Всё хорошо, ты в безопасности. Можешь еще поспать, — тихо добавил Флинс, коснувшись губами его виска. — Спи, я рядом. Иллуги смотрел на него несколько секунд, словно проверяя, не растает ли этот образ, как сотни предыдущих галлюцинаций. Но Кирилл был теплым, реальным, от него пахло тем самым дорогим горьким шоколадом и домашним уютом. Осознание того, что его действительно забрали из ада, ещё не доходило до сознания омеги. Не произнося ни слова, Иллуги судорожно выдохнул. Горло внезапно обдало странной, резкой сухостью, заставив его коротко сглотнуть, но он списал это на обычную жажду после тяжелой ночи. Омега резко, всем телом подался вперед. Он буквально зарылся носом в широкую грудь Кирилла, пряча лицо от всего мира в изгибе его шеи. Тонкие пальцы мертвой хваткой вцепились в рубашку альфы, а плечи мелко задрожали. Омега не хотел ничего объяснять, не хотел ничего видеть — ему просто нужно было спрятаться в единственном месте на земле, где его никто не мог обидеть. Они так и лежали несколько минут в абсолютной тишине комнаты. Иллуги постепенно перестал дрожать, успокаиваясь от мерного стука сердца Кирилла под своей щекой и слабых, убаюкивающих феромонах альфы, а сам Флинс просто держал его, баюкал и впервые за два месяца дышал полной грудью. Физическое и эмоциональное истощение, копившееся неделями, в конце концов взяло верх над обоими. Разум Кирилла, уставший от яростной борьбы и напряжения этого дня, наконец отключился, и альфа провалился в глубокий, безмятежный сон, крепко прижимая к себе свое возвращенное сокровище. Утро наступило незаметно, окрасив спальню мягкими лучами солнца. Ровно в девять утра тишину пентхауса нарушил едва слышный, деликатный звук открывающейся входной двери. Профессиональная привычка личного повара Флинса — приходить секунда в секунду, без лишнего шума и суеты — оставалась неизменной годами. В глубине просторной квартиры, на кухне, послышался приглушенный щелчок включаемой плиты, мягкий гул закипающего электрического чайника и едва уловимый, аккуратный стук посуды. Повар приступил к приготовлению завтрака, следуя заведенному расписанию своего нанимателя. От этих домашних звуков Кирилл первым открыл глаза. На секунду его тело по привычке напряглось, готовое к защите, но тяжелый вес на его груди мгновенно вернул альфу в реальность. Иллуги всё еще крепко спал, тихо посапывая, укутанный в одеяло по самый нос. Кирилл перевел взгляд на Иллуги, чья голова все еще доверчиво покоилась на его груди. Солнечный луч из окна мягко подсвечивал отросшие, слегка спутавшиеся пряди волос омеги, делая его облик в этой утренней тишине до боли беззащитным. Флинс понимал, что нужно вставать. В голове уже зрел четкий план действий на утро: аккуратно выбраться из постели, пойти в ванную, набрать теплую воду с успокаивающими маслами, чтобы смыть с хрупкого тела Иллуги весь этот кошмарный сценический грим, въевшийся запах чужого парфюма и липкий пот. Омеге нужно было очищение — и физическое, и ментальное. Но Кирилл медлил. Стоило ему лишь слегка пошевелить плечом, как Иллуги во сне жалобно нахмурился, а по его лбу скользнула едва заметная, крошечная капля пота, хотя в комнате было прохладно. Он еще крепче вцепился пальцами в его рубашку, словно даже в беспамятстве контролировал, чтобы его спаситель никуда не исчез. Тревожить этот хрупкий, едва обретенный покой альфе не хотелось. Кирилл вздохнул и остался лежать, продолжая легонько, одними подушечками пальцев, поглаживать омегу по худой лопатке. Из кухни уже доносился едва уловимый, аппетитный аромат свежезаваренного кофе, но весь мир Флинса сейчас замыкался на этой кровати. Он смотрел на осунувшиеся щеки Иллуги, на темные тени под его закрытыми глазами и мысленно клялся, что сделает все, чтобы вернуть парню прежний здоровый вид. Спустя минут пятнадцать Иллуги начал просыпаться. Его дыхание изменилось, став более глубоким, а тонкие пальцы наконец расслабились. Кирилл замер, с теплой улыбкой наблюдая за этим процессом. Про себя он отметил, что в моменты пробуждения измученный этим миром омега становился поразительно похож на маленького, сонного котенка. Иллуги забавно сморщил нос, что-то невнятно пробормотал себе под нос, а затем сладко, всем телом потянулся под тяжелым пуховым одеялом, тихонько и робко зевнув. Правда, в конце зевка его челюсть едва заметно свело легким, мимолетным спазмом. Куда-то исчезла вся та вызывающая, дразнящая грация, которую он демонстрировал на сцене — сейчас это было самое обычное, домашнее и безумно родное существо. Омега медленно приоткрыл глаза. В первые секунды его взгляд был абсолютно расфокусированным — Иллуги просто смотрел в пустоту перед собой, на белую ткань рубашки Кирилла, не до конца понимая, где сон, а где реальность. В глазах на мгновение вспыхнула легкая резь от утреннего света, заставив его сильнее зажмуриться. Он лежал неподвижно, прислушиваясь к звукам работающей на кухне плиты и мерному стуку чужого сердца. А затем в его голове будто что-то щелкнуло. Память яркой вспышкой вернула ему события прошлой ночи: крик, сцену, сильные руки альфы и его собственный смокинг, укрывший от позора. Иллуги резко вскинул голову. Его глаза, все еще затуманенные остатками тяжелого сна, расширились, и он испуганно, с замиранием сердца посмотрел снизу вверх прямо на Флинса, словно проверяя — здесь ли он еще, или утренний свет развеял его. — Флинс?.. — едва слышно сорвалось с бледных губ Иллуги. Голос омеги после ночных рыданий и криков звучал сипло, со слабой хрипотцой. В этом тихом вопросе сквозила такая отчаянная надежда, словно парень всё еще боялся услышать в ответ тишину или чужой, грубый голос из своего кошмара. Кирилл мягко улыбнулся — спокойно и уверенно, стараясь одним лишь выражением лица прогнать остатки чужого страха. Он перехватил руку Иллуги, бережно накрывая его тонкие, слегка подрагивающие пальцы своей широкой, теплой ладонью, и чуть сжал. — Да, мой драгоценный. Это я, — тихо, но твердо ответил Флинс, и его низкий, бархатный голос окутал омегу осязаемым коконом безопасности. — Всё хорошо. Всё самое страшное уже позади, слышишь? Ты у меня дома. Никто больше не придет, никто тебя здесь не тронет и не заберет. Ты в абсолютной безопасности, Иллуги. Кирилл продолжал говорить неторопливо, размеренно, перечисляя эти простые, но такие важные сейчас слова. Он рассказывал, что его хозяин больше не имеет над ним никакой власти, что все счета закрыты, а за дверью спальни нет никого, кроме его личного повара, который просто готовит завтрак. Альфа сознательно вкладывал в свой голос как можно больше мягкости и тепла, зная, как сильно Иллуги сейчас нуждается в этой твердой, незыблемой опоре. Омега слушал его, не отрывая широко распахнутых глаз, но ничего не отвечал. Он замер, словно его сознание слишком долго перерабатывало эту информацию. Внутри, где-то на периферии сознания, промелькнула странная, мимолетная тревога, а в затылке глухо и противно заныло — после пережитого шока голова и должна была болеть. Прошло минута, две, но омега продолжал упорно молчать. Его взгляд снова чуть сместился вниз, на грудь Кирилла, а свободная рука опустилась на край рубашки альфы и начала нервно, судорожно теребить и сминать дорогую ткань, накручивая ее на пальцы. Пальцы казались немного непослушными, словно замерзли, хотя одеяло грело отлично. Это безмолвное, хаотичное движение выдавало бушевавшую внутри него бурю из стыда, растерянности и глубокого шока. Видя, как омега уходит в себя, замыкаясь в собственном теле, Кирилл решил мягко переключить его внимание на физические ощущения. Ему нужно было вытащить Иллуги из плена тяжелых мыслей. — Эй, посмотри на меня, — Флинс аккуратно коснулся пальцами подбородка омеги, заставляя его снова приподнять голову. — Нам нужно смыть весь этот вчерашний день. Давай я наберу для нас теплую ванну? Вода поможет согреться и расслабиться. Что скажешь? Иллуги медленно, неохотно разжал пальцы, выпуская из рук ткань рубашки Кирилла. Каждое сантиметровое отдаление от альфы отзывалось внутри него фантомным холодом, и омеге больше всего на свете хотелось вернуть эту надежную хватку, но он заставил себя подчиниться. Он молча, затаив дыхание, провожал взглядом высокую фигуру Флинса, пока тот пересекал просторную