Три монетки у сердца

      Маленькое восхождение на двоих. Протоптать недалёкий маршрут, проверить снаряжение, подышать горным воздухом после сданных зачётов. Так этот поход видел Игорь. У Юры же была иная цель.       Двое студентов — Дорошенко и Дятлов — забрались на вершину к закату. Юра смотрел на компаньона: на глубокие тёмные глаза, направленные в небо, на уверенную улыбку,       — Игорь, — неуверенно начал Юра.       — Да?       — Можно… я хочу сказать кое-что… кое-что странное. Но места лучше, чем здесь, для этого разговора не будет.       — Замёрз? Чего трясёшься? — Игорь положил руку на плечо Дорошенко. — Спокойно. Все свои. Слушаю.       — Я всё понимаю, я готов услышать отказ, но, пожалуйста, послушай. Я засыпаю и вижу каждую ночь один и тот же сон. Я иду на пары каждый день по одной причине. Игорь, я, кажется… — голос предательски сорвался.       — Что? — Дятлов был сосредоточен. — Спокойно, Юра, всё нормально. Продолжай.       — Я люблю тебя. Не как товарища. Не как друга. Как мужчину.       — Юр, — Игорь медленно снял руку с плеча товарища и опустил глаза, подбирая слова. — Я горжусь твоей смелостью, твоей решительностью. Но, понимаешь, выше этого партия, закон, родители, в конце концов. Ты хороший парень, правда. Я уверен, ты найдёшь себе такую же хорошую девчонку, вон, с Зиной у вас вроде неплохо шло, и… Юра, не плачь, пожалуйста. Холодно, заболеешь.       Возвращение из похода Дорошенко не помнил.       Юра сказал, что готов услышать отрицательный ответ.       Он оказался не готов.       Все дни теперь слились в одинаковую метель за окном, походы в столовую и на занятия на автомате, возвращение в общежитие, где каждую ночь приходил всё тот же предательский сон о юноше с самой красивой улыбкой.       — Юрка, — беспокоился сосед по комнате, Кривонищенко, — что там такое стряслось в этом походе? Ты уж который день ходишь хмурый, как тучка.       — Я идиот, просто в этом убедился.       Душа поэта не выдерживала вида угнетённого соседа. Георгий закрыл дверь, сел на пол и попросил:       — Рассказывай.       — У тебя бывало такое, что человек заходит в помещение, а тебе дышать нечем становится? Воздуха не хватает, а ты и радуешься…       — Бывало, Юр, — Кривонищенко положил ладонь на колено соседа. — Человек потом становится твоим воздухом. Или перекрывает его. Знаешь, — парень вскочил и зашагал к письменному столу, — я тут недавно набросал. Глянь. Воздуха, может, не прибавится, но знай: ты не один. Даже отвергнутый.       Юра нехотя взял лист. Небольшое стихотворение:

      Река, берущая начало

      У каменистого бугра,

      Стремительно вплетаться стала

      Туда, где лунная игра.

      Её могущество святое

      Мне не даёт теперь покоя.

      — Красиво. А что за река? Лозьва или Печора какая-нибудь?       

***

      Прошло несколько дней. Дорошенко вернулся в комнату привычно подавленным. Его встретил возбуждённый сосед.       — Юр, я побежал, там на столе конверт тебе передали, — произнёс Георгий, выбегая из комнаты.       Дорошенко подошёл к столу. Там действительно лежал конверт, обычный почтовый. Неподписанный. Парень взял его. Внутри что-то перекатывалось с металлическим звоном.       Юноша бережно вскрыл конверт. Внутри оказался согнутый пополам тетрадный лист. В нём было что-то ещё. Юра высыпал на стол маленькую картонку и несколько монет: пятнадцать копеек, три и одна. Картонку пока отложил и развернул листок. Он сразу узнал почерк Игоря: витиеватый, как у Пушкина, с лёгким наклоном вправо.       «Юрка!       Я так и не поблагодарил тебя за компанию в последнем походе. Ты замечательный турист, хотя в тот раз, наверное, продрог.       У меня к тебе деловое предложение как к умному человеку. Завтра в кинотеатре покажут научно-фантастический фильм. Интересно глянуть с научной точки зрения. И обсудить с человеком, который в науке смыслит. За билет не беспокойся, я тебе взял. Если не захочешь, передай кому-нибудь в общаге, только не Криво (он парень смышлёный, но больно романтичный. Полфильма пропустит).       Ещё кладу денежку. Зима, конечно, но ты купи себе пломбир в вафельном стаканчике. Пусть напомнит снег в горах. Пусть вафля хрустит как склон под лыжами.       Надеюсь на встречу завтра!       

