NNN

— Гибелью пахнет, — сказал мальчишка быстро, будто заранее знал, что у него спросят. — Смешно, — сказал Кряжич без улыбки. — Так вот, — продолжил он, нащупывая верную интонацию, — я не понимаю и не принимаю этого. Не хочу тебя обижать, но у меня был, точнее есть любимый человек. — Он вздохнул и потерял интонацию. — Я вижу — дурак бы только не увидел — насколько совпадают наши потребности. Это поразительно, но это ничего не значит. — То есть Система его убила из-за вас, — Урбан начал давиться истеричным смехом, клокотавшим где-то в глотке, бледная кожа на лбу покраснела. — Его убили, потому что Система решила, что вы лучший для меня, а вы не хотите? И меня тоже убьют? Просто потому что… — он откинул голову, взмахнув волосами, облокотился на стену и вздрагивал плечами. — Эй, эй, романтический герой! Прекрати истерику по заказу. Мир не вертится вокруг тебя, даже если ты будешь красиво и трагически страдать. — Кряжич будто утешал ребёнка, который расстроился от собственной шалости. — Я тут при чём? Я убивал его, что ли? — Он замолчал, Урбан тоже затих. — Да и тебя ко мне зачем-то сунули, — вдруг поменял он тон. — Ты работаешь на Систему? — Кто? Я? — мальчишка вытаращился. — Ты веришь в такие совпадения? В одной камере случайно оказались? Значит, работаешь, стучишь… Нужно чтобы я потёк от тебя? И как давно ты меня знаешь? — Я ничего не знал о вас, это правда. Вы… Вы помогли мне, но я ничего не знал, — умоляюще говорил Урбан. Кряжич вдруг вспомнил белое отсутствующее лицо, невидящий взгляд, браслет, который без результата бил током. Нет, такое не сыграть. Ступор мальчика был настоящим. — Я ничего не знал, я вас впервые увидел там… мне плохо было. Я подумал, что я больше никому не нужен, раз его убили. Но я вас не знал, честно, честно… а если бы знал, всё равно бы выбрал вас. Повисла пауза. — Прекрати, — жёстче повторил Кряжич. — Значит, вслепую? Нас подкладывают друг другу вслепую? Чтобы что? — Он уставился на затихшего мальчика. — Ну? Думай! — Я не знаю, не знаю, — закричал Урбан и наконец разразился слезами. — Это не важно, это не то. Не то, да поймите же… Кряжич удивился не плачу, а тому, как исказились черты мальчишки. Ничего не осталось от замкнутого романтического героя. Урбан кричал надрывно, словно отчаялся докричаться, словно этот звук был последним перед вечным молчанием. Он подался вперёд, зашёлся воем, на лбу вздулись вены, а кулаки били по кровати. Кряжич уже стоял возле его нар. Ещё один вопль — и Кряжич стёр его пощёчиной без замаха, и сразу же проехался по второй щеке сухо и звонко. Зажал волосы мальчика в кулаке. В карцере резко повисло молчание. Мутные глаза Урбана залило восторгом. — Ещё… пожалу… Третья пощёчина, сильнее первых двух, ожгла щеку. После горячей вспышки кожа налилась тяжёлым теплом. Кряжич держал мотнувшуюся голову за волосы. — Ещё, — прозвучало еле слышно, и Урбан уже подставлял щеку, чтобы ему было удобно. — Хватит, — Кряжич увидел, что мальчишка теперь хотел наслаждений, истерика ушла без следа. — Всё? — скорее у себя, чем у Урбана спросил Кряжич. — Всё, — определился окончательно. Он отошёл, сел на свою лежанку. Мальчик напротив сгорбился, опустил голову и занавесился волосами. — Нет, погоди. — Кряжич вновь зажал чёрные волосы мальчишки в кулак и снова полоснул ладонью по щеке. Урбана повело, он зажмурился, напряжение достигло пика, казалось, он весь потрескивает. Губами он поймал застывшую руку Кряжича и осторожно поцеловал, и целовал долго, палец за пальцем, и весь ушёл в это странное, одному ему понятное наслаждение. — Почему