спальню. Стоило тяжелой двери ванной комнаты закрыться за ним, как Иллуги остался наедине с самим собой. Шум льющейся воды за стеной казался чем-то далеким. Омега стал лихорадочно переводить взгляд с одного предмета на другой, осматривая каждый угол. Он цеплялся глазами за строгие линии интерьера, за массивную мебель из темного дерева, за дорогую текстуру штор и едва уловимые детали, которые могли принадлежать только одному человеку. Ему жизненно необходимо было удостовериться, что это действительно комната Флинса, а не очередной, особенно жестокий приход от стимуляторов. В воздухе, улавливаемый тонкими рецепторами, все еще витал едва заметный шлейф аромата Кирилла — горький шоколад, уют и покой. В груди Иллуги заворочался тяжелый, горячий ком. «Неужели всё?.. Неужели этот ад действительно закончился?» — пронеслось в его голове. Мысли путались, сменяя друг друга. Мышцы спины неприятно потянуло, заставив его слегка повести плечами. Больше всего омегу поражало и ранило до глубины души то, как Кирилл держал его ночью. Альфа видел его грязную «работу», видел поцелуи с клиентом, видел этот откровенный, вызывающий танец на сцене перед сотней чужих мужчин… но не оттолкнул. В его глазах утром не было ни капли брезгливости, ни капли того холодного отвращения, которого Иллуги так панически боялся. Флинс не бросил его. Он привез его в свой дом, укрыл и защитил. К горлу омеги подступили жгучие слезы — на этот раз не от ужаса, а от запредельного чувства благодарности и облегчения, которое просто не помещалось внутри его израненного сердца. Ему хотелось завыть и разрыдаться, утыкаясь в подушку. Мягкий щелчок открывшейся двери бесцеремонно прервал этот хаотичный поток мыслей. В спальню вместе с легким облаком теплого пара вышел Кирилл. Ловко закатав рукава, он мягко улыбнулся омеге: — Ванна готова, мой сладкий. Идем. Иллуги попытался было приподняться самостоятельно и спустить ноги с кровати, но стоило ему сбросить одеяло, как по коже пробежал странный, излишне резкий озноб. Он понял, что конечности совершенно его не слушаются — ноги были абсолютно ватными, слабыми и словно чужими. Омега замер, растерянно глядя на свои колени. Заметив это, Флинс не произнес ни слова упрека. Он просто подошел ближе, аккуратно поднырнул руками под спину и колени Иллуги и легко поднял его на руки. Омега позволил сделать это. Он послушно обмяк в сильных руках альфы, доверчиво уронив голову ему на плечо. В этот момент его слегка замутило — легкая, едва заметная тошнота поднялась к горлу от резкого движения, но Иллуги лишь сильнее закрыл глаза и глубоко вздохнул. Он полностью отдавал свою судьбу в руки человека, который стал его личным спасением. В ванной комнате царила согревающая, окутанная белым паром тишина. Они почти не разговаривали. Иллуги просто не находил в себе сил для слов. Альфа бережно усадил омегу в теплую воду и сам, аккуратно и неторопливо, принялся смывать с него остатки кошмара прошлой ночи. Иллуги сидел неподвижно, прикрыв глаза, пока сильные, но удивительно нежные ладони Кирилла массировали его кожу, смывая сценические блестки, лак для волос и въевшийся запах чужого парфюма. Когда теплая вода коснулась тела, Иллуги показалось, что она слишком горячая, почти обжигающая, хотя для Кирилла она была в самый раз. Кожа омеги стала непривычно чувствительной, но он промолчал, не желая жаловаться. В какой-то момент он уловил едва заметную, но такую знакомую нотку в воздухе. Он приоткрыл глаза и молча посмотрел на флаконы в руках Флинса. Сердце Иллуги трепетно сжалось: его мыли тем самым прежним мылом и шампунем со сладким запахом клубники, который Кирилл покупал специально для него еще в то их первое утро. Этот простой, домашний аромат окончательно вытеснил из легких Иллуги удушливый шлейф борделя. Альфа бережно хранил эти вещи, ни на секунду не сомневаясь, что вернет своего омегу домой. Когда с водными процедурами было покончено, Кирилл бережно завернул парня в мягкое махровое полотенце, перенес обратно в спальню и помог одеться в чистую, просторную домашнюю одежду, которая смешно и уютно висела на исхудавшем теле Иллуги. Как раз в тот момент, когда Флинс поправлял воротник мягкого свитшота на шее омеги, в дверь комнаты деликатно, едва слышно постучали. За дверью раздался вежливый, приглушенный голос повара: — Кирилл Чудомирович, завтрак готов и подан на стол. Приятного аппетита. Флинс коротко отозвался, поблагодарив мужчину, и, заметив, что Иллуги всё еще неуверенно держится на ногах, снова мягко подхватил его на руки и понес в сторону просторной кухни. На кухне уже никого не было — повар, выполнив свою работу, тактично оставил хозяина и его гостя наедине. Кирилл аккуратно опустил Иллуги на мягкий стул у массивного обеденного стола, а сам сел напротив, не отрывая от омеги внимательного, заботливого взгляда. Стол выглядел безупречно, по-домашнему уютно и в то же время изысканно, как и полагалось в доме Флинса. На тарелках их ждал завтрак: пышный, нежный омлет со шпинатом и слабосоленым лососем, от которого всё еще поднимался легкий пар. Рядом аккуратной горкой лежали хрустящие, золотистые тосты. Нарезанное спелое авокадо, и небольшая пиала с сочными ягодами — малиной и клубникой, чей аромат так перекликался с шампунем Иллуги. Для Кирилла дымился крепкий черный кофе в тяжелой кружке, а перед Иллуги повар предусмотрительно поставил чашку с ароматным, успокаивающим ромашковым чаем и розетку с липовым медом. В воздухе смешались запахи тостов и травяного чая, создавая невероятное, почти забытое Иллуги ощущение домашнего тепла. Омега растерянно смотрел на это обилие еды. За два месяца он привык питаться на ходу, перехватывая куски между заказами, и сейчас этот красивый, спокойный завтрак казался ему сценой из какой-то королевской жизни. Он робко взял в руки тяжелую серебряную вилку, пальцы всё еще слегка подрагивали от слабости. Иллуги крепче сжал вилку, списывая легкий тремор на простое волнение. Заметив его нерешительность, Кирилл мягко улыбнулся. Он пододвинул тарелку с омлетом чуть ближе к Иллуги, взял свой тост и спокойно произнес: — Ешь, мой цветочек. Тебе нужно восстанавливать силы. Иллуги посмотрел в янтарные глаза альфы, кивнул и сделал первый, робкий глоток теплого чая, чувствуя, как с каждым мгновением лед внутри его души начинает медленно, но безвозвратно таять. Однако глубоко внутри желудок отозвался легким, предупреждающим спазмом. Иллуги незаметно сглотнул, решив проигнорировать этот сигнал. Иллуги честно старался ради Флинса, но его измученный, отвыкший от нормальной пищи желудок просто не мог принять много — еда казалась безвкусной, а подступающая к горлу сухость мешала нормально глотать. Омега осилил лишь половину нежного омлета и несмело отложил вилку в сторону, чувствуя себя так, словно съел огромный праздничный обед. ​В этот момент внутри него поднялась волна непонятного ему самому отчаяния. Ему было безумно неловко. В месте, откуда его только что забрали, еду ценили и оставлять что-то на тарелке, переводить продукты считалось непозволительным. Иллуги искренне хотел показать Кириллу свою благодарность, хотел съесть всё до последней крошки, но в его желудке физически больше не оставалось места. Подступающая к горлу тошнота лишь подтверждала это. На его бледном лице отразилась целая гамма эмоций: стыд, легкий испуг и явное разочарование в самом себе из-за собственной слабости. ​Флинс, внимательно наблюдавший за каждым изменением в мимике омеги, будто прочитал его мысли. Он мягко отставил свою чашку с кофе и негромко произнес: ​ — Иллуги, маленький мой, посмотри на меня. ​Омега робко приподнял голову. В глазах Кирилла не было ни капли упрека или недовольства — только безграничное понимание. Альфа едва заметно улыбнулся, успокаивая его одним своим видом. ​— Ты не обязан доедать всё через силу. Полпорции омлета для первого раза — это уже хорошо. — сказал Флинс, пытаясь так успокоить парня. — Твоему организму нужно время, чтобы привыкнуть к нормальной еде. ​Иллуги насупился, его пальцы снова принялись нервно теребить край мягкого свитшота. На ладонях выступил едва заметный холодный пот, который он поспешил вытереть о ткань штанов. ​— Но это… это расточительство, — тихо, почти беззвучно прошептал он, едва шевеля