С безграничным уважением.

Твой друг,

Игорь Дятлов»

      Друг. Обычно трогательное и тёплое слово резало по сердцу.       Юра сложил мелочь в карман рубашки. Нагрудный. У сердца теперь лежали три монетки, которые Игорь ему доверил.       Картонка оказалась билетом. Завтра, семь вечера, места в середине зала.       — Хочешь по-научному, будет тебе, Игорь, наука.

***

      Игорь ждал у входа в кинотеатр. Стоял в тёмной куртке, подрагивая и потирая руки.       — Юрка! — Дятлов заулыбался и помахал рукой. — Я рад, что ты здесь. Ты настоящий друг.       — Я тоже… рад.       Ребята зашли в прохладное здание, дошли до гардероба. Юра медленно снял варежки, шапку, расстегнул куртку. Встречаться взглядом с Дятловым было отчего-то боязно.       — Молодой человек, очередь не задерживаем, курточку давайте! — пожилая гардеробщица вернула Дорошенко в реальность. Одежду он отдал быстро, рывком, чуть не задев женщину.       — Идём? — за спиной послышался голос. Голос, который хотелось слышать за утренней зарядкой, дневной рутиной, вечерним досугом и в ночную бессонницу.       Юра развернулся. Игорь стоял в красной клетчатой рубашке. Той самой, в которой был, когда первокурсник Юра заглянул к школьному серебряному медалисту, а ныне опытному студенту второго курса с вопросом по марксистско-ленинской философии. Предмет он выучил в итоге сам, но с той встречи вынес знание куда более важное: на втором курсе учился необыкновенно красивый и обаятельный любитель турпоходов и радиофизики Игорь Дятлов.       Парень кивнул и направился за Дятловым в кинозал.       Небольшое помещение постепенно заполнялось поклонниками научной фантастики. Ребята заняли места.       Свет погас.       Проектор загудел.       Фильм.       Игорь шумно хохотал и тихо возмущался происходящим на экране. Юра, пользуясь темнотой в зале, не смотрел фильм. Он смотрел на Игоря, его эмоции, его профиль. И не мог оторвать взгляд.       От внезапно включённого света глаза заслезились. Юра протёр их ладонью.       — Да ладно, — Дятлов ткнул товарища в плечо, — не такой уж грустный конец. Идём?       — Идём, — ответил Дорошенко без энтузиазма.       Они шли к общежитию под снегопадом. Снег падал на шапку, на рукавицы, попадал за шиворот и неприятно обжигал кожу.       — Это ж надо такую ерунду в элементарной оптике сотворить! — Игорь активно жестикулировал и, кажется, совсем не мёрз. — Нет, ты видел, Юрка?       — Не обратил как-то внимания. Это же фильм. Выдумка.       — Глупая выдумка. Народ дурят. Могли бы такое кино снять!       — Может, на то он и фантастика?       — Может, ты и прав. — Дятлов отряхнулся как выбравшийся из воды пёс. — Ну и дубак. Не хочешь чаю попить в моей комнате?

