С любовью, Эдвин

Глава седьмая

(В которой – помимо светящегося викторианского кальмара – происходит множество событий и проживается море эмоций, а ещë случается нечто безумное, в результате Эдвин Пейн, или max-car, неосмотрительно идëт на крайне невыгодную сделку)

"привет, Макс! ну какое в тягость, я только рад! на самом деле, давно так классно ни с кем не болтал, как с тобой... такое чувство, что мы сто лет знакомы, честное слово... ну, с вопросом своим ты, блин, конечно, нежданчик дропнул... а чё такова, с другой стороны! ))) первое, что я хочу тебе сказать – это офигенно, на самом деле, что у тебя есть друг, с которым даже самые личные темы обсудить не стрёмно... у меня вот, признáюсь, такого никогда не было... друга, я имею в виду. которому я б так доверял. ну, ты, наверное, если только ))) lol ) хотя мы как бы и не знакомы с тобой irl, и да, прежде чем ты спросишь (если ты, конечно, спросишь, lol), я всё ещё хочу это так и оставить, но я тем не менее считаю тебя своим другом lol ))))))))) кароч, отвечаю. только с условием, что ты мне тоже тогда на этот же вопрос ответишь ;)) есть, в общем, один парень... не буду тебе его описывать, а то вдруг ещё узнаешь, ха-ха, и мозг мне выедать им начнёшь))) шучу) скажу только, что он нереально умный... и симпатичный – прям как актёр какой из netflix'а ))) like minds смoтрел? типаж ну примерно такой, lol))) удивлён даже, что его до сих пор ни в какой сериальчик из нашего несвятого илариона не утащили ))) я сначала думал, что он жутко заносчивый чел... ну, с его мордашкой любой бы, по-моему, занёсся, lol ))) а он оказался таким... знаешь... какое слово подобрать-то правильнее... скромным, что ли, робким даже... и до ужаса обаятельным при этом. мы с ним раньше не особо общались, хотя общих предметов у нас было (и есть, lol) вагон... а тут как-то пересеклись случайно, разговорились... и я с тех пор о нём думать не перестаю. ну... на самом деле... ох, кого я обманываю... пересеклись мы впервые по-настоящему ещё в прошлом году, но там ситуация была такая... не слишком классная и не располагающая... не meet-cute ни разу... но он тогда так себя проявил! вау! я сразу догадался: чел стоящий. и кóреша его лучшего я хорошо знаю – он тоже чувак нормальный )) не тупо леймовый нормис, а реально нор-маль-ный пацан, башка на месте и идеалы правильные – вот про что я. как говорится, скажи мне, кто твой друг... но эт я в сторону ушёл. кароч, вот... я стараюсь не палиться особо, канешн, но не смотреть на одноклассника этого своего просто не могу! не могу, понимаешь?! поначалу боялся, как бы он не спалил, но он обычно на своей волне настолько... вот что меня в нём поражает, умиляет даже, не побоюсь этого слова, что он такой... когда сосредоточится на чём-то, то пусть весь мир подождёт... буквально. а сосредоточен он обычно на учёбе... и вот... вот уж не думал, что на гика и бóтана западу, а вона как оно получилось... и с какого боку подкатить – реально не знаю, просто ноль идей. спалиться стрёмно, канешн, сам понимаешь, с одной стороны, с другой – ещё стремнее, если он меня прям тут же пошлёт... это не просто фиаско будет, это будет большой и жирный "пэ" для меня, потому что он такой... такой классный, в общем... и я даже не думаю, что он мне публичный выход из клозета устроит, он для это слишком... благородный... просто динамо я не переживу, ведь он, по ходу, моя первая любовь... ох, блин... вот я это и сказал, точнее – написал. признался, что влюблён в этого парня... кароч... я тут это... понаписал больше разных слов, чем у меня в эссе по английскому обычно бывает. не суди строго за флуд. но на вопрос тоже ответить не забудь, ага, lol? ))) и на тему друга твоего меня прям любопытство жрёт: ты ему рассказал про себя? он в курсах? пиши, кароч, Макс. на связи и с нетерпением, rude-b"