губами. До этого дня Иллуги съедал всё, не оставляя ничего в тарелке, когда приезжал к Флинсу или, когда они выбирались в кафе. Оставлять полную тарелку он не мог. — Еда же испортится. ​​Кирилл по-доброму усмехнулся, оценив эту трогательную, идущую из глубоких травм заботу омеги. Он протянул руку через стол и аккуратно накрыл ладонь Иллуги своей, передавая ему свою уверенность. ​— Никто ничего выбрасывать не будет, — мягко заверил его Флинс. — Мы просто уберем тарелку в холодильник. Захочешь — доешь позже. Слышишь? Всё в порядке. ​Иллуги внимательно всмотрелся в лицо альфы, проникаясь его спокойным, размеренным тоном. Тяжелый узел вины в груди омеги наконец ослаб, позволяя ему сделать глубокий, спокойный вдох. Он едва заметно кивнул и расслабил плечи, окончательно поверив, что его больше никто и ни к чему не будет принуждать. Когда с завтраком было покончено, повар бесшумно вернулся на кухню, аккуратно собрал грязные тарелки и так же незаметно исчез, оставив на столе лишь две чашки. В просторной комнате воцарилась хрупкая, звенящая тишина, наполненная лишь ароматами свежесваренного кофе и травяного чая. Кирилл взял свою тяжелую кружку и мягко кивнул Иллуги в сторону гостиной. Они перешли к огромному панорамному окну во всю стену, за которым раскинулся утренний город. С высоты пентхауса улицы казались крошечными, залитыми мягким солнцем, а редкие машины лениво поблескивали крышами в лучах рассвета. Флинс сел на широкий подоконник, а Иллуги робко устроился рядом, поджав под себя колени и грея ладони о теплую чашку с ромашковым чаем. Они молча смотрели на этот пробуждающийся мир. Между ними висело слишком много невысказанного, тяжелого и болезненного. Нужно было начать разговор, который либо окончательно исцелит, либо вскроет старые раны. Иллуги опустил взгляд в свою чашку, где плавали мелкие цветки ромашки. Его плечи вдруг мелко и коротко передернуло от мимолетного озноба, но он упрямо сжал зубы. Голос, когда он наконец заговорил, прозвучал тише самого слабого шороха: — Флинс?.. Как… как ты можешь любить такого, как я? Этот вопрос, выстраданный за годы кошмара, буквально повис в воздухе. Омега не смотрел на альфу, он сжимал пальцы на фарфоре так сильно, что побелели костяшки. В его понимании мир делился на чистых и сломанных, и себя он уже давно причислил ко вторым. Кирилл не ответил сразу. Он медленно поставил свой кофе на подоконник, повернулся к Иллуги и аккуратно забрал из его дрожащих рук чашку, отставляя ее в сторону. Затем он обхватил ладонями его лицо, заставляя омегу приподнять голову и посмотреть ему прямо в глаза. Янтарный взгляд Флинса был наполненным такой упрямой, непоколебимой силой, от которой перехватывало дыхание. — Я люблю тебя не за то, что с тобой происходило, Иллуги, и не за то, где ты находился, — твердо, чеканя каждое слово, произнес Кирилл. — Я полюбил тебя самого. Твою душу, твою искренность, твою улыбку. Твоя суть не изменилась от того, что какие-то твари пытались тебя сломать. И никакая грязь этого мира не способна изменить то, что я чувствую к тебе здесь, — он мягко прижал ладонь Иллуги к своей груди, туда, где ровно билось сердце альфы. По щеке Иллуги скатилась одинокая слеза. Слова Кирилла бальзамом ложились на израненное сердце, но сознание, отравленное борделем, сопротивлялось, требуя подтверждения самых страшных своих опасений. В затылке снова пульсировала тупая, давящая боль, мешая сосредоточиться. — Но ведь я… — Иллуги захлебнулся воздухом, его губы задрожали, а в глазах заметался стыд. — Ты же видел меня там, у бара… на сцене. Неужели ты не считаешь меня грязным? Использованным? Я же… я прикасался к ним, я делал всё это… Омега зажмурился, чувствуя, как внутри нарастает какое-то странное, необъяснимое внутреннее напряжение, словно все его нервы натянулись, как струны. Он ожидал, что после этих слов Флинс наконец опомнится, содрогнется от брезгливости и оттолкнет его. Но Кирилл лишь придвинулся ближе, прижимаясь своим лбом к его лбу. Его дыхание было теплым и успокаивающим, а руки на щеках Иллуги оставались такими же надежными и нежными. — Никогда больше не смей говорить о себе так, слышишь меня? — в голосе Флинса прорезались низкие, властные нотки, но в них не было злости на омегу — только глухая ярость к тем, кто заставил его так думать. — Грязные — это те, кто сотворил это с тобой. Использованные и пустые — это те выродки, которые покупали твоё время, потому что у самих нет ничего святого. А ты — жертва, Иллуги. Тебя заставили, тебя накачали химией, у тебя забрали волю. Твоё тело контролировали, но твоя душа им не принадлежала. Для меня ты чист. Ты чище, чем вся та фальшивая шваль, которая сидела вчера в зале. — Флинс аккуратно заправил упавшую прядь за ухо Иллуги. — Ты дома, маленький мой. Ты в безопасности, и ты остаешься для меня самым дорогим существом на свете. Иллуги открыл глаза, всматриваясь в лицо альфы. В глубине его сознания уже формировались следующие, еще более пугающие вопросы. Его отравленный разум хотел спросить: «А тебе не будет противно ложиться со мной в одну постель? Не променяешь ли ты меня на нормального, "чистого" омегу из своего круга?» Омега набрал в легкие воздуха, готовый озвучить эти разъедающие душу сомнения, но Флинс опередил его. Прекрасно зная, какими ядовитыми и разрушительными могут быть мысли человека, прошедшего через этот ад, Кирилл просто прижал указательный палец к его губам, мягко пресекая любые попытки продолжить. — Тсс… Хватит, Иллуги. Я знаю, о чем ты хочешь спросить, и я не позволю тебе мучить себя этими мыслями, — тихо, но непреклонно сказал Флинс, ласково очерчивая большим пальцем его скулу. — Больше никаких вопросов на сегодня. Всё, что тебе нужно знать прямо сейчас: ты здесь, ты мой, и я тебя никому не отдам. Дай своей голове и душе отдохнуть. Воскресенье тянулось удивительно медленно, окутанное ленивым, домашним уютом, которого Иллуги не знал уже очень давно. Весь этот день они действительно не выходили из дома, добровольно запершись в пространстве пентхауса, ставшем для них персональным убежищем. Ровно в одиннадцать утра в квартиру пришла горничная. Чтобы лишний раз не тревожить омегу и не заставлять его нервничать из-за присутствия посторонних, Кирилл увел Иллуги вглубь квартиры — в просторную домашнюю библиотеку с мягкими креслами. Пока в спальне и гостиной шуршал пылесос, они сидели в тишине. Флинс читал какие-то документы по работе, а Иллуги просто перелистывал иллюстрированный альбом с пейзажами, хотя на самом деле большую часть времени украдкой наблюдал за альфой, упиваясь его присутствием и успокаивающими феромонами. Время от времени Иллуги ловил себя на том, что его внимание рассеивается, а в ногах появляется странное, зудящее беспокойство, заставляющее его то и дело менять позу в кресле. Он списывал это на обычную непоседливость и затекшие мышцы, умалчивая о растущем дискомфорте. В два часа дня горничная ушла, а повар подал им легкий обед — нежный куриный бульон с зеленью и запеченные овощи. Иллуги снова съел совсем немного, чувствуя, как к горлу подступает сухость, но Кирилл не настаивал, понимая, что сейчас главное — не перегружать истощенный организм. После обеда они перебрались на большой диван в гостиной. Флинс включил какой-то старый фильм с тихой, размеренной музыкой. Иллуги устроил коленки на подушке, спрятав ноги под плед, и Кирилл мягко перебирал его волосы, позволяя омеге просто дремать, чувствуя себя в абсолютной безопасности. Во сне Иллуги несколько раз слабо застонал, а его дыхание становилось то прерывистым, то слишком глубоким, но, открывая глаза, он упрямо улыбался альфе, заверяя, что всё в порядке. Кошмар начался ближе к вечеру, когда солнце за панорамными окнами начало медленно тонуть в сумерках. Сначала Иллуги просто почувствовал нарастающий дискомфорт, который уже невозможно было игнорировать. Он по-прежнему пытался не обращать на это внимания, списывая всё на обычную усталость после вчерашнего стресса. Но с каждой минутой это ощущение становилось всё более осязаемым, липким и пугающим. Внутри, где-то глубоко под ребрами, зародился неестественный, противный холодок, который никак не получалось прогнать, даже сильнее кутаясь в плед. Ломота в суставах, которую он весь день принимал