NNN

Он упал, джинсы набухли мочой, и под Птушаней образовалась лужа. Но не успела она расползтись, как дверь открылась и в кабинет вошла плотная женщина в синем форменном халате. С ведром воды и шваброй. – Чего сел? – смурно спросила она Кряжича. – Давай помогай! Кряжич, не понимая, что хочет от него женщина, поднялся. – Ну давай, приваливай его, приваливай, – велела женщина. Кряжич подошёл к Птушане. – Тетя Фая, – по-мужски протянула руку женщина. Кряжич пожал и не назвался в ответ. – Давай приваливай его к стене. Он пододвинул Птушаню, и тетя Фая бойко заелозила шваброй под ним. «Какой-то нескончаемый абсурд, как дурной сон…» – тоскливо подумал он. «Ни логики, ни смысла. У каждого своя теория… NNN ещё этот». Он рванул тело опрокинул его на спину и не понял, почему последнюю фразу сказал вслух. – Да с жиру братья бесятся со своим NNN, – словоохотливо откликнулась уборщица. – А я им прямо так в глаза и говорю: я молчать не буду, мамка не улыбайся! – она подняла лицо вверх и заговорила в камеру. – Старший сидит до утра в своём кабинете, пырит. А там пальма, замечай, в горшке. Я к ней – листья протирать, а из горшка мошки как полетят. И запах такой… А зачем те мошки? Потому что не выходит в туалет старший. Ночами сидит и ссыт в горшок! – А второй брат? Тоже? – Кряжич не ожидал такого поворота, и голос его прозвучал как-то задавленно. – Второй не ссыт. Аккуратный мужчина, ничего не скажу. Дверь снова открылась, на этот раз вошёл незнакомый мужчина в форме охранника («А где Ильяс?» – удивился Кряжич). Они с тетей Фаей ухватили Птушаню и поволокли его из кабинета. Кряжич снова остался один. На секунду ему показалось, что он сейчас проснётся, уткнётся носом в любимый затылок, соскользнёт языком до шейной косточки, вдохнёт глубоко сонный, не смытый утренним душем запах. И тихонько скажет: «Приснилось чёрт знает что, помоги мне собой». А потом будет смотреть, как… Нет, не будет он смотреть на это больше никогда. Он вспомнил, что это уже было, в последнее их утро перед расставанием в неведомое… Теперь в этом неведомом кто-то ссыт в пальму. А он задыхается в попытках извлечь из этого какой-то смысл. Дышать действительно стало трудно. Он присел у стены на влажный пол и просто смотрел, как стену высветливает луч. Ищешь рифмы в жизни. Всё время ищешь. Это похоже на это. То – на другое. Будто если перестанешь сшивать схожие лоскуты мира, он окончательно расползётся. Сигнал браслета вернул его за рабочий стол, ещё один сигнал заставил занять чугунную голову работой. Таскать ещё один вечер железобетонное кольцо туда-сюда ему совсем не хотелось. – Я очень послушный, – сказал Кряжич вслух, слова сочились злой иронией. Он работал один и работал хорошо, замечаний в окне Системы не было. Дело умело приносило удовольствие, о том, как используют его продукцию, он старался не думать, и у него получалось. Сигнал браслета – перерыв на обед. В столовой собрались почти все, не было Урбана, Птушани и Оттавы. Кряжич поставил свой контейнер рядом со Стерней. – Ну что с ним? – спросил тихо. – Всё в порядке? – Более-менее, – также тихо ответил Стерня. – Зачем писал, не понятно. Говорит, что чувствует себя уже сносно, скоро опять пригонят работать. Увидимся. Дверь распахнулась, и на пороге возник сияющий Цвях. – Не ждали?! – заорал он, сверкая ямочками и белыми зубами, но тут же закашлялся. – Ай, мои хорошие! Здравствуйте! Стерня ринулся на парня, бросив вилку, и успел первым. Обрушился, навалился всем туловищем. Поверх него пятый барак заключил Цвяха в крепкие объятия, даже Легит, наблюдавший всё со стороны, улыбался какой-то лёгкой детской улыбкой. Кряжич вместе со всеми обнял Цвяха или спину светлоглазого, в сплетении рук не понятно было, кого обнимает, и отошёл к Легиту, уступая место Стерне. Тот ревел медведем и не желал делиться ни с кем своим сокровищем. Постепенно все отступились, давая место его чувствам. Но тут неожиданно заговорил Цвях: – Я каждый день