***

Макс (то есть Эдвин! Конечно же, Эдвин!) впервые в жизни горько расплакался над безобидным и, более того, вполне доброжелательно написанным имейлом. Письмо упало в ящик посреди ночи – он не спал, в полной темноте и не менее полном одиночестве (даже соседский кот нынче не посетил) смотрел очередной нуарный сериал про маньяков. Да... к Саге Норéн из полиции Мальмё он нынче точно не вернётся... Эдвин ощутил, как куда-то под солнечное сплетение ему забили холодный ржавый гвоздь. А он-то надеялся!.. Да на что надеялся?Да, надеялся! В глубине души – наивно, как всякий подросток! – он рассчитывал, что rude-b намекнёт на их переписку! После стольких-то недель!.. А тот, получается, его ненавязчиво зафрендзонил. Прекрасно. Просто прекрасно. Эдвин сипло перевёл дыхание, смаргивая горячие слёзы разочарования и тотчас же принялся неистово себя ругать, как будто нарочно пиная по больному: "А чего ты ждал? Признания в любви?! Где ты, а где "до ужаса обаятельный"? Где ты, а где "умный и симпатичный"? Двести миль тебе до этих номинаций, эпитетов, определений! Двести миль пешком – всё равно не доковыляешь!" Разочарование. Ощущение несбывшихся ожиданий, тоска и толика почти детской (непонятно на что конкретно!) обиды – всё это разом двигало Эдвином, когда он, блестя печальными и слегка шальными от остатков невыплаканных слёз глазами, подошёл к зеркалу в ванной и пристально, точно учёный-естествоиспытатель, вгляделся в своё отражение. Из зеркала на него смотрел слишком высокий, слишком щуплый, слишком невзрачный подросток – слишком бледная кожа, слишком острые скулы, слишком... никакие – просто чёрные волосы. Одним словом, слишком убогие черты. И даже глазами его мама-генетика не облагодетельствовала, чёрт побери! Сейчас его глаза были совершенно зелёными, но это он прорыдался как не в себя... А так они светлее обычно, более серые, что ли... И, опять же, слишком большие и глубоко посаженные. А брови – это вообще провал! – густые, кусты прямо, зáросли, хоть выщипывай; и нос крупноват, и губы по-детски пухлые и какие-то капризные... Разве что подбородок ничего, но одним подбородком сыт не будешь, на одном подбородке далеко не уедешь... Да и родинка эта идиотская, как прыщ! А на щеках ещё эти ямочки предательские – хоть не улыбайся вовсе! Именно сейчас как раз улыбаться ему хотелось меньше всего. Эдвин скорбно нахмурился, созерцая и мысленно запечатлевая своё уродство. Он всегда считал себя никаким – нынче же он видел себя попросту страшненьким... Откуда ему было знать, что Нико, Шелби и Марэн (Кристалл в подобных разговорах принцииально не участвовала) считают его едва ли не самым привлекательным парнем школы?.. Откуда ему было знать, что Монти Финч перепробовал не один оттеночный шампунь, пытаясь добиться похожего цвета волос? Откуда ему было знать, что его лучший друг Саймон Моулд тайно влюблён в него чуть не с начальной школы и уверен: со времён Античности природа не создавала никого и ничего прекраснее Эдвина Пейна?.. Откуда ему было знать? Вот он и не знал.