за обычную усталость, вдруг вспыхнула тянущей болью. Прошло еще полчаса, и Иллуги понял, что его начинает медленно, но неумолимо потряхивать. Это были первые, предвещающие настоящую бурю симптомы — организм, привыкший за годы к регулярным дозам стимуляторов, начал агрессивно требовать свою привычную «химию». Наркотический дурман полностью выветрился из крови, защитные барьеры рухнули, и теперь рецепторы заявляли о своих правах с жестокостью. По телу омеги пробежала первая волна сильного, неконтролируемого озноба. Его пальцы, до этого спокойно лежавшие на пледе, вдруг начали мелко подрагивать. Иллуги испуганно попытался сжать ладони в кулаки, чтобы скрыть эту дрожь от Кирилла, но это не помогло — мерзкий, вибрирующий тремор начал стремительно подниматься выше, к предплечьям и плечам. Кожу внезапно обдало лихорадочным жаром, хотя внутри всё замерзало, а на лбу и висках выступила мелкая, холодная испарина. Желудок сжался в тугой, болезненный узел, и та легкая тошнота, которую он подавлял за завтраком и обедом, превратилась в судорогу. Иллуги испуганно замер, стараясь дышать как можно тише, но воздух в легкие проходил с трудом, словно став густым, горячим и тяжелым. Мышцы и суставы по всему телу начало неприятно, мучительно выкручивать — это была уже настоящая, разрывающая боль, от которой невозможно было скрыться, как ни повернись на диване. Иллуги судорожно вздохнул, чувствуя, как паника ледяными пальцами сжимает его горло. Он наконец-то понял, что с ним происходит. Те мелкие недомогания, которые он скрывал и игнорировал весь день, были лишь затишьем перед бурей. Ломка наступала медленно, но неотвратимо, затапливая его тело болью, и омега со страхом осознал, что сейчас Кирилл увидит его в еще одном, самом унизительном и страшном состоянии. Тошнота, весь день скребавшаяся изнутри, внезапно ослепила его. К горлу подкатил плотный комок, дышать стало совершенно нечем, а в ушах раздался противный, нарастающий гул. Иллуги судорожно, со свистом втянул воздух сквозь зубы, в панике зажимая рот обеими руками. Его глаза расширились от ужаса — он понял, что больше не сможет сдерживать эту такую постыдную судорогу измученного желудка. Кирилл, до этого момента тихо перебиравший мягкие пряди волос омеги, среагировал мгновенно. Своим обострившимся чутьем он уже несколько минут улавливал, как аромат Иллуги — сладкий, клубничный — начинает кислить, пропитываясь запахом пота и животного страха. Но когда по телу парня прошла крупная дрожь, а сам он резко согнулся пополам, Флинс не стал задавать лишних вопросов. Одним легким движением альфа сбросил плед, подхватил Иллуги на руки и стремительно понес его по коридору в сторону ванной комнаты. Омега в его руках казался пугающе легким, почти невесомым, и его колотило так сильно, словно он лежал голышом на лютом морозе. Ворвавшись в ванную, Кирилл аккуратно, но быстро опустил Иллуги на колени перед унитазом. Омегу тут же вывернуло мучительным спазмом. Изголодавшийся, отвыкший от нормальной пищи желудок, избавленный от искусственной поддержки стимуляторов, теперь исторгал из себя жалкие остатки утреннего омлета и ромашкового чая. Иллуги хрипел, его пальцы судорожно скользили по белому фаянсу, а из зажмуренных глаз градом катились слезы стыда и физической боли. Флинс без малейшего колебания опустился на холодный кафель рядом с ним. Мужчина мягко перехватил отросшие, запутавшиеся волосы Иллуги у самого затылка, бережно придерживая их одной рукой, чтобы они не падали на лицо парня. Вторую широкую ладонь Кирилл плотно прижал к дрожащей, взмокшей спине омеги, медленно поглаживая его между лопаток во время каждого нового, разрывающего горло приступа. Внутри самого Кирилла в этот момент все горело от глухой, разрывающей ярости, смешанной с глубоким, щемящим состраданием. Глядя на то, как мучается Иллуги, он чувствовал себя виноватым за то, что не нашел его раньше, за то, что позволил тварям сотворить с ним такое. Но паники не было. Напротив, разум Флинса работал с холодной точностью. Правда заключалась в том, что Кирилл ожидал этого. Он был не глуп и прекрасно понимал, в каком месте Иллуги провел последние два месяца, а то и годы. Теневые притоны никогда не держали омег «на сухую» — их пичкали сильнейшими подавителями, нейролептиками и синтетическими стимуляторами, чтобы те могли улыбаться, танцевать и терпеть чужие прикосновения сутками напролет. Весь сегодняшний день — эта тишина, робкая улыбка омеги, его сонливость — был лишь временным затишьем. Затишьем перед неизбежной, наркотической ломкой, когда организм начнет сходить с ума без привычной химии. Кирилл знал и был готов пройти через этот ад вместе с Иллуги. — Всё хорошо, маленький, всё хорошо, очищайся... — тихо, как заклинание, шептал Кирилл прямо в подрагивающее ушко омеги, пока того продолжало рвать. — Выплевывай всю эту дрянь. Я держу тебя. Я здесь, с тобой. Никуда не уйду. Новый приступ накатил с такой силой, что у Иллуги потемнело в глазах. Его лицо, и без того бледное, мгновенно утратило последние капли краски, став пугающе белым, почти пепельным, а вокруг губ залегла синева. Живот скрутило такой режущей болью, словно внутренности завязали в тугой узел и медленно проворачивали по часовой стрелке. Иллуги резко выгнуло вперед; измученный желудок, в котором уже ничего не осталось, продолжал мучительно и слепо сокращаться, исторгая лишь горькую желчь. Каждое такое содрогание отзывалось в горле раздирающей сухостью и хриплым, удушливым кашлем. Вместе со спазмами тело Иллуги окончательно перестало ему подчиняться. Крупный, вибрирующий озноб колотил его так сильно, что зубы звонко стучали друг о друга, а колени беспомощно разъезжались на скользком кафеле. Но страшнее всего была боль в костях. Наркотическая абстиненция впилась в суставы: Иллуги казалось, что его скелет заживо перемалывают в тяжелых жерновах. Локти, колени, позвоночник — всё выкручивало и ломало с такой силой, будто кости трещали и рассыпались в щепки под собственной кожей. В короткие секунды между спазмами, когда удавалось сделать хотя бы один свистящий глоток воздуха, Иллуги накрыло волной удушливого, выжигающего изнутри стыда. Ему было невыносимо стыдно перед Кириллом. Меньше всего на свете он хотел, чтобы альфа видел его таким — беспомощным, жалким, грязным, стоящим на коленях в туалете и исторгающим желчь под его руками. Ему казалось, что этот кошмар окончательно разрушит всё то светлое, что Кирилл еще пытался в нем разглядеть. Омега хотел попросить прощения, хотел умолять Флинса уйти, отвернуться, не смотреть на этот позор... Но озвучить эти мысли он не успел. Наркотический голод не собирался давать ему поблажек. Не успел Иллуги даже вытереть выступившие на глазах слезы, как внутренности снова обожгло огнем. Весь стыд и остатки связных мыслей в одно мгновение испарились, стертые новой, непреодолимой судорогой. Желудок опять дико сжался, выбивая из легких воздух. Иллуги лишь судорожно схватился пальцами за края унитаза, намертво забывая обо всем на свете, кроме этой разрывающей боли, когда его в очередной раз скрутило над фаянсовой чашей в приступе. Видя, как Иллуги буквально выворачивает наизнанку от пустых, раздирающих спазмов, Кирилл почувствовал, как его обычное хладнокровие начинает трещать по швам. Сердце альфы бешено стучало в груди, подгоняемое волной острого, жгучего беспокойства. Парень в его руках казался бледнее мраморного пола, а его кожа на ощупь стала ледяной и влажной. В голове Флинса набатом забила одна единственная мысль: «Нужна скорая. Срочно.» Но оставить Иллуги сейчас, даже на полминуты, казалось преступлением. Смартфон остался лежать на кофейном столике в гостиной, а омегу колотило так, что он едва держивался на коленях. Кирилл понимал, что если он сейчас отпустит его, парень просто рухнет лицом на кафель или захлебнется. Флинсу оставалось лишь крепче прижимать к себе это измученное тело. Постепенно сухие, изнуряющие спазмы в желудке начали утихать. Последняя судорога отпустила Иллуги, оставив после себя лишь горький привкус во рту и ноющую боль в животе. Омега со слабым стоном бессильно откинулся назад, практически падая на широкую грудь Кирилла. Тошнота отступила, но легче не стало: вибрирующий, лихорадочный озноб продолжал безжалостно