думал о тебе. А ты? Мою веру растоптал, о мою любовь вытер ноги, поэтому теперь всё кончено. И это окончательно и бесповоротно! – он высвободился из объятий, подошёл к окну и там замер. – Трусишка, – вполголоса закончил Цвях. Стерня застыл, будто эти слова лишили его не дара речи, а самой способности мыслить. Он не мог ни шагнуть вперёд, ни отступить назад. В глазах не было ни гнева, ни слёз – только немое недоумение. – Цвяшек! – вошли Урбан и Оттава и хором обрадовались. Но Цвяха уже понесли сандалии, и сдавать назад он не хотел. – Я рисковал собой, умолял, чтобы передали записку, я чуть не умер от страха. А ты… Ты не любишь меня, – говорил он в окно и по спине его пробегала крупная дрожь. – Цвях, это несправедливо. Ты несёшь просто чушь. Абсолютнейшую! – Оттава сразу понял, о чём идёт речь. Легит махнул рукой, как человек, разрешающий происходить чему-то нелепому, усмехнулся: – Drama queen! – и занялся своей едой. – Я боялся, – Стерня тяжело сглотнул услышанное от Цвяха как шерстяной ком и продолжил. – За тебя боялся. Поэтому даже не попытался. – А я проверил, – истерично крикнул Цвях и развернулся. – Просто взял и попробовал, – он обрушил следующий массированный удар по нервам зрителей, взял новую высоту голосом – потому что я хотел, чтобы ты знал! Потому что я любил тебя! – Цвях… – подчёркнуто спокойно начал Урбан. – Замолчи и сядь здесь, – негромко скомандовал Кряжич. Урбан на мгновение замер, потом кивнул и сел на место Стерни. Смешался, погасил глаза. – Ты чего так долго? – заговорил Кряжич светски и чуть громче, чем нужно. Оттава проводил Урбана взглядом, что-то сообразил и сел к своему контейнеру. – Ребят, еда стынет. – Я люблю тебя, малышик! – сказал Стерня им в спину. Цвях смотрел на Стерню равнодушно, как на давно ушедшее и ненужное прошлое. Барак вибрировал одним облаком над столом, работая вилками. – Стерня, давай к еде, – пригласил Оттава. – Скоро на работу. – Люблю тебя! – повторил Стерня твёрже, находя в этом какую-то опору. Он наклонил голову, будто бы собирался с разбегу выпрыгнуть в окно или забодать Цвяха. – Угу, я вспомню это, когда увижу, как ты струсишь в следующий раз, – в этой его тираде неожиданно расцвёл восточный акцент. Кряжич не обернулся – без зрителя искра быстрее погаснет. Он больше не слушал их, самое важное он услышал – Цвях попробовал, и у него получилось: передать записку, система не наказала. Почему? Потому что это касалось личного? Тогда почему не попробовал Стерня? Мы сами создаём себе ограничения в тюрьме, хотя надзиратели ничего не требуют? Хорошо, пусть так, но Птушаня сегодня тоже попробовал – и получил током. Почему? – Кстати, а где Птушаня? – обеспокоенно спросил у всех Оттава. – Я его видел последним, его Система вырубила. Птушаня решил, что может гулять по кабинетам во время работы, – отозвался Кряжич. – Насмерть? – быстро уточнил Оттава. – Нет, точно нет, – Кряжич замолчал, почувствовал, что образовалась какая-то прореха, будто чего-то не хватало. Действительно, Урбан, который что-то рассказывал о том, как прошла первая половина дня, вдруг замолчал. – Продолжай, – кивнул ему Кряжич. – Зачем? Вы же не слушаете, – вполголоса сказал Урбан, что-то похожее на упрёк блеснуло как бутылочный осколок в мягком песке. – Затем, что я не сказал останавливаться. – Извините, я не понимаю, – Кряжич уловил, что мальчишка настаивает. Ответ был готов сразу, но он дал длинную паузу. – Ты не должен понимать. Ты должен делать. Я сказал продолжать – продолжай. Урбан кивнул. Не потому что понял – потому что ему дали правило. Он знал, как с этим быть. Кряжич поймал внимательный взгляд Легита: на нижней части его лица плавала зубастая улыбка чеширского кота. «Интересно, а что под ней», – подумал. – Да, я та ещё тварь! Я тот ещё пиздюк, – самодовольно заявил скалящийся Легит, но сразу же вздрогнул, будто ярмарочный Петрушка, которого встряхнул кукольник, и заговорил, давясь от подступившего смеха: – Простите