NNN

– Ваш? По описи приняли? А теперь нужно, чтобы встал в пару, как на детском утреннике, с тем, с кем назначили? Чтобы было с кем спать ночью, – голос его подскочил, и он тут же осадил себя, заговорил тише и ниже, – а ты свечку будешь держать? – Возьми, – упрямо повторил Оттава. – Он собака? Сирота из приюта? Что значит «возьми»? – То и значит. Ты знаешь, как взять. Как никто из нас не умеет. – Допустим. – Что допустим? – сорвался парень и заговорил громче. – Ну хочешь – допускай. Тебе прямой резон взять его, не понял еще? – Он встал, выпил воды и сел на место, затарабанил пальцами по чашке. – Тебя из-за чего сюда засунули? – жадно спросил он. – У всех одна статья, кажется. – Не то. Зачем тебя сюда сунули? Понял? – Контент нужен, пропаганда, я умею. – Угу, больше у них нет пропагандистов, чем кучка порченных? – Ха, а ты порченный? – осклабился Кряжич. – Не о том говоришь. – Ну так ты скажи о том. – Пропаганда — это камуфляж, это вообще не главное, – нервно и быстро заговорил Оттава. – На самом деле Систему интересует, что внутри барака. Если ты интересен, тебя сохранят. Я это понял. Могу доказать. Птушаня не туда копает. – И ты играешь, что любишь Урбана? Чтобы было интересно? – Нет, тут все по чеснок... – он дернулся от разряда. – Тут все честно. Случайно оказался трагическим героем. – Цвяха не убивают... – Кряжич стал рассуждать вслух. – Да плевать на Цвяха, о нем есть кому думать, а мальчишка загнется. – Погоди, нет, это нелогично. Акцент ведь на работу... В кабинет зашел Урбан и скользнул в кресло. Оттава даже не повернулся, сверлил тяжелым взглядом Кряжича. – Я подумаю, – Кряжич погасил разговор, как окурок. Он включил наконец компьютер. На экране возник список задач. Как и ожидал, в первой ему было приказано внести правки в ролики, которые он уже видел в карцере. На экране вновь замелькал зализанный диктор. Он переключил вкладку и открыл пустой лист. – Чего кислый такой? – Оттава заметил, что мальчик пытался слиться с креслом – сидел без движения, компьютер не включал. – Опять сегодня. За то же самое, – интонация была вялая, каждое слово будто звучало отдельно и ничего Кряжичу не объясняло. Но Оттава все понял. – Слушай, ну положи себе напоминалки на стол, – предложил он упавшим голосом. – Да и потом, ну это же не прямой эфир, перепишут. – Перепишут, – подтвердил Урбан. – Накажут и перепишут. Я сначала про Гойю пошел, потом вообще Гернику вспомнил, нашел что вспомнить, – он говорил без каких-то эмоций, будто рассказывал не о себе. – А про славные победы забыл? – с какой-то нежностью спросил Оттава. – А про славные победы забыл, – эхом повторил мальчик. На пустом листе Кряжич выставил шрифт покрупнее и быстро напечатал: «Я хочу выбирать». На экране возникла заставка: «Вернитесь в рабочую область». Предложение, которое написал Кряжич, исчезло. Он написал его снова, чувствуя каждую клавишу подушечкой пальцев. Цвет заставки поменялся: «Вернитесь в рабочую область». Кряжич повторил, Система откликнулась браслетом, и его «хочу» вновь сгорело. Он не знал, зачем это делает, но писал снова и снова одну и ту же фразу. Система стирала, браслет трещал громче. На мгновение появилась надпись: «Хорошо», и тут же исчезла, испепеляюще красным: «Вернитесь в рабочую область». Кряжич готов был поклясться, что видел это «Хорошо». Но сигнал Системы заставил переключить окно. Он завис. – Ему надо было только о нашем говорить, – решил в это время объяснить Оттава, – а он... – Я знаю, о чем писали Пикассо и Гойя, не нужно объяснений. Урбан перевел глаза на Кряжича, и тот понял, что означает «загнется мальчик». Он снова вернулся к экрану, на котором кривлялся диктор. «Хорошо» это было или не было? А если было, это значит, что она согласилась? Фантастика... Это исключено или правда? А если правда? Значит, я могу выбирать? Что выбирать? Мальчика выбирать! Я выбираю этого мальчика. Мысли прыгали, как шарики от пинг-понга, ударяясь о стенки черепа. Урбан занавесился волосами и затих, Оттава надел наушники и погрузился в работу, а Кряжич все думал, что слово «хорошо» звучит как-то разговорно, почти по-домашнему, и не походило на системную табличку. Он попытался сосредоточиться на зализанном. Даже написал ему первую фразу, но снова посмотрел на бледную невесомую фигурку в большом кресле. Урбан кусал губы и накручивал прядь на палец. Кряжич отвлекался на задачу, но видел, что мальчишка все время повторяет движение. – Руки положи на стол, – жестко сказал он. Мальчишка замер. – Раздражает