***

Уже на рассвете, достаточно совладав с собой, чтобы, как ему казалось, раз и навсегда принять своё уродство (какое наивное самоуничижение!) и то, что никогда и никому он не понравится даже по переписке, Эдвин сел за лэптоп. "Привет!" – набрал он; его пальцы слегка подрагивали. – "Надеюсь, я со своим вопросом не слишком перегнул. Ты не обязан был отвечать, конечно же, но спасибо, что ответил. Что я хотел бы сказать..." Эдвин надолго застыл над клавиатурой, слепо глядя в экран ноутбука. "В первую очередь, я польщён тем, что ты считаешь меня своим другом. И я тоже", – тут на глаза Эдвина вновь навернулись непрошеные слёзы, – "считаю тебя таковым". "На самом деле", – продолжал он, стараясь сквозь застилающую взгляд мутную, влажную, щипучую пелену следить за опечатками, – "в моём окружении не так уж много людей, которых я смело мог бы назвать друзьями. Принимая во внимание особенности моего характера и манеру общаться, мне, я бы сказал, невероятно и совершенно неожиданно повезло, что кто-то вообще хочет со мной дружить. А что до того друга, с которым у нас приключился тот самый разговор, так мы выросли вместе. Забавно: внешне мы совершенно непохожи, но люди, которые нас не знают, принимают нас за братьев. Я хотел бы сказать тебе сейчас, что у нас с ним нет тайн друг от друга, но это было бы лукавством. Я почти уверен: мой лучший друг рассказывает мне всё... Более того, я подозреваю: с ребятами из нашей компании он не делится некоторыми вещами – глубоко личными, непростыми – которыми делится со мной. Хотел бы я сказать, что в полной мере оправдываю его доверие, но нет... Ты не подумай, мне и в голову не пришло бы предать его или солгать ему! Никогда! Ни за что! Просто я не умею... или не могу быть полностью откровенным с ним в ответ. Ты, наверное, уже догадался, да? Мой лучший друг... не знает о том, что я гей. Никто, на самом деле, не знает..." Эдвин набрал последние слова и зажмурился от собственной трусости и от отвращения к себе. По-хорошему, ему стоило бы именно сейчас (без имён, естественно!) предупредить rude-b о Дэвиде, который, скорее всего, знает... Но это значило бы признаться в собственном идиотизме! Более того – это значило бы... попрощаться с rude-b навсегда! Ведь если что Эдвин Пейн и понял из предыдущего мейла, так это то, что его таинственный собеседник (как и он сам, чего греха таить) IRL был категорически не намерен покидать клозет. Проклиная своё малодушие, Эдвин избрал путь молчания, ведь если он хотя бы намекнет rude-b, что часть их переписки могут не сегодня – завтра слить, то... она, переписка их, скорее всего, на этих убогих строках и закончится. ...А Эдвин не мог, не мог допустить подобного! Он не хотел терять rude-b! Он не был готов проститься с ним – сегодня! Или завтра... Или вообще когда-нибудь. Теперь, согласно композиции письма, пришло время ответить на откровенность откровенностью. Эдвин не представлял, как облечь в слова своё разочарование. Не мог же он написать: "Моё сердце замирает всякий раз, когда я получаю твоё письмо, и каждое я читаю, не дыша, уже зная, что с последним твоим словом захлебнусь воздухом, опешу и потеряюсь, о чём бы ты ни писал – даже о последнем треке Gesaffelstein, который послушал в электричке. И каждый раз я надеюсь, что мне удалось хоть немного заинтересовать тебя. Ладно, кого я обманываю. До твоего последнего письма я надеялся. Надеялся, что ты захочешь однажды встретиться в реале. Что я тебе хоть немножко да нравлюсь – хотя бы в переписке. Исключительно в переписке, ведь у нас больше ничего и нет... Я придумал кучу вариантов – куда мы могли бы сходить, что я сказал бы тебе при встрече... Это так тупо: я надеялся очаровать тебя, как бы смешно это ни звучало, ведь где я, а где "очаровать". Мы никогда не виделись, я не представляю, как ты выглядишь... Мне совершенно всё равно, на самом деле. ...Но мне так хотелось бы понравиться тебе. Понравиться настолько, чтобы ты согласился бы пойти со мной на свидание. Я не рассчитываю, что ты сам пригласил бы меня... Теперь уже не рассчитываю... Но если бы ты только согласился..." Вместо этого он сделал то, что в простонародье называют "мелочным разводом на ревность". Ох... если бы rude-b был способен его ревновать! Если бы rude-b вообще интересовал Макс... в романтическом смысле. Движимый извечным подростковым "куплю билет, но пойду пешком", Эдвин решил описать своему таинственному собеседнику лучезарного Чарльза Роуленда – чисто чтобы позлить, хотя понимал, что из френдзоны подобные потуги смешны и бессмысленны: "Скажу твоими же словами: "Есть один парень..." Он нажал на пробел и задумался: а что рассказать? Хотелось быть красноречивым, зацепить rude-b, выбесить его, хотя в глубине души Эдвин понимал, что его слова будут восприняты буквально – читай: Макс пишет о парне, который ему нравится. Они ж тут откровенничают, "чё такова", как сказал сам rude-b. "Наверное, сейчас к месту будет пошутить )). Надеюсь, мы с тобой говорим не об одном и том же человеке )). Этот парень учится в моей параллели, и он лучезарен – другого слова, чтобы описать его, у меня просто нет. Он весёлый, общительный и очень-очень красивый – полная противоположность мне. И у меня, естестественно, нет шансов, потому что я практически уверен: он натурал. Ко всему прочему, несмотря на общие предметы, мы с ним почти не пересекаемся. И..." – Эдвин резко отшатнулся от лэптопа. Хотелось написать: "И он не ты, с ним мне не было бы так легко общаться", – но этого уж он себе не позволил. "И я стараюсь в его сторону не смотреть особо – он ведь наблюдательный, может выйти до ужаса крипово, а мне неловких ситуаций по жизни и так хватает". Эдвин перечитал написанное и, сморгнув  последнюю – замешкавшуюся на ресницах – слезу, нахмурился: да, получилось такое себе откровение. На полтора лайка в "Кукольном домике", как говорится. Вот тебе и сочинение на свободную тему... Может, не надо ему всё-таки на филфак – с такими-то писательскими талантами?..

