NNN

Барак постепенно готовился к отбою, укладывался на мягкие тряпки, лечился после вечерних наказаний, шептал слова утешения. Урбан был последним, кого еще не привел Ильяс. Кряжич смотрел на бочку, в которой догорали подернутые сизым угольки, и думал, чем сейчас встретит мальчишку. Пусть Система оставит на нем следы, зато наслаждение от них будет мое, будто я наказывал. «За Пикассо! За Гернику!» — веселился Кряжич. Он вспомнил, как гладил борозды на его коже, и грязный пласт стыда пробивало зеленое свежее возбуждение. «Если мальчик не вернется скоро, Легиту захочется познакомиться с плиткой в душевой еще раз». Его смешило, что Система будет тщательно следить, не навредит ли Кряжич своему мальчику, как будто бы у Урбана появилось сразу два доминанта. И мальчик вернулся — волосы собраны в хвост, в глазах слезы, губы непривычно красные и распухшие. Он зашел в барак тихо, скользнул тенью на свои нары и снова лег на живот, спрятав голову в подушку. Кряжич поднялся. Оттава уже протягивал ему воду в кружке. Кряжич сел на лежанку Урбана, повернул его и протянул воду. — Пей. Мальчик решился что-то сказать. — Нет. Пей. Очень медленными глотками. Вот так. Теперь рассказывай, только очень медленно, очень медленно, как будто ты хочешь спать. Сильно выпороли? Мальчик затряс головой и снова начал пить воду. Кряжич напрягся, и его веселье покрылось мелкой сетью трещинок. — Покажи спину. — Нет, — сказал Урбан и одновременно задрал одежду. Спина была нетронута. — А что? Только медленно, — он вглядывался в слезы и распухшие губы, — в рот? — Да, — хлынул слезами Урбан. — Дилдо. Долго. Я устал, а это не прекращалось. Я думал, что уже все, а оно снова. Машина такая… Веселье рассыпалось в труху. Система снова оказалась хитрее — насилие, которое нельзя увидеть и присвоить. — И вот еще, — Урбан повернулся, но Кряжич не понял. — Вот, ухо. Это Эд. На мочке уха был свежий прокол, и поблескивала крохотная серьга-гвоздик из медицинской стали. Кряжич смотрел на нее и чувствовал, как привычный мир съезжает с оси. Как будто в стене, которую он видел каждый день, вдруг появилась дверь. И он не знал, что за ней. Урбан удостоверился, что Кряжич все увидел, и сморщил лицо, чтобы всласть поплакать на груди у мужчины. «Успокоить, сначала успокоить, потом все остальное. Уймешь страх Урбана — и твой пропадет», — решение появилось из ниоткуда и заблокировало все другие чувства. — Пойдем со мной, вставай, вставай! — он потянул мальчика в душ мимо прислушивающихся и тех, кто отчаянно пытался их игнорировать. — Раздевайся! — приказ прозвучал очень тихо, но голос звучал суше. Урбан не понял зачем, но быстро заработал пальцами, расстегиваясь и развязываясь. Теперь он был как набросок, быстро нарисованный карандашом на шероховатом листе. Линии нетвердые, почти незавершенные. Своей наготы он не стыдился. Держал в руках одежду, не зная, что с ней делать. Кряжич смотрел и видел, что можно добавить. Где провести четче. Где поставить точку. Он не тронул Урбана руками. Он тронул его голосом. На этот набросок Кряжич наносил чертеж — структуру своего голоса, которая ложилась на тело, как разметка. Это было тем, что он умел лучше всего: превращать хаос в форму. Отобрал у мальчика одежду, свернул и бросил на пол. — На колени! — пальцем указал на ком одежды. Урбан с какой-то замедленной грацией сделал, что было сказано. В нем не было присущей новичкам нервозности, суетливости и страха. Будто он репетировал часами это движение, выверяя до миллиметра. Кряжич задержал взгляд на удлиненных голенях и узких бедрах. Как музыкант с первой ноты слышит хорошо настроенный инструмент, так и ему чутье подсказало: Урбан не способен фальшивить и только ждет умелой руки. Он встал на колени и замер, подняв взгляд темной воды на Кряжича — ничто, кроме губ, ставших полнее и тяжелее, не напоминало его униженного и раздавленного — слезы высохли. Урбан был готов. К чему быть готовым, он не знал, но хотел и не боялся. — Руки за спину, ладони на локти. Мальчик убрал руки, отчего грудь с бусинками сосков приглашающе выгнулась навстречу Кряжичу — прикуси. Но он оттягивал удовольствие и не касался его. — Открой рот. — Челюсть