сотрясать его конечности, а кости по-прежнему выкручивало невидимыми тисками. Иллуги закрыл глаза, опираясь спиной к груди Флинса и тяжёло дыша, но стоило открыть глаза тут же наркотическая абстиненция нанесла новый удар — сознание Иллуги внезапно взорвалось от ментального хаоса. Тихая ванная комната вмиг заполнилась какофонией несуществующих, сводящих с ума звуков. В ушах Иллуги раздался оглушительный, наглый хохот пьяных клиентов борделя, сквозь который пробивался отчетливый, леденящий душу скрип открывающихся дверей и тяжелые, шаркающие шаги. Ему казалось, что стены пентхауса рушатся, и весь этот теневой ад снова затягивает его обратно. Вслед за звуками взбесились и обонятельные рецепторы. Воздух вокруг, еще минуту назад пахнувший чистой водой и клубничным мылом, вдруг до тошноты резко завонял удушливым шлейфом дешевого табака, пролитого алкоголя и едкого, чужого пота. Эти призрачные, грязные запахи буквально защекотали, обожгли его носоглотку, вызывая новый приступ паники. — Нет, нет, нет… — беззвучно, одними губами зашептал Иллуги, теряя связь с реальностью. Он испуганно вскинул дрожащие руки, с силой прижимая ладони к ушам, пытаясь заглушить этот призрачный хохот, и крепко зажмурился, задерживая дыхание, чтобы не впускать в себя этот воображаемый, липкий смрад борделя. Но это не помогало. Галлюцинации рождались внутри его собственной головы, и спрятаться от них было невозможно. Из-под плотно закрытых век Иллуги хлынули горькие, беспомощные слезы, прокладывая дорожки по его бледным, исхудавшим щекам. Он тихо, жалобно заскулил, полностью дезориентированный в пространстве. Кирилл, заметив, как омега внезапно начал метаться, зажимая уши и задыхаясь от невидимого ужаса, понял, что медлить больше нельзя ни секунды — начался психоз. — Иллуги, я с тобой! Слышишь меня? — громко и твердо позвал его Флинс, но парень, казалось, его уже не воспринимал. Тогда альфа решительно подхватил взмокшего, бьющегося в лихорадке омегу на руки. Быстрыми, широкими шагами он покинул ванную и перенес его обратно в спальню, бережно опустив на кровать. Иллуги тут же сжался в позу эмбриона, продолжая дрожать и всхлипывать. Не теряя ни мгновения, Кирилл бросился к кофейному столику, схватил мобильный телефон и лихорадочно набрал прямой номер главврача частной клиники. Слушая длинные, гудящие гудки, Флинс тяжело дышал, не сводя полного боли и тревоги взгляда с укрытого одеялом, хрупкого силуэта на кровати. Помощь уже была в пути, но Кирилл знал — эта ночь станет для них обоих настоящим испытанием на прочность. Сумерки окончательно сгустились, затопив спальню тенями. Вместе с уходящим солнцем начала стремительно сдавать и психика Иллуги, измученная неделями принудительного приема «ангельской пыли» и дешевого алкоголя. Внутри его сознания, лишенного привычного наркотического допинга, происходил настоящий сдвиг. Глухое, изнуряющее раздражение, копившееся весь день на краю восприятия, внезапно переросло в неконтролируемые, дикие вспышки злобы. Любой шорох, завывание ветра за окном или далекий гудок машины на улице пугали его до панического ужаса, который тут же маскировался под ярость. Длинные, уродливые тени от мебели, отбрасываемые уличными фонарями на стены спальни, казались ему силуэтами надвигающихся клиентов борделя. Кириллу становилось все тяжелее им управлять. На любые попытки подойти, поправить подушку или дать глоток воды Иллуги реагировал с пугающей агрессией. Стоило альфе лишь протянуть руку, как омега дико, по-звериному скалился, хрипел и пытался оттолкнуть его, судорожно вжимаясь спиной в изголовье кровати. — Назад! Не трогай меня! Уйди! — срываясь на надрывный, сиплый крик, шипел Иллуги, а в его расширенных зрачках горела слепая, безумная ярость напополам со смертельным страхом. Он не узнавал Кирилла, видя в нем лишь очередную угрозу. Флинс принимал эти удары и толчки молча, стойко, даже не пытаясь отвечать силой на силу. Его сердце обливалось кровью от вида этого ментального саморазрушения, но он понимал, что сейчас говорит не его Иллуги, а выжигающая мозг химия. А скорая все еще ехала. Несмотря на статус Кирилла и огромные деньги, спецбригада частной наркологической реанимации застряла в глухой вечерней пробке на выезде из центра. Каждая минута ожидания казалась Флинсу вечностью. Иллуги весь вечер метался по огромной кровати, не находя себе места от разрывающей кости боли. Плед был давно сброшен, а дорогая шелковая простыня под ним стала насквозь мокрой и липкой от пота. Этот пот, вместе с которым измученный организм пытался вывести осевшие в тканях токсины, теперь имел резкий, удушливый запах — едкий, горький, напрочь перебивший утренний аромат клубничного мыла. Почти каждую минуту Иллуги снова скручивало. Желудок, уже абсолютно пустой и сожженный кислотой, продолжал судорожно сжиматься, выталкивая лишь вязкую горькую желчь или ту воду, которую Кирилл силой пытался влить в него. Омега хрипел над тазом, который Флинс держал у кровати, а после бессильно падал обратно на мокрые простыни, шумно и прерывисто дыша. Ближе к полуночи агрессия уступила место глубокому, пугающему беспамятству. Иллуги перестал кричать, но его сознание окончательно покинуло эту реальность. Он начал тихо, монотонно бредить, безучастно глядя в пустой темный угол комнаты. С его искусанных, покрытых сухими корками губ срывался бессвязный, путаный шепот. Омега разговаривал с кем-то невидимым, умолял какого-то «Марка» не давать ему больше добавки, оправдывался перед воображаемыми клиентами и робко звал маму, полностью погрузившись в лабиринты своего личного ада. Кирилл сидел на краю этой мокрой постели, крепко держа его за ледяную, дрожащую руку, и молился лишь об одном — чтобы фары медицинской машины как можно скорее разрезали эту удушливую ночную тьму. Тишину двора наконец разрезал тихий гул мотора и всполохи синих мигалок — реанимационная бригада клиники прорвалась сквозь ночной город. В спальню стремительно вошли трое медиков в темной униформе, неся с собой тяжелые оранжевые чемоданы и складные каталки. Они действовали с той запредельной, пугающей четкостью. Осмотр занял не больше пары минут: быстрый замер давления, проверка зрачков, которые почти не реагировали на свет фонарика, и короткий опрос Кирилла о характере бреда и частоте рвоты. — Острая абстиненция на фоне тяжелой интоксикации, — отчеканил врач, нащупывая нитевидный пульс на тонком запястье омеги. — Психоз, сильное обезвоживание. Ждать нельзя, токсины бьют по почкам и сердцу. Разворачиваем детокс в палате интенсивной терапии. Иллуги даже не понял, что происходит. Когда фельдшер аккуратно ввел иглу в его вену, чтобы поставить первую, блокирующую судороги капельницу, омега лишь слабо, неосознанно дернулся и глухо застонал, продолжая тихо бредить. Его измученное, мокрое от липкого химического пота тело бережно переложили на носилки, зафиксировали ремнями и укрыли термоодеялом. Кирилл ни на секунду не отходил от него. В накинутом прямо на домашнюю одежду ветровку, с ледяным лицом и потемневшими глазами, он сел в салон скорой помощи рядом с носилками, крепко сжимая холодную ладонь Иллуги. Машина рванула с места, включив сирену, и под этот заунывный, пронзительный звук они долетели до больничного корпуса за считанные минуты. В приемном покое реанимации закрутилась привычная медицинская карусель. Двери бокса захлопнулись прямо перед носом Флинса, оставив его в тишине больничного коридора. Прошел час, показавшийся Кириллу вечностью. Он неподвижно сидел на жестком пластиковом стуле, упершись локтями в колени и спрятав лицо в ладонях. В голове до сих пор стоял этот едкий химический запах и тихий, безумный бред его омеги. Около к часу ночи или двум тяжелая пластиковая дверь бокса тихо скрипнула. В коридор вышел ведущий реаниматолог-нарколог — немолодой мужчина с уставшими глазами, на ходу стягивающий с рук латексные перчатки. Кирилл мгновенно поднялся на ноги, застывая в ожидании. — Кирилл Чудомирович? — врач подошел ближе, устало потирая переносицу. — Я ведущий врач. Мы стабилизировали его состояние, сейчас он под капельницами, в медикаментозном сне. Кризис миновал, но ситуация крайне серьезная. Чтобы я мог составить правильный протокол реабилитации, мне нужны точные данные. Что