***

Эдвин старательно умылся холодной водой, тихонько спустился в кухню и с горя сделал себе большущую кружку макиато из маминой драгоценной кофемашины. Вернувшись в свою комнату, он пристроил одноухого керамического монстра с эмблемой Звёздного Флота возле ноутбука и вновь пробежал глазами черновик письма. Он вдруг представил, как Деймиен в школьной библиотеке открывает папку "Отправленные" и скроллит, скроллит, скроллит... Эдвин мучительно поморщился, как от резкой головной или зубной боли. Если он всё-таки расскажет rude-b, что их переписка, скорее всего, какое-то время назад утратила статус частной... Нет, он не осмелится. Сделав глоток порядком подостывшего кофе (долго же он так просидел!), Эдвин Пейн выбрал... окольный путь. "...Я там выше написал, что никто не знает о том, что я гей. На самом деле, может, кое-кто всё-таки и знает..." – он прервался, собираясь с силами и словами. – "И вот я хотел спросить тебя – чисто гипотетически, ну... понимаешь, как взгляд со стороны: что бы сделал, как бы поступил, если бы оказалось, что о твоей ориентации случайно стало известно одному человеку, с которым вы, мягко говоря, не друзья?" Эдвин не стал перечитывать письмо в третий раз – уж будь что будет. Он только приписал: "Искренне, Макс", – и нажал send.

***

В преддверии Хэллоуина белокурая Эмма Пейн превратилась с заправдашнюю Годзиллу. Ещё с месяц назад она придумала себе имидж: сложная завивка, покойницкий макияж, викторианское платье – турнюры, подъюбники, кружева; бархатные туфельки ("Ну ок, мартинсы из секонда тоже покатят, только, чур, ты платишь, громила!") – и – обязательно! ("Даже, блядь, не обсуждается, громила!") – светящийся кальмар на верёвочке. Кальмар, если можно так выразиться, стал краеугольным камнем образа. Вот только где ж его взять-то? С костюмом и мейкапом младшей сестрёнке Эдвина вызвалась помочь Нико, а ситуацию с головоногим неожиданно спас Сай. Без лишнего пафоса Саймон Моулд приволок из местного торгового центра, на первом этаже которого подрабатывал в "Теско", шелестящий фольгой гелиевый шарик в форме головы – не много ни мало! – то ли Дейви Джонса из "Пиратов Карибского моря", то ли Ктулху или ему подобного демона древнего мира. Эмма Пейн была в сраном восторге. Далее дело оставалось за малым – "головастика" надо было заставить светиться в темноте... И тут на помощь пришёл не кто иной, как Монтгомери Финч – знаток флуоресцентных красок. ...Мальчишки между собой называли это микроприключение "Делом о кальмаре Баскервиллей".

