Час расплаты

Зобыл Сознание Джона медленно теряло свои жесткие очертания, расслаиваясь и превращаясь в зыбкое марево. Это была та самая пограничная зона — преддверие сна, гипнагогия, где физический мир уже перестал быть осязаемым, а логика бодрствования отпустила свой штурвал. Его мысли дрейфовали, лишенные привычных ориентиров. Они лениво текли, наползая друг на друга, как подтаявшие льдины на весенней реке, и в этой текучести растворялись любые границы. Время в этом состоянии тоже теряло свой смысл. Прошлое, настоящее и будущее плавали в одном вязком бульоне. Случилось ли то, что произошло с Лололошкой, много дней назад? Или это происходит прямо сейчас? А может, это только предстоит совершить в каком-то грядущем витке бесконечной спирали? Джон вдруг отчетливо осознал, что линейное время — лишь удобный костыль, который бодрствующий разум изобрел, чтобы не сойти с ума от осознания того, что всё происходит одновременно. В дреме же все точки сходились в одну. Все его грехи, все его триумфы и все его наказания существовали в едином моменте «сейчас». Вновь всплыл образ Лололошки, но теперь, лишенный резких красок, он не вызывал прежней паники. В этом мягком полузабытьи Ло перестал быть палачом или жертвой. Он стал идеей. Чистым, незамутненным зеркалом. Смирение принесло неожиданную, почти блаженную легкость. Дрейф сознания продолжался, унося его всё дальше от берегов реальности. Имена, лица, звонки из полиции, подозрения Дилана — всё это казалось теперь декорациями давно сыгранной, чужой пьесы. Актеры разошлись, свет в зале погас, осталась только чистая, незамутненная тишина. Джон больше не цеплялся за уходящие мысли. Он расслабил разум, позволяя себе окончательно раствориться в этом темном, ласковом океане, готовый принять всё, что ждет его на самой глубине. Внезапно сквозь пелену уплывающего сознания пробилось чужое тепло. На его плечо легла мягкая, но настойчивая ладонь. — Эй... — негромко позвал знакомый голос, и плечо легонько покачали из стороны в сторону. — Джон, проснись. Харис вздрогнул, резко выпрямляясь и едва не задев локтем остывшую кружку с кофе. Сердце испуганно екнуло, как всегда бывает при внезапном пробуждении. Джон сидел, нелепо согнувшись, за рабочим столом. Его лоб упирался в холодную полированную столешницу, а затекшая шея отозвалась такой резкой, стреляющей болью, что парень невольно поморщился. Он зажмурился, потряс головой и попытался сфокусировать взгляд на стоявшей рядом девушке. Это была его коллега. Она смотрела на него сверху вниз, и в её глазах смешивались легкая укоризна и неприкрытое беспокойство. — Спим на рабочем месте, Харис? — тихо, чтобы не привлекать внимания остального отдела, спросила она, сложив руки на груди. — Я... нет, я не спал. Просто глаза прикрыл на минуту, — хрипло отозвался Джон. Голос прозвучал сипло, выдавая его с потрохами. Он потер лицо ладонями, пытаясь согнать остатки липкого сна, но это мало помогло. Коллега со вздохом покачала головой и придвинула к его столу свободный стул, садясь рядом. — Ага, «прикрыл». Ты едва носом клавиатуру не протер, — она понизила голос еще сильнее. — Слушай, Джон... Это уже не смешно. Ты в последнее время сам на себя не похож. Когда ты вообще в последний раз нормально спал? — Нормально?.. Не знаю. Недавно. — Плохо что ты не помнишь, — вздохнула девушка, внимательно вглядываясь в его лицо. — Ты на работу приходишь абсолютно никакой. Серьезно, Харис, на тебя смотреть больно. Бледный, под глазами синяки на пол-лица, на простые вопросы отвечаешь с задержкой. Ты себя в зеркале сегодня видел? Ты же буквально на ходу засыпаешь. Что происходит? Yonka 🖇️, [2 июл. 2026 в 20:18] Для Джона оказалось удиветельным такое волнение со стороны незнакомого по сути человека, однако отвечать честно он не хотел. Точнее, не хотел отвечать ей вовсе. Когда её ладонь снова сжала его плечо, Джона буквально передернуло от отвращения. Он резко, дерганым движением сбросил её руку, отшатнувшись назад вместе с креслом, которое с противным скрипом прокатилось по линолеуму. — Убери от меня свои руки чертовка, — процедил он сквозь зубы. Его голос, до этого тихий и хриплый, сейчас прозвучал как раскат грома посреди рабочего дня. Девушка отпрянула, её глаза за стеклами очков удивленно округлились, а брови свелись у переносицы. — Джон, я просто... — Мне плевать, что ты «просто»! — резко оборвал её Харрис, даже не пытаясь сдерживать клокочущую внутри злость. Он подался вперед, упираясь кулаками в стол и глядя на неё диким, воспаленным взглядом. — Заткнись и отвали от меня. Какое тебе вообще дело до меня? Ты мне мать? Или, может, мой близкиц родственник? Какого черта тогда ты лезешь ко мне в душу со своей копеечной жалостью? В опенспейсе на секунду повисла мертвая тишина. Несколько коллег осторожно высунулись, привлеченные громким диалогом. Девушка медленно поднялась на ноги. Жалость в её глазах мгновенно испарилась, уступив место глубокой обиде и холодному возмущению. Она судорожно вздохнула, прижимая к груди папку с документами, словно щит. — Я пыталась помочь, Джон. Ты