очень, положи руки на стол, пожалуйста, – объяснил Кряжич. – Ты боишься наказания? – спросил, чтобы что-то спросить и прийти в себя. Урбан забросил волосы назад. – Нет, не боюсь, нет, это неприятно, – он поморщился: неточное слово ощущалось дискомфортом. – Это больно, но не смертельно... Но... Кряжичу казалось, что мальчик с каждым словом будто бы драпировался в театральный занавес в несколько слоев, но что-то под всеми бархатными складками было настоящее, горячее. Оттава в наушниках пытался на них не смотреть, но взгляд снова и снова возвращался к Урбану. – Я уверен, что ты все выдержишь и не будешь повторять этих ошибок, – медленно и тихо объявил Кряжич. – Я же ни о чем не просил! Я не просил! Да, я ошибся снова, меня накажут. Но я не манипулирую, нет, – вдруг испугался и зачастил Урбан. – Попроси! – это прозвучало как приказ. Урбан только моргал и не понимал. Кряжич не собирался ему помогать. Мальчик попытался соскользнуть с кресла на пол. – Не смей, – тихо сказал Кряжич, – не сейчас. Потом попросишь, я скажу когда. Включи компьютер и начинай работать. Про вечер не думай. Урбан открыл рот, но ничего не сказал и просто его захлопнул. – Начинай работать, – повторил Кряжич. Где-то глубоко, глубже некуда, разжался болезненный спазм, в голове стало тихо. Оттава поднялся над столом, уперев в него руки, но никуда не пошел, снова плюхнулся в кресло, долго тер переносицу и смотрел в одну точку, а потом все трое уткнулись в свои мониторы. Больше до обеда в кабинете никто ничего не сказал. И в столовой было непривычно тихо. Стерня задавал тон, все так же мрачно работая вилкой, как ковшом. Али и Легит затеяли какой-то спор, но быстро увяли. Легит перехватил резинкой волосы, соорудив на голове что-то замысловатое, устремленное вверх. Часть рыжих завитков тут же выбилась из прически. Урбан, глядя на него, тихонько засмеялся, но сам себя прервал. – Я вспомнил, что Легит – это ветерок, – заговорил он быстро, – а как можно назвать парня, который больше всего похож на огонь, ветерком? Легит усмехнулся, но ничего не сказал. Урбан перевел шальной взгляд на Кряжича. – Да, я сейчас все съем, не нужно так пристально смотреть, – голос его взлетел и сломался, он зачастил. – Когда на меня так Вы смотрите, мне начинает казаться, что обед — это выставка, а я экспонат, – заговорил он с нарастающим темпом, сбиваясь на лихорадку. – Вот салат, например: композиция вполне конструктивистская, зеленые и красные плоскости, немного хаоса, но с внутренним ритмом. Отбивная — уже другая эпоха, плотная, уверенная, почти академическая живопись XIX века. – Слушай, замолчи, а! Что ты несешь, – буркнул Стерня, не прекращая жевать. Урбан продолжал, прерывая сам себя смехом: – Компот — это вообще импрессионизм, свет проходит сквозь стакан, всё дрожит, ничего не имеет четких границ. – Да закрой ты рот! – рявкнул Стерня. – И так тошно. – Подожди, – остановил Кряжич. – Моему мальчику нужно выговориться. Стерня посмотрел на него, в столовой повис вопрос, на который Кряжич не собирался отвечать. – А каша, – тихо и внятно сказал он Урбану, – хочешь что-то про кашу рассказать, мальчик? Только давай помедленнее, чтобы я понял. Чтобы я все-все понял, – замедлился и сам. – А каша... каша сложнее, – снизил темп Урбан. – В ней есть что-то от позднего модернизма: форма расплывается, предмет перестает быть предметом и становится состоянием. И я понимаю, что нормальный человек просто ест, а я почему-то сижу и пишу каталог к собственной тарелке... – Хочешь, я тебя обниму? – неожиданно предложил Кряжич. Мальчик кивнул. И поднялся навстречу. Стерня отодвинул свой контейнер. – Так, – сказал он будто бы наконец разгадал что-то сложное, – Так... – Все, теперь все закончилось, не нужно больше расстраиваться, – говорил Кряжич, гладя мальчика по хребту. – Теперь ты со мной. Слушай меня, и страшно не будет. – Можно мне сейчас попросить Вас? – голос Урбана звучал тихо, но четко. – Он снова попытался встать на колени, но Кряжич держал его крепко. – Ты уже попросил, – там, в карцере, помнишь. Теперь слушай меня, ты теперь со мной. – Со мной, – еще тише сказал мальчик. – Да, с тобой, – почти шептал Кряжич. – Накажут и отпустят, такое уже тыщу раз было, ты же у меня мазохист, тебе ли бояться, а я буду тебя ждать. Ты придешь, а я обнимать тебя буду. Крепко, не так, как сейчас, а еще крепче. Да? Не страшно больше? – Не страшно больше, – прошептал мальчик и прижался к его бритой голове. – С Вами не страшно. – Совет да любовь, – хохотнул Али.