конкретно и в каких количествах ему вводили? Сколько длился период регулярного употребления? Кирилл тяжело вздохнул, собираясь с мыслями. — Точных дозировок я не знаю, — глухо, но твердо заговорил Флинс, глядя врачу прямо в глаза. — Последние два месяца его удерживали насильно в закрытом притоне, где пичкали, скорее всего, тяжелой наркотой в сочетании с алкоголем и гормональными блокаторами. Но это не начало... — Флинс глубоко вдохнул. Ему было тяжело об этом говорит. — Из того, что моим людям удалось узнать: его подсадили на эту дрянь очень давно. Сегодня его организм остался без этой химии. Все симптомы начались ближе к вечеру: сначала рвота желчью каждые полчаса, озноб, боли в костях, и начались галлюцинации и вспышки агрессии. Лицо врача мгновенно изменилось, став предельно сосредоточенным и строгим. Он быстро переглянулся со своей ассистенткой, сделал длинную пометку в планшете и тяжело вздохнул. — Несколько лет системного стажа — это в корне меняет дело, Кирилл Чудомирович. Это кардинально другая клиническая картина. Доктор скрестил руки на груди, подбирая слова, чтобы донести до альфы всю тяжесть ситуации. — Мы вовремя успели купировать самый опасный пик психоза, и сейчас запустили детоксикацию, но вы должны понимать: при таком огромном стаже употребления РСР и алкоголя уже стали частью его эндогенного обмена веществ. Организм не просто отравлен — он разучился функционировать самостоятельно, без допинга. Худшее мы сняли, сердце выдержало нагрузку, но почки и печень работают на пределе своих возможностей из-за хронического токсического поражения. Врач мягко, сочувственно коснулся плеча Флинса, честно предупреждая о том, что их ждет дальше: — Он проспит под сильными седативными препаратами. Пока он на аппаратах, боли он не чувствует. Но легкой и быстрой реабилитации, как при кратковременном отравлении, здесь не будет. Когда он проснется, физическая ломка вернется, пусть и в более мягкой форме под нашим контролем. Наберитесь терпения. Самое главное — он жив. Поезжайте домой, отдохните. Утром вы сможете ненадолго зайти к нему. — Я никуда не поеду, — отрезал Кирилл, даже не взглянув на врача. Его голос прозвучал на удивление тихо, но в нем звенела непробиваемая сталь, что доктор не стал спорить. Флинс остался в коридоре. Он сидел на неудобном пластиковом стуле, уперевшись локтями в колени и сцепив пальцы в замок так крепко, что побелели костяшки. Вокруг него текли серые больничные будни: шуршали подошвы сменного персонала, тихо переговаривались дежурные врачи, где-то в глубине отделения пищали приборы. Кирилл не замечал ничего. Он думал о том, сколько скрытой, молчаливой боли этот омега носил в себе все эти годы, пока весь мир видел лишь его внешнюю оболочку. И от этого осознания кровь внутри альфы закипала. Позже к нему робко подошла молодая медсестра. Она мягко коснулась его плеча: — Кирилл Чудомирович… Процедуры детоксикации и аппаратного очищения крови завершены. Вашего омегу только что перевели из общего бокса в отдельную закрытую реанимационную палату. Флинс поднялся мгновенно. Ноги после многочасового сидения затекли, но он не обратил на это внимания. — К нему можно? — коротко спросил он. — Нет, пока нельзя, — покачала головой девушка. — Он еще в глубоком медикаментозном сне под седативными. Организм должен отдыхать в абсолютном покое, без внешних раздражителей и запахов. Пожалуйста, не заходите. Кирилл ничего не ответил. Он просто прошел по длинному коридору вслед за ней и остановился у тяжелой пластиковой двери, на которой тускло поблескивала табличка с номером. Внутрь он не зашел — сдержал данное врачам слово, понимая, что его собственные тяжелые феромоны сейчас может только навредить хрупким рецепторам парня. Вместо этого Флинс вплотную приблизился к двери и прижался лбом к узкому, слегка мутному смотровому окошку. Внутри палаты царил полумрак. Иллуги лежал на высокой технологичной кровати, окруженный ровным, пугающим мерцанием мониторов. На его бледном лице, ставшем в этом свете почти прозрачным, покоилась кислородная маска. Тонкие, исхудавшие руки были усеяны катетерами, от которых тянулись прозрачные трубки к стойкам с капельницами, мерно отсчитывающими капли очищающего раствора. Вокруг него не было того жуткого химического запаха, не было грязи, страха и чужих рук — только звенящая тишина реанимации. Он спал, больше не сжимая пальцами простыни и не мечась от удушья. Глядя на него сквозь мутное стекло, Кирилл почувствовал, как в груди тяжелым, неподъемным камнем ворочается глухая, щемящая нежность, вместе с на пополам с разрывающей сердце болью. Этот мальчик казался ему сейчас хрупким фарфоровым сосудом, который разбили на сотни осколков и бросили в грязь. Ему, сильному альфе, было физически больно видеть Иллуги таким — опутанным проводами, беззащитным. Кирилл понимал, что когда Иллуги проснется, их ждет долгий, изнурительный ад. Будут новые срывы, будут слезы, будет физическая боль от перестраивающихся рецепторов. Омега будет ломаться, будет, возможно, снова кричать и гнать его. Но Флинс, не отрывая взгляда от бледного профиля за стеклом, мысленно поклялся себе, что не отступит. Около шести-пяти лет его разрушали, значит, он потратит столько же, чтобы собрать его заново. Он окружит его такой непробиваемой стеной своей заботы и любви, что ни одна тень из прошлого больше не посмеет к нему прикоснуться. Кирилл осторожно прислонил ладонь к стеклу напротив лица снаружи, словно через эту преграду пытался передать омеге свое тепло. «Спи, мой драгоценный. Я здесь. Я буду стоять за этой дверью столько, сколько потребуется». Утреннее солнце только начинало лениво пробиваться сквозь жалюзи на окнах больничного коридора, окрашивая стерильные стены в бледные, едва теплые тона. Город за окном только просыпался, а для Кирилла эта бесконечная, выматывающая ночь только-только шла к концу. Измученный физически и эмоционально, альфа сам не заметил, как его сморило. Сидя все на том же жестком стуле у двери реанимационной палаты, он откинул голову на стену и провалился в тревожный полусон, так и не выпустив из головы образ спящего за стеклом омеги. Он проснулся от мягкого, но настойчивого прикосновения к плечу. Кирилл резко открыл глаза, мгновенно принимая сидячее положение, готовый к любому худшему сценарию. Сердце испуганно забилось в ребра. Перед ним стояла та самая медсестра, которая на протяжении последних часов тихо скользила в палату Иллуги, чтобы проверить показания приборов и сменить опустевшие флаконы капельниц. Но на этот раз на ее лице не было прежней тревоги. Напротив, она тепло и немного устало улыбалась. — Кирилл Чудомирович, — тихо, чтобы не разбудить все отделение, произнесла она. — Доброе утро. Извините, что разбудила, но ваш омега только что очнулся. Седативные препараты вывелись из организма. Врач уже проверил его рефлексы — показатели стабилизировались. Флинс замер, боясь поверить, что этот ночной кошмар действительно отступил. Внутри все сжалось от неистового облегчения, смешанного с острым волнением. — К нему… уже можно? — глухо спросил альфа, поднимаясь на ноги. Мышцы затекли после сна в неудобной позе, но он едва это почувствовал. — Да, доктор разрешил, — кивнула медсестра, отступая в сторону и приоткрывая тяжелую пластиковую дверь. — Буквально на несколько минут. Он еще очень слаб, рецепторы сейчас крайне чувствительны, поэтому постарайтесь без резких движений и громких слов. Кирилл кивнул, сделал глубокий вдох, пытаясь унять внутреннюю дрожь, и осторожно перешагнул порог палаты, закрывая за собой дверь, где его ждал очнувшийся Иллуги. В палате стояла тишина, нарушаемая лишь мерным, тихим попискиванием монитора, следящего за сердечным ритмом. Кирилл ступал осторожно, почти не дыша, боясь вспугнуть это хрупкое затишье. С каждым шагом к высокой кровати его сердце сжималось всё сильнее. Иллуги лежал неподвижно, утопая в белоснежных больничных простынях. Без кислородной маски, которую медики уже сняли, его лицо казалось пугающе исхудавшим, с резко заострившимися скулами и глубокими тёмными тенями, залегшими вокруг закрытых век. Но в какой-то момент его ресницы дрогнули, и омега медленно, с видимым трудом приоткрыл глаза. Его взгляд, обычно живой, теперь был абсолютно