Система молчит? — Кряжич не убирал руку, но думал о чём-то другом. — Потому что мне хорошо, — прошептал пьяно-расслабленным голосом мальчишка. — Что? — Кряжич встряхнул Урбана, тот заставил себя открыть глаза, всхлипнул и приготовился отвечать. — Я могу тебя убить? — Не дадут. — А если ты захочешь? — Нет. — Ты сидел, рискуя отморозить зад, вот тут. И браслет молчал? Ты же вредил себе, почему Система не реагирует? — Я не знаю, — в очередной раз с нажимом повторил Урбан, будто передавал опасную шифровку. — Простите меня, но мне кажется, вам лучше с другими это обсудить, я правда не думаю об этом. — Ну так подумай. С кем тут думать? — Я постараюсь быть вам полезным, расскажу всё, что вам хотелось бы знать, — Урбан будто спешно закрывал и задраивал все щели и люки в каменном замке, чтобы укрыться там. Кряжич словно слышал скрежет и лязг железа: сейчас это беспомощное, обречённое погибнуть существо, которое хочется обнять и баюкать, спрячется. И снова появится отстранённая, мистически холодная сущность. Снова появятся эти паузы, этот пристальный взгляд, от которого не укрыться. И он не испугался — нет, он вспомнил затёртую от постоянного шарканья фразу: «Нельзя микроскопом забивать гвозди». «Что ж, вот микроскоп, а я молот. Мы для разного. Хотя какой из него микроскоп — микроскоп вещь понятная. А этот — чёрт знает что такое». Крепко впаянный в молчание как в лед Кряжич в очередной раз поднял глаза на своё персональное наваждение. Мальчишка скрылся, вместо него Кряжича вновь окутала холодная, почти инопланетная энергия. Урбан, стоящий между эпохами, реальностью и человеческим полом, излучал спокойствие и устойчивость — как будто не он подставлялся только что под руку Кряжича, как будто не он о чём-то молил его. «Как он это делает?» — в очередной раз спросил себя Кряжич. И в этом вопросе он неожиданно почувствовал, что почти загнал себя, держался на сопротивлении из последних сил. За что держался? За запах ванили и табака? Глупо. Держался, чтобы сопротивляться. Кому? Мальчишке? Нет, конечно, Системе. Нельзя, нельзя, нельзя быть послушной скотиной. Отказаться от своей любви, если она тебя предала ради Системы, нельзя. Нельзя работать в кадре, даже если Система приказала. Нельзя бросаться на мальчика, даже если от твоего возбуждения гудит воздух. Это мальчик Системы. Он тратит все силы на сопротивление. Он всё время сопротивляется — ест и сопротивляется, кричит от боли и сопротивляется, смотрит на Урбана и сопротивляется. Он принципиально ведёт свою войну на мало кому видном пустыре, где-то там, за гаражами — где победу или гибель героя заметит в лучшем случае какая-нибудь бабка из окна пятиэтажки. А если не так? Если позволить себе? Чего тебе хочется? Табака и ванили? Нет. Подойти вплотную сейчас к лежанке этой, вытереть, размазать, раскрошить пятернёй эту бледную маску. Чтобы мальчишка притих под ладонью, напрягся, боясь шевельнуться. Стащить эти смешные домашние шмотки и полосовать, разлиновывать от уха до лобка, царапая нежную кожу по косой. Стоять над ним во весь рост, развернув плечи, широко расставив ноги. Память тела — ладонь помнила выскальзывающий атлас волос из его кулака. Нужно захватить побольше, чтобы было крепко, но не больно. И вдавить носом в то, что Урбан искал и жаждал. Бить по щекам стволом, водить по губам, рычать: «Мой-мой!» — залить это фарфоровое лицо белёсым, яростным, триумфальным. А потом оттолкнуть, чтобы уже через мгновение лежать, раскинув руки, и положить его голым камнем на горячий пульсирующий живот. «Молодец, знаешь чего