меня. Я нарушил правило. Я не должен был говорить слово «пиздюк». Браслет, видимо, куснул сильнее, весёлость с Легита сошла лавиной. – Простите меня. Я нарушил правило. Я не должен был говорить это слово, – повторил он с просящей интонацией. «Ну… вполне себе фетишно», – одобрил Кряжич новшество от Системы. Урбан без всякой интонации продолжал болтать. Старательно, серьёзно. Но слушать его не хотелось. Хотелось остановки. Чтобы перестали со всех сторон подкидывать задачки и ждать его реакции. Кто ж даст. Да и сам себе не дашь. «Почему тебе не хочется слушать мальчишку?» Потому что не люблю. Люблю суку в итальянском костюме, который выбирали вместе, с дьявольской полуулыбкой-полуухмылкой. Кряжич мысленно оборвал себя. Огляделся. Стерня всё так же стоял у двери. Цвях присел к столу, молча ел, стараясь успеть до сигнала. Нет. Любовь здесь вообще ни при чём. Там ничего не изменилось. Всё на своих местах. Тогда что изменилось сейчас? Трофейный мальчик. Получил добычу – и потерял интерес? Нет. Вспомни душ. Ты был счастлив как идиот. Значит, не это. Ты просто перестал сканировать его каждую секунду. Не проверяешь больше: не сломался ли, не испугался ли, не нужна ли помощь прямо сейчас. Хочется дать мальчишке то, чего у него, кажется, никогда не было. Правила. Опору. Структуру. Хочется смотреть, как он перестаёт рассыпаться. Хочется заботиться. Хочется сессий. Да. Хочется, чтобы это бледное личико взбухло вожделением и пошло пятнами. И это тоже не любовь. Есть люди, которых любишь. Есть люди, за которых отвечаешь. Иногда это один и тот же человек. В моём случае – нет. Значит, что? Значит, не врать. Не обещать того, чего не будет. Но и не отказывать в том, что можешь дать. А дать ты можешь много. Даже очень много. А тебе? Кряжич неожиданно усмехнулся. А тебе, пожалуй, нужен не мальчик. Он понял это неожиданно спокойно. Даже без сожаления. Будто наконец перестал требовать от себя невозможного. Одного человека можно любить. Другому – стать опорой. Мир от этого не рушится. Он закрыл глаза, воспоминание было настолько ярким, что хотелось подержать его подольше в себе, не выпускать наружу. Ему было хорошо видно с кровати, как тонкие пальцы с усилием застёгивают тугие петли. Сейчас по привычке сунет руки в карманы. Сунул, зачертыхался – карманы были зашиты. – Тшшш… молчи, не порть мне вид на твою задницу. – А что с моей задницей? – Она грандиозно выглядит в этих брюках. – Ещё бы, я еле с пуговицей справился. Зря что ли? Аж упрел. Попробовала бы она выглядеть не грандиозно. Забыл, что новый костюм с зашитыми карманами, у тебя будет чем разрезать? – Ну что, оделся? – Ну ты же видишь. Полный порядок. Сейчас водитель приедет, минут через пять. И тронусь. Да, можно я тебе обед привезу? Не помешаю…Или вместе пообедаем, можно? – А теперь сними штаны. Медленно. – А… – Подождёт твой водитель. Ну? – Да блин! – Стоп. Сначала принеси плеть. – Да… – Ещё хочешь? – Нет, Хозяин, больше не хочу, уже заработал. Он быстро выходит, слишком быстро для человека, настроенного на игры. Возвращается с плетью. – Хочешь сэкономить водителю время? Пусть спокойно попьёт кофе, тебя ожидаючи. А ты получишь ещё пять. – Да, Хозяин. – Пиджак и рубашку оставь, я хочу, чтобы ты снял только брюки. Снова непослушная пуговица, поджимает и без того впалый смуглый живот, расстёгивает – бросает брюки на стул, теребит резинку хлопковых белых трусов. – Спустить до колен или совсем снять? Как ты хочешь? – Снимай полностью. Ну, покажи мне свою хорошенькую попку. Развернулся, стал на колени, прогнулся, выставил зад и развёл ягодицы руками. – Ух, какой вид. А теперь ползи ко мне задом, так чтобы я видел твою попку. Ну! О! Кажется, кто-то хочет не порки, а трахаться. Мы не договаривались о твоём стояке. Ладно, если сохранишь эрекцию во время порки, трахну тебя. И сегодня я не хочу слышать ни стонов, ни вскриков. Сделай так, чтобы к нам не звонили соседи в дверь. – Спасибо! – Да пожалуйста. Ползи. Ну!