***

– Капитан мой, капитан! – неприлично хохоча, хором чествовали Саймона, добытчика потусторонних кальмаров, Эдвин и Монти. Что касается их самих, то на школьную вечеринку эта компания планировала заявиться экипажем звездолёта "Энтерпрайз": Саймон – капитан (естественно!) Кирк; Эдвин – вулканец Спок, а Монти – ну конечно, конечно, хотя это и было несколько on the nose – Монтгомери Скотти. Кристалл Пэлас со скрипом согласилась на Ухуру, а Нико выбрала для себя образ абстрактной андорианки (она не слишком фанатела от  "Стар Трека") – и то исключительно ради шанса выгулять шикарный белый парик. Бекки, сестра Кристалл и "родственная душонка" Эммы, ни к "Энтерпрайзу", ни тем более к готической викторианке не тяготела, а потому... решила нарядиться незамысловато – американской гёрл-скаут. Кристалл немного понервничала по этому поводу (она явно знала что-то, чего не знали остальные), однако после долгого телефонного разговора с их с Бекки шринком заметно успокоилась, сдалась и молча заказала на "Амазоне" форму цвета хаки, белые колготки и олдскульные конверсы для сестры.

***

Дэвид Деймиен как бы невзначай подошёл к Эдвину в коридоре, удачно улучив момент, когда его одноклассник оказался возле своего шкафчика – один на один с открытым рюкзаком и учебниками, которые как раз собирался туда сложить, чтобы забрать домой перед каникулами. – Здорово, Эд! – Дэвид хлопнул его по плечу и разулыбался во все тридцать два неровных зуба. – Как твоё ничего? – Ничего... – Эдвин медленно повернулся. Он ждал этого. Две с небольшим недели ждал. Но был ли он готов? Нет, нет и нет! Все умные, острые реплики мгновенно вылетели из головы, словно в черепе Эдвина Пейна зияла огромная дыра от разрывной пули. – Ты, наверное, недоумеваешь, чего это я раньше к тебе не подошёл? – осклабился Дэвид, настолько довольный собой, что Эдвину до неприличия захотелось пнуть его по яйцам. Однако он сдержался и выговорил ровно: – Нет, не недоумеваю, мы же не общаемся,– и продолжил методично собирать учебники. – Позволь мне немножечко освежить твою память, – заговорщицки прошептал Дэвид на ухо Эдвину – тот, сдерживая продиктованный неприязнью порыв, не позволил себе слишком резко отстраниться. – Вот... гляди-ка, какую интере-е-е-сную штуку я нарыл... – Дэвид, всё так же нагло лыбясь, ткнул Эдвину в лицо свой айфон. С экрана на него смотрел... текст очень старого письма rude-b. Эдвин побледнел... А вот и оно. Подъехало, наконец. Всё, приплыли. – Каминг-аут заказывали, мистер Пейн? – Дэвид верно считал изменившееся выражение лица одноклассника. – Не понимаю, о чём ты. На что я вообще, с позволения сказать, смотрю? – Эдвин принял оборонительную позицию, внутренне начиная отчаянно паниковать. – Ай-ай-ай... – Дэвид делано покачал головой (драмкружок, конечно же!) и с наигранным сочувствием прицокнул языком. – Такая короткая память, да? Ты, мой голубо-ой друг, смотришь на письмо своего парня! – сообщил он, театрально повысив голос. Эдвин подавился вдохом и затравленно заозирался по сторонам. К счастью, на школьных часах уже перевалило за полпятого, а потому в коридоре было немноголюдно – пятница, все домой ломанулись. – У меня нет парня, – выдавил Эдвин, и это была чистая правда. – И я не гей. Ты что-то напутал, Деймиен. А теперь... оставь меня в покое. Эдвин почти гордился собой. Ровно секунду. – Жопкой трусики не жуй, – цыкнул на него Дэвид. – Не боись, Эд. Я не гомофоб какой... Не Брэд и не Хантер – вот уж точно. "Живи и дай жить другим", или как там говорят?.. – он пошло облизнул губы и подмигнул Эдвину. – Иди к чёрту, Деймиен, – бросил тот, вновь отворачиваясь к открытому шкафчику и притворяясь, что занят сортировкой учебников и тетрадок. – А я ведь... я ведь могу тебя уничтожить, Макс Каррадос, слепой детектив, – мелодично