хочешь», — оборвал он себя. — «Философ, постоянно копошащийся в своих штанах. Хорошо ещё эти штаны толстые — хоть в этот раз мальчик не будет пялиться». Но Урбан сидел напротив и ждал вопросов. — Поговори со мной, — бросил Кряжич. — О Системе? — с готовностью уточнил мальчик и, не дожидаясь реакции Кряжича, начал словно с середины: — Это иллюзия, похожая на некоторые математические задачи. Есть в математике гипотезы, очень соблазнительные простотой формулировки. Кажется, что если просто понять задачу, то и решить её должно быть несложно. Как теорема Ферма, например. «Что он несёт… какая математика?» Тело по-прежнему отказывалось подчиняться, пространство плыло: «Я. Хочу. Его», — билось в висках в такт пульсу. Налитая тяжесть в паху распирала и ныла, а мальчик болтает о какой-то математике. — Ты мазохист? — прервал он Урбана. — Нет, наверное, нет, я не знаю, — запнулся тот на неожиданный вопрос. — Я знаю точно, что сабмиссив, я хочу принадлежать вам, но мне никогда не причиняли сильной боли, которую я просил. Я совсем себя не знаю с этой стороны. Когда меня пороли, а вы смотрели, я кончил. Это считается? Кряжич молчал, оглушённый таким прямым и точным ответом. — Да у меня никогда и не было доминанта, – продолжил также спокойно и честно Урбан. — Как не было? А тот, которого убили? — Лыська… — мальчик на секунду закрыл глаза и сразу же открыл, глаза расширились. — Я ведь даже не знал, как его зовут. Нет, он не был доминантом. Он просто пытался мне помочь. Он играл для меня в это по моей просьбе, я ему нравился, секс тоже был, но он не был доминантом — все эти игры его не возбуждали так, как меня. Вернее совсем не возбуждали. — А на воле? Тоже никого? — что-то похожее на ревность зашевелилось за грудиной. — Тоже. Я видел в сети, но мне никто не нравился. Это были какие-то мясные эмоции, очень дёшево. Или просто кинк — что-то вроде хобби: хочу — занимаюсь, хочу — нет. Мне нужно принадлежать, а здесь просто необходимо стало… Поэтому… — Хватит! Хватит, я понял и уже ответил на твою просьбу. Я не могу тебе помочь, тебе придётся самому с этим справляться. — Кряжич почувствовал, что снова может мыслить стройно. — Послушай, мы устали, давай отдохнём. Он лёг и завернулся в одеяло. Урбан ещё несколько минут посидел, глядя в стену, и сделал то же самое. «Доминант и сабмиссив в одном карцере, спят на одних нарах. Это случайность?» — начал привычно раскладывать он себя. «Нет, таких совпадений не бывает. Система. Или всё же совпадение?» Он принудил себя вспомнить последовательно: когда впервые увидел мальчика? Тёмные невидящие глаза, треск браслета, мышцы под действием тока сокращались, но ступор не проходил — нет, это состояние не сыграть, даже если бы Урбан был гениальным артистом. Значит, если бы он не вмешался, мальчика бы убили. Но он вмешался — и Урбан только попал в карцер. «Знал ли Урбан, что попадёт в карцер? Нет, не знал. Это случайность», — Кряжич заёрзал в каком-то радостном состоянии, не понимая, чему радуется. «Знала ли Система, что я сотру себе лицо о столб? Нет, но она знала, что я отказался работать. Значит, попадание в карцер тоже случайность? Система не знала, что именно я сделаю. Две случайности, допустим. А дальше? В один карцер на одну кровать — это случайность?» Ответа у него не было. С кровати Урбана послышался сдавленный вздох. И ещё один, еле слышный стон. Кряжич понял, что делает мальчишка. В памяти отпечаталось — красная щека, полуоткрытый рот, «ещё…». «Я хочу это услышать снова!» — Кряжич отвернулся и быстро задвигал рукой по вставшему члену.