болит, — пожаловался мальчик. Кряжич сузил глаза: — Ничего, потерпишь. Он одновременно потянул хвостик волос и подбородок Урбана вниз. Мальчик замер, вскинув голову. Этот взгляд снизу вверх завел Кряжича. Он задумчиво провел пальцем по его губам и вложил три пальца в рот, они сразу начали исследовать ребристую поверхность и мягкий шершавый язык, а затем, слушаясь какого-то импульса внутри себя, начал трахать его в рот ладонью. Жестко, грубо, загоняя пальцы все глубже и глубже. Урбан издал какой-то хлюпающий звук. Звук потянул Кряжича выше — возбуждение загуляло в теле. Кряжич вынул руку, вытер ее от слюны косо о грудь, задевая сосок, заставляя мальчика вздрогнуть. — Я хочу слышать звуки. Я хочу, чтобы ты хлюпал, чавкал, хрипел и кашлял. Кряжич перечислял и видел, как от этих слов член Урбана заблестел и липкая ниточка потянулась к плитке. Он снова вложил в рот пальцы. Мальчик успел их лизнуть и засосал, зачмокал, возбужденно двигая задом, то опуская, то приподнимая его над полом. Урбан самозабвенно отдавался его руке, насаживался на нее, насколько хватало сил, и действительно чавкал и давился до подступающей рвоты, как уличная девка. – Нет, темп тут задаю только я – ты подстраиваешься, – и он продолжил свою работу, выбивая из мальчика звуки, которые ему были нужны. Урбан покраснел, на высоком лбу появились вены, глаза были мутные, слюна пузырилась на губах, он мучительно выгибался, будто старался впустить в себя как можно больше Кряжича. — Поиграй с собой, — велел Кряжич, не вынимая руку. Мальчик сделал пару движений, помог себе бедрами и, впившись в пальцы, сразу же стал забрызгивать мелкими порциями семени руку, пол и ногу Кряжича. Тот вынул руку, мальчик осел и закрыл глаза. — Слижи, — голос прозвучал только тогда, когда несколько волн дрожи, омывающих Урбана, ушли и наступил штиль. Мальчик высунул язык и, не отрывая, сколько получалось, покрасневших глаз от возвышающегося Кряжича, склонился, приник к ботинку. Кряжич выдохнул, погладил его по голове и потянул за хвостик волос вверх. Наклонившись, он начал вытягивать сережку и вздрогнул — раздался запрещающий сигнал, и несильный удар тока вернул его руку на место. Урбан прильнул к ноге, выпрашивая ласку. Кряжич наклонился еще раз, провел языком по ушной раковине, захватил губами розовую мочку уха, похожую на кусочек моти, покатал языком и зубами, стал вытягивать серьгу. Система молчала. Кряжич не дотянул до конца и вставил ее, помогая себе языком, обратно. Мальчик ухнул, выгнулся назад, оперся на руки. Дверь резко хлопнула, зашел светлоглазый парень. — Я на минуточку, я быстро, — уверенно сказал он и встал под душ. Кряжич загородил собой мальчика. — Да я быстро, не закрывайтесь, чего я там не видел. Но вообще вы бы уже шли, отбой сейчас будет. — А мы уже все, — сказал Кряжич, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, помогая себе желваками. — Одевайся, я жду тебя. — И вышел из душевой. Кряжич сел на нары — голова была легкая, тело тоже слабо ощущалось, барак был теплым и уютным. Оттава уже приготовился засыпать, улегся на своих нарах и что-то рассказывал всем. — Таких, как я, уже не брали, безумно повезло. В четырнадцать лет нашлась семья. Ну прикиньте? Четырнадцать лет — самый злоеб… самый сложный возраст. — И что, ты прямо сразу к ним воспылал неземной любовью? — ехидно прервал его Легит. — Что, я псих? Когда малого берут из детдома, он же тоже не знает этих людей, но думает, что его взяли правильные люди, у них ему будет хорошо. — Хороша уверенность, — прыснул Легит. — А если уроды попадутся? — Значит, жил бы с уродами, куда деваться, — отрезал Оттава. — Не, маманя у меня хорошая. Даже когда я из шкафа выходил, только плакала и жалела. Раздался сигнал — отбой. Вместе с ним из душевой вышли Урбан и светлоглазый. Мальчик шел сдержанный, собранный, с тихой улыбкой помешанного. Через несколько часов, когда бессонный Кряжич встал проверить, как он там, Урбан горячим шепотом благодарил: — Вы меня как будто бы отмыли, выскребли изнутри. Я не знал, что так можно. Я ведь не был там слишком… красивым? — Ты был великолепным, если ты понимаешь, что я хочу сказать. Не знал. А теперь узнал и спи.