стеклянным, расфокусированным и устремленным куда-то вверх, в одну точку на белом потолке. Флинс бережно опустился на край стула возле кровати и чуть наклонился вперед. Ему хотелось выдохнуть от облегчения, обнять его, защитить от всего мира, но он заставил свой голос звучать максимально мягко и тихо: — Иллуги… Драгоценный мой, я здесь. Всё закончилось, ты в безопасности. Но омега даже не вздрогнул. Он никак не отреагировал на звук его голоса, словно Кирилл находился за толщей воды. Его взгляд оставался прикованным к потолку, пустой и отрешенный. Кирилл почувствовал, как внутри всё похолодело — неужели мозг парня так сильно пострадал от многолетней химии, что он больше не воспринимает реальность? Вдруг сухие, потрескавшиеся губы Иллуги едва заметно шевельнулись. Он попытался что-то сказать, его горло выдало слабый, хриплый звук, перешедший в тихое, невнятное мычание. Кирилл мгновенно подался ближе, почти касаясь ухом его губ, пытаясь уловить хоть какое-то членораздельное слово, имя или просьбу. Но разобрать ничего не смог — это был лишь слабый, прерывистый шепот человека, у которого не осталось сил даже на вдох. Видеть этого всегда гордого, пусть и сломленного парня настолько беспомощным, овощем лежащим под капельницами, для Кирилла было невыносимой пыткой. Внутри альфы смешались жгучая жалость, страх за него и всё та же глухая злость на тех, кто довел Иллуги до такого состояния. Флинс осторожно, едва касаясь, накрыл своей широкой, теплой ладонью его бледные, ледяные пальцы, в которые была воткнута игла катетера. Иллуги не отнял руки. Это слабое мычание на губах постепенно утихло, тяжелые веки омеги снова задрожали и медленно опустились. Измученный мозг, не способный пока удерживать связь с реальностью дольше пары минут, сдался — и парень снова провалился в спасительный сон без сновидений. Кирилл облегченно и горько выдохнул, аккуратно поправив одеяло на его груди. Худшее было позади, но впереди их ждала долгая, упорная борьба за возвращение Иллуги к жизни. Дни в реабилитационном блоке слились для Иллуги в одну бесконечную, серую и вязкую субстанцию. Времени больше не существовало — были только короткие, болезненные вспышки сознания, которые почти сразу сменялись тяжелым, беспамятным сном. Когда медикаментозное забытье немного отпускало его, апатия Иллуги внезапно взрывалась вспышками ужаса. Наркота уходила из организма неохотно, оставляя после себя уродливые шрамы на измученной психике. Галлюцинации накатывали волнами, без предупреждения. В один из таких моментов Иллуги резко открывал глаза. Стерильный белый потолок палаты вдруг поплыл, покрываясь липкой, грязной копотью. Ему казалось, что стены палаты с грохотом раздвигаются, и из углов на него беззвучно, но стремительно надвигаются смазанные, уродливые лица клиентов из борделя. В ушах мертвую тишину разрывали отчетливые, издевательские шепоты десятков голосов, зовущих его по имени, а к лицу словно прикасались чьи-то холодные, чужие пальцы. Паника ослепила его мгновенно. Обезумев от страха, Иллуги резко дернулся всем телом вверх, пытаясь сорваться с кровати, сгруппироваться, сбежать, спрятаться от этих призраков... Но сильного рывка не получилось. Его запястья и лодыжки туго держали широкие, мягкие фиксирующие ремни реанимационной кровати — вынужденная мера врачей, чтобы во время делирия пациент не вырвал катетеры из вен. Осознание того, что он заперт в собственном теле и привязан, наложилось на галлюцинацию. Иллуги забился на постели, как пойманная в силки птица. Он судорожно выгибал спину, хрипел, его дыхание стало рваным и свистящим, а из глаз брызнули слезы слепой беспомощности. Ему казалось, что он заперт, обездвижен и полностью отдан на растерзание. Кирилл мгновенно вскакивал со своего стула. Сердце альфы пропускало удар при виде этих отчаянных, безумных метаний. Мужчина звал его, его голос дрожал от с трудом сдерживаемой боли, а его тяжелые феромоны буквально затапливало пространство. Но Иллуги не реагировал. Он смотрел сквозь Кирилла, его расширенные, безумные зрачки метались по комнате, ловя только свои внутренние кошмары. Для омеги Флинс в этот момент был лишь еще одной бесплотной, пугающей тенью. Иллуги продолжал глухо мычать и рваться из ремней, полностью игнорируя присутствие альфы и его теплые, защищающие ладони на своих плечах. Борьба с невидимыми монстрами длилась не больше пары минут, но забрала у Иллуги последние крохи сил. Силы оставили его так же резко, как и прилив адреналина. Иллуги тяжело, со свистом выдохнул, его голова бессильно упала на подушку, а пальцы перестали судорожно сжиматься. Призраки в его голове начали медленно таять, уступая место привычной, тяжелой серой мгле. Веки омеги отяжелели, взгляд угас, и он, так и не придя в себя, снова беззвучно провалился в глубокий, спасительный сон, оставляя Кирилла один на один с глухим стуком медицинских приборов. Внутри Иллуги царило выжженное поле. Когда его кровь окончательно очистили от химического мусора и перестали искусственно удерживать в седативной коме, на него навалилась апатия, какой он не чувствовал никогда в жизни. Мозг, годами получавший искусственный допинг, теперь просто отказывался вырабатывать хоть какие-то эмоции. Рецепторы были мертвы. Иллуги не чувствовал ни злости, ни страха, ни грусти — внутри него осталась только ледяная пустота и колоссальная, ломающая кости усталость. Каждое пробуждение давалось ему с огромным трудом, словно он пытался вынырнуть на поверхность из вязкого болота. Мир вокруг казался Иллуги блеклым и ненастоящим. Звуки долетали как сквозь подушку, а свет больничных ламп резал глаза. Он прекрасно видел, что Кирилл постоянно сидит рядом. Сквозь полуприкрытые веки Иллуги улавливал его высокую фигуру, чувствовал его феромоны, которые больше не пугали, а просто… был. Но у омеги физически не находилось сил, чтобы хотя бы повернуть голову в его сторону или сфокусировать на нем взгляд. Посмотреть на Кирилла, отреагировать на его тихое, полное боли «Иллуги, ты слышишь меня?» — это требовало такого огромного ресурса, которого у него сейчас не было. Ему было легче смотреть в пустоту, мимо мужчины, проваливаясь в собственное онемение. Ему казалось, что если он заговорит или посмотрит на Флинса, эта хрупкая ментальная плотина внутри него рухнет, и его снова затопит кошмарами. Когда Кирилл осторожно подносил к его губам ложечку с жидким, безвкусным больничным бульоном или перетертой кашей, Иллуги не чувствовал вкуса. Еда казалась ему сухим картоном. Но он послушно приоткрывал рот, принимал пищу и медленно, механически жевал. У него не было аппетита, но внутри ворочалась одна единственная, вялая мысль: «Надо просто проглотить это. Тогда они оставят меня в покое». Он ел только ради того, чтобы Кирилл перестал тревожно заглядывать ему в лицо, чтобы медсестры не поправляли трубки и чтобы его, наконец, отпустили обратно в эту спасительную, темную тишину забытья. Иллуги чувствовал себя опустошенным сосудом. Он знал, что его тело ломает без привычной химии, что мышцы ноют, а в глубине сознания все еще скребется остаточный бред, но эта апатия защищала его, как толстый слой анестезии. Он не хотел возвращаться в реальный мир, где нужно было заново учиться дышать, чувствовать и смотреть в глаза альфе, который видел его на самом дне. Сон был его единственным убежищем, и, едва проглотив последнюю ложку каши, Иллуги с облегчением закрывал глаза, позволяя темноте снова забрать его у Кирилла. Миновала вторая неделя. Врачи, каждый день проводившие консилиумы у постели Иллуги, наконец дали добро: показатели крови пришли в норму, токсины были выведены. Физическая оболочка омеги начала медленно восстанавливаться. Но за стерильной чистотой больничных простыней скрывалась катастрофа иного масштаба. За пять лет системного употребления РСР дофаминовые и серотониновые рецепторы Иллуги были буквально выжжены дотла. Его мозг, привыкший к химическим допингам, теперь не мог самостоятельно синтезировать радость, спокойствие или хоть какой-то интерес к жизни. Мир для Иллуги стал монохромным, плоским и невыносимо серым. Он больше не бился в конвульсиях от ломки, но его тело продолжало жить в режиме энергосбережения: его часто бил легкий, мелкий озноб — нервная система, лишенная привычной «смазки», работала со сбоями. Утро начиналось с того, что Кирилл садился на край кровати, ставя на тумбочку поднос с протертой пищей. Иллуги даже не пытался взять ложку. Он просто лежал, глядя в окно, где по небу плыли безразличные облака. Когда Флинс бережно подносил ложку к его губам, омега подчинялся — открывал рот, медленно, с отсутствующим видом пережевывал, не чувствуя ни вкуса, ни текстуры. Он ел лишь для того, чтобы поддержать в себе жизнь, которая казалась ему тяжким, бессмысленным бременем. Кирилл замирал, глядя на это. В его глазах отражалась такая острая, почти физическая боль, что ее, казалось, можно было потрогать руками. Для Флинса Иллуги сейчас был похож на переломанную птицу, которая просто забыла, как расправлять крылья. — Иллуги… — тихо, почти умоляюще звал Кирилл, дотрагиваясь до его тонких пальцев. — Скажи мне хоть что-то. Посмотри на меня, прошу. Омега поворачивал голову, но в его глазах не было ничего — лишь затянувшаяся пеленой пустота. Иногда, когда Кирилл отворачивался, чтобы убрать поднос, в этом пустом взгляде проскальзывало нечто страшное. Иллуги смотрел на капельницу, на острый край спинки кровати, на открытое окно, и в его мыслях, рожденных нехваткой гормонов счастья, вызревал холодный, лишенный эмоций мысль. «Зачем это всё? Зачем дышать, если нет ни света, ни вкуса, ни боли, ни радости?» Кирилл чувствовал это. Он видел этот тяжелый, безнадежный взгляд, и его собственное сердце сжималось в тисках. Ему казалось, что он теряет Иллуги снова. Отрешённость и пустой, направленный в никуда взгляд юноши пугали его едва ли не сильнее, чем недавний буйный психоз. Он понимал: впереди не было легких путей, но он уже решил, что пройдет этот путь до самого конца, даже если ему придется по крупицам вкладывать свою волю в этот угасающий огонек. Больничные стены наконец остались позади, но долгожданная выписка не принесла облегчения. В медицинской карте Иллуги теперь четко значился плотный график посещений психиатра и рецепты на поддерживающие нейролептики, призванные хоть как-то компенсировать биохимическую катастрофу в его голове. Кирилл увёз омегу в свой загородный дом — подальше от городского шума, суеты и любых напоминаний о прошлом. Весь этот переезд Иллуги перенес, как безжизненная кукла: он позволял вести себя за руку, сажать в машину и пристегивать ремень безопасности, ни разу не повернув головы к окну. Дома Флинс полностью взял всё жизнеобеспечение омеги на себя, не подпуская прислугу. Он бережно, словно боясь сломать, умыл Иллуги, помогая смыть въевшийся больничный запах, переодел его в свободную, мягкую домашнюю одежду из натурального хлопка и терпеливо, ложечка за ложечкой, скормил ему порцию теплого бульона. После этого альфа уложил его в просторную, чистую постель. Иллуги послушно лег, вытянувшись на спине, и привычно уставился в потолок. В комнате царил мягкий полумрак, но для омеги этот мир по-прежнему оставался абсолютно бесцветным. В условиях полного отсутствия серотонина его сознание продолжало генерировать ровный, монотонный гул суицидальных мыслей. В них не было драмы или паники — только холодная, изматывающая логика химически выжженного мозга: «Зачем просыпаться завтра? Зачем делать вдох? Было бы так просто перестать быть». Эти мысли вяло текли на краю его восприятия, как застойная вода. На Кирилла он почти не реагировал, существуя в своем собственном, изолированном коконе. Иллуги оборачивался к нему лишь в те моменты, когда альфа подходил слишком близко и его феромоны невольно пробивали онемевшие рецепторы омеги. Этот запах был единственным, что еще связывало Иллуги с реальностью. Почувствовав это присутствие, парень медленно, словно через силу, поворачивал голову на подушке, едва заметно шевелил сухими губами и хрипло, едва слышно просил об одном и том же: — Воды… Кирилл, дай воды. Флинс мгновенно подавал стакан, бережно приподнимая его голову, и Иллуги делал несколько глотков, после чего снова отворачивался к стене, снова погружаясь в апатию. Глядя на него, Кирилл чувствовал, как внутри все выгорает от разрывающей боли. В глазах Флинса Иллуги сейчас выглядел пугающе, призрачно хрупким. Омега сильно похудел в больнице: ключицы резко обрисовывались под тканью футболки, запястья казались совсем тонкими, а кожа приобрела бледный, почти фарфоровый оттенок, сквозь который на висках и шее отчетливо проступали тонкие синеватые венки. Но страшнее всего были его глаза. Раньше в них всегда читался характер — пусть испуганный, пусть затравленный, но живой. Теперь же взгляд Иллуги напоминал заброшенный, покрытый льдом колодец. В нем не было ни единой искры. Флинс видел, как парень тает у него на глазах, превращаясь в тень, и эта покорность, эта тихая готовность Иллуги сдаться пугала альфу гораздо больше, чем вспышки агрессии. Кирилл осторожно сел на край кровати, аккуратно взял его безжизненную ладонь в свои широкие и прижал к своим губам. Начались бесконечные, изнурительные поездки по клиникам. Кирилл возил Иллуги к лучшим практикующим психиатрам и психотерапевтам страны. Кабинеты менялись один за другим: кожаные кресла, приглушенный свет, тихий, вкрадчивый голос специалистов, пытающихся достучаться до запертого в своей апатии омеги. Первые недели сеансов были похожи на глухую ментальную стену. Иллуги просто сидел в кресле, уставившись в пол или в окно, и никак не реагировал на вопросы врача. Психиатр мог говорить часами, задавать наводящие вопросы, но в ответ получал лишь тишину. Кирилл в это время сидел в углу кабинета, бледный, сжавший челюсти, готовый в любой момент подхватить омегу на руки и увезти, если давление станет слишком сильным. Спустя месяц глухой обороны Иллуги начал сдаваться. Не потому, что ему стало легче, а из-за той же изматывающей апатии: ему хотелось, чтобы от него просто все отстали. Проще было выдать им те ответы, которые они так усердно искали, чтобы его наконец вернули в тишину его спальни. Когда пожилой психиатр в очередной раз мягко спросил: «Иллуги, расскажи, когда ты начал принимать? Что послужило толчком?», омега впервые за долгое время поднял свой пустой, бесцветный взгляд на врача. — Начал… — глухо, едва слышно произнес Иллуги, и этот звук заставил Кирилла в углу палаты резко выпрямиться. — Я начал давно. Года четыре или пять назад. И начал я сам. Никто меня не заставлял. Он сделал паузу, его уголки сухих губ слабо дернулись. — Мне нужно было просто заглушить любые чувства во время работы. Чтобы ничего не чувствовать. Сначала был алкоголь. Много алкоголя... Но потом он перестал помогать, страх... и отвращение всё равно были. Тогда появилась наркота. Она идеально выжигала всё внутри. Вот и всё. Эти слова, сказанные абсолютно ровным, лишенным каких-либо эмоций голосом, ударили по Кириллу сильнее любого физического оружия. Флинс закрыл глаза, чувствуя, как внутри всё переворачивается от удушающей боли. Теперь всё встало на свои места. Это не было просто принуждением в притоне — это был осознанный, страшный способ выживания, который Иллуги выбрал сам, чтобы не сойти с ума от позора и грязи своей работы задолго до того, как Кирилл его нашел. Так, в этих тяжелых откровениях, поездках и постоянной борьбе с депрессивной ямой, прошел целый год. Это был год тяжелейшей, монотонной реабилитации. Чуда не произошло за пару месяцев — нейронные связи восстанавливались со скоростью капли, точащей камень. Были недели, когда Иллуги снова проваливался в глухую апатию, были дни, когда его накрывали остаточные вспышки паники, и суицидальные мысли всё еще иногда стучались в его сознание, когда дозировки антидепрессантов приходилось корректировать. Но всё это время, каждую ночь и каждый день, Флинс был рядом. Кирилл отложил большинство дел холдинга на заместителей, заперевшись с омегой в загородном доме. Он лично следил за приемом каждой таблетки, он сам выводил Иллуги гулять в закрытый сад, когда у того не было сил сделать и шаг, он держал его за руку, когда омегу бил озноб. Кирилл стал для него той самой непробиваемой стеной, о которую разбивались все призраки прошлого. Спустя год Иллуги всё еще оставался хрупким и молчаливым. Но в его взгляде, когда он смотрел на Кирилла, вместо пустоты уже начинало едва заметно, робко пробиваться слабое, но такое живое тепло.