растягивая гласные, протянул Дэвид. Эдвин непроизвольно вздрогнул и напряжённо замер. – Я видел у тебя книжечки Брамы. Ты читал их под партой весь прошлый год. – Деймиен был явно доволен произведённым эффектом. – Несложно было сложить два и два... – продолжал он. – Не понимаю, о чём ты. Совершенно не понимаю. Ты бредишь. Запихнув учебник по французскому в рюкзак, Эдвин со стуком захлопнул металлическую дверцу шкафчика. – А ты знаешь... – Тон Дэвида стал сладким, почти заискивающим. – Я ведь мог бы тебя да-авно сдеанонить... Тебя и твоего ненаглядного Чарльза Роуленда. Интересно, как бы психопат Моулд, твой сосед и его капитан, отреагировал? Мне даже любопытно: он бы вас сразу порешил или помучил бы сначала, как его брательник?.. На миг Эдвину показалось, что он теряет сознание... Или что это дурной сон – из тех, в которых тебе снится ад. Стена школьного коридора вдруг поплыла, окрашиваясь в болотно-зелёный. Что?! Что Деймиен несёт? – Давай-ка я проясню, слепой детектив. – Псевдодружеским жестом Дэвид прижал дверцу шкафчика рукой, не давая Эдвину отойти. – Вы с Роулендом думаете, вы одни такие на всю школу умные?! А вот и нет! – Он громко хохотнул, заставив Эдвина поёжиться. – Панковскую нашивку на парке твоего парня я на раз считал: "Rude boys". Ни у кого такой больше нет. Ну а сha-cha-Charles – уж мог бы чего поинтереснее придумать, так ему и передай. Эдвин прикрыл глаза, внутренне обмирая: неужели Дэвид Деймиен оказался способен на то, чего не смог он сам? Rude-b – лучезарный Чарльз Роуленд, господи ты боже... Его откровение было прервано всплеском ужаса: что делать? – И про батю его я в курсе, – не отступал Дэвид, словно нацелившись добить мальчишку напротив. – Потому что мой батя с Монтиной мамочкой служит и рассказывал мне, что Роуленда твоего сюда по большому секрету – чуть ли не по программе защиты свидетелей – загнали. Но он, видите ли, вспизднуть в "Кукольном домике" вздумал... Как неосмотрительно! – Чего ты хочешь?.. – прошептал Эдвин, в диком ужасе рáвно от услышанного и от своей тупой, наивной слепоты неискушённого ребёнка. Защитить себя? Да ну нафиг! На выходе из клозета он, объективно говоря, немного потеряет. Но rude-b... Если Деймиен не блефует, если это правда... Он не подставит rude-b – Чарльза – из-за своего идиотизма. Столько всего... Столько мыслей... Но Эдвин не мог думать ни о чём, кроме того, что не должен защитить rude-b. Он на всё пойдёт. Буквально на всё. Возможно, даже на убийство. Или на самоубийство, если что. – О! – Дэвид радостно потёр ладоши. – Вот это мы уже разговариваем, Макс, ох прости, Эд! Эдвин не стал притворяться, отнекиваться или иначе юлить. Что же... Снявши голову, по волосам не плачут. – Итак. – Он выпрямился и, стараясь не глядеть на россыпь прыщей на щеках Дэвида, вместо того пристально посмотрел тому в глаза. – Что конкретно ты хочешь за то, чтобы переписка max-car c rude-b никогда не стала достоянием общественности? – Я... я хочу Кристалл Пэлас, – выговорил Дэвид, задыхаясь. – Я не крипота какая, Макс...Эд... Я реально её люблю. На всё ради неё готов, весь мир к её ногам! Ты должен меня понять! И Эдвин понимал, понимал... Он ещё не до конца осознал, не в полной мере соединил образ rude-b с лучезарным Чарльзом Роулендом, но уже понимал. Он вспомнил слова Сая: "... на всё пойду". Вот оно как, оказывается, бывает. Вслух же он сказал – почти прошептал – раздельно – иное: – Что.конкретно.от.меня.требуется? – Помоги мне, – попросил Дэвид. Эдвин медленно кивнул: – На вечеринку мы идём командой "Энтерпрайза". Кристалл – Ухура. Пойдём с нами? – Макс... Эд! Ты мой герой! – вскричал Дэвид, заключая Эдвина в медвежье объятие. Тот внутренне обмер, задерживая дыхание. Кажется, он так или иначе только что подписал себе смертный приговор.