***

      Игорь принёс две кружки с общей кухни и привычно запер комнату изнутри. Достал из шкафа сухое печенье из походных запасов.       — Угощайся. Не «Кара-кум», конечно, но чем богаты.       Юра отпил чай. Напиток согревал, разливая по груди приятное тепло. Но душу по-прежнему холодил тяжёлый вопрос.       — Игорь, — Юра поглаживал горячую кружку. — Я хотел поговорить. Насчёт того, что я сказал тебе в последнем походе.       — О палатке-то? Всё нормально, девочки заштопают.       — Нет. О нас.       Игорь почесал затылок. Он надеялся, что этот разговор завершился.       — Юр. Никаких «нас» нет и быть не может, понимаешь? Ты чудесный. Добрый. Рассудительный. И должен осознавать. Это не потому, что ты мне неприятен. Это неправильно, противоестественно, противозаконно.       — Можно я тебя поцелую?       Дятлов заглянул в глаза Дорошенко. Будто искал, где в механизме модели «Юра Дорошенко» что-то сломалось.       — Юрочка, ты слышал вообще, что я говорю?       — Ты сказал, что я чудесный. И добрый. И тебе не неприятен. Ты меня Юрочкой назвал. Я услышал.       — А главное пропустил, — Игорь неожиданно улыбнулся. — Эх, Юра, какой ты всё-таки… не знаю, как назвать тебя даже. Научился у Кривонищенко нехорошим вещам…       — Не научился. Сам пришёл. Я тебя когда впервые увидел, чуть стул не опрокинул. И сейчас, когда ты просто мимо проходишь, дыхание спирает: налюбоваться тобой не могу — как ты красиво волосы взлохмачиваешь, как улыбаешься, как хмуришься, когда задача трудная попадается. Руки твои, из-за походов мозолистые и сильные, готов держать и не выпускать никогда. Я, конечно, не Криво, чтобы стихи тебе сочинять, как он Рустику, но любить умею.       — Юра, — Дятлов взял его руки в свои, — пожалуйста. Я помню вас с Зиной вместе. Ты её любил.       — Любил, — признался Дорошенко. — Как самую близкую подругу. Почему мы, по-твоему, расстались? Не сошлись характерами? Нет, Игорь. Я был с ней честен, как ни с кем. Она была первой, кому я сказал, что… что меня влечёт к мужчинам. Она поняла, понимаешь? Она, с которой нам свадьбу пророчили, знающая законы как свои пять пальцев, сказала мне: «Хорошо, Юра. Главное, чтобы ты был счастлив». Не «тебя посадят», не «исключат из партии» – «будь счастлив».       Игорь напрягся и резким движением задёрнул штору.       — Юра, — Дятлов был серьёзен, даже суров, — я помогу тебе. Как своему хорошему другу, которому правда нужна помощь. Недолго. Без соплей-слюней. И главное — чтобы больше я таких вопросов не слышал. Устраивает?       Дорошенко переставил стул, сокращая расстояние. Положил руку на щёку Дятлова, потрепал волосы за ухом. Аккуратно приблизился.       Следующие две секунды казались Юре вечностью. Прекрасной вечностью, из которой не хотелось возвращаться. Губы Игоря, мягкие и обветренные улицей, соединились с его. И это казалось ему таким правильным. Таким настоящим.       Игорь отстранился первым. Провёл пальцами по губам.       — И что ты в этом находишь?       Юра не знал, что ответить. Смысл? Стимул? Любовь? Он смотрел на Игоря, который теперь казался ему ещё более прекрасным.       — Прости, Игорь. Я не хотел тебя обидеть. Но я хотел, чтобы ты знал.       Дятлов задал вопрос. Так, будто ничего до этого не произошло.       — Пойдёшь в поход в январе? Холатчахль, километр над уровнем моря. День рождения в горах встретишь. Зина будет. Поговорите как раз. Вам есть, о чём побеседовать. Я руковожу.       — Пойду.       — Я рад. Только давай, пожалуйста, без поцелуев.       — Я понял. Спасибо за чай.       Юра медленно вышел из комнаты и побрёл к себе. За окном завывала метель. На душе сошла лавина.       Игорь предпочёл сделать вид, что ничего не было. Наверное, это правильно. Только почему так больно?       Дорошенко вернулся в комнату. Кривонищенко тихо сопел, отвернувшись к стене. И хорошо. Рассказывать о случившемся не хотелось даже соседу, который понимал в его чувствах чуть больше. Спасибо, Рустем.

***

      Холатчахль. Километр над уровнем моря. День рождения четыре дня назад отметили. Зина, кажется, была где-то рядом. Они ведь так и не поговорили.       Ничего не видно.       Холодно.       Больно.       Спасения не было. Вокруг только холод, ветер и пустота. В руке, прижатой к груди, три монеты. 19 копеек на снег и лыжи, на пломбир в вафельном стаканчике.       Юре казалось, что он видел перед собой ангела. Ангела со светлыми волосами, серьёзной улыбкой и рюкзаком вместо крыльев. И ангел вёл Дорошенко за руку. Туда, где не бывает холодно. Туда, где всегда спокойно. Туда, где можно любить.