ведешь себя как законченный псих, — дрожащим от сдерживаемых слез голосом произнесла она. — Так иди и поплачь об этом, — зло выплюнул Харрис, указывая пальцем в сторону выхода. — Забирай свои бумажки и катись обратно коров доить на ферму, туда где тебе и место. Занимайся своей работой и не суй свой нос не в свое дело. Она больше не сказала ни слова. Лишь круто развернулась на каблуках и быстрым шагом направилась прочь по коридору, едва не сбивая по пути подвернувшийся стул. Джон проводил её тяжелым взглядом и со стоном уронил голову в ладони. Сердце бешено колотилось, отдавая глухими ударами в виски. Он знал, что поступил как последнее ничтожество, что она не заслужила этого дерьма. Но прямо сейчас ему было абсолютно всё равно. Ему просто нужна была тишина, в которой он мог бы попытаться собрать воедино осколки своего разрушенного разума. Остаток рабочего дня прошел в удушающей, звенящей тишине. Коллеги больше не подходили к столу Джона, стараясь даже не смотреть в его сторону, а редкие вопросы решались через сухие электронные письма. Весь отдел словно выставил вокруг него невидимый барьер. Когда стрелка часов наконец доползла до шести, Джон молча собрал вещи и вышел из здания. Вечерний город встретил его шумом улиц, резким светом фар и холодным ветром. Джон шел к метро, едва передвигая ноги. Асфальт под ногами казался зыбким, словно он прямо сейчас топтался по разбитому стеклу. Всю дорогу до дома в его голове крутилась одна и та же мысль, тяжелая и неотвязная. Он наконец осознал суть своей катастрофы: его психика просто не была приспособлена к тому уровню аморальности, который проявил сам Джон. Харрис всегда считал себя циничным, прагматичным и хладнокровным человеком. Он думал, что сможет легко переступить через жизнь Лололошки, отряхнуться и пойти дальше. Но человеческий мозг оказался устроен куда сложнее, чем Джон себе представлял. Его сознательное «Я» могло врать Дилану, следствию или самому себе сколько угодно, но глубинное, подсознательное начало взбунтовалось. Психика Джона просто отказалась переваривать убийство. Она не смогла удержать в себе этот первобытный ужас и теперь буквально уничтожала своего носителя изнутри, выжигая его нервную систему. — «Мне нужен врач. Психотерапевт. Тот, кто копается в чужих мозгах», — эта мысль отчетливо вспыхнула в голове, когда он спустился в вестибюль метро. Но вместе с ней мгновенно поднялась волна паранойи. К какому врачу идти? В обычную клинику? Нельзя. Если он проговорится, если в бреду или под гипнозом ляпнет лишнее, его тут же сдадут полиции. По крайней мере, так думал он сам. — «Мне нужен частный специалист. Кто-то очень дорогой, авторитетный, кто дорожит своей репутацией и клиентами больше, чем сотрудничеством со следствием. Я приду к нему. Я расскажу всё... почти всё. Расскажу про чудовищную бессонницу, про галлюцинации, про то, как меня преследует образ погибшего друга. Скажу, что чувствую вину из-за нашей последней глупой ссоры. Это звучит правдоподобно. Люди часто сходят с ума от горя и раскаяния. Главное — ни слова о том, как Ло умер на самом деле. Ни слова о моих руках на его горле». План казался идеальным, пусть и невероятно опасным. Его желание было подобно детской игре: вылечить воспаленный разум, скормив доктору лишь половину правды, и при этом не выдать себя. Джон зашел в вагон, прислонился спиной к закрытым дверям и достал телефон. Трясущимися пальцами он открыл браузер и вбил в поисковую строку: «Частная психотерапия. Прием в день обращения. Конфиденциально». Экран телефона мягко светился в полумраке вагона, отражаясь в серых, лишенных жизни глазах Джона. Листая анкеты врачей, он искал лицо, которое внушало бы доверие, но при этом выглядело достаточно прагматичным. Наконец, его взгляд зацепился за одну визитку. Доктор Линда Вермут — Психотерапевт с двадцатилетним стажем, кабинет в тихом переулке в центре города, отзывы обещали «абсолютную анонимность и глубокий индивидуальный подход». Джон сглотнул вязкий ком в горле и нажал кнопку «Записаться». Ближайшее свободное окно было завтра утром. — «Потерпи, Джон. Еще одна ночь. Просто продержись еще одну ночь, и этот доктор починит твою голову», — прошептал он себе, чувствуя, как внутри, вопреки всему, рождается слабая, но отчаянная надежда. *** Кабинет Дилана уже вторую неделю напоминал поле боя. Письменный стол был погребен под лавиной распечаток, карт города с цветными маркерами и протоколов допросов. На стене висела маркерная доска, исчерченная стрелочками, связывающими имя Лололошки, Джона Харриса и предположительное время смерти убитого. Дилан потер воспаленные глаза и сделал глоток остывшего, горького кофе. Он не верил Джону. Ни единому его слову. Версия с такси и любовницей рассыпалась при первой же детальной проверке. Бывшая девушка Джона, с которой оперативники связались по предоставленным контактам, устроила по телефону настоящий скандал. Она подтвердила, что они расстались полгода назад из-за его измен, но заявила, что в ночь убийства Джон ей не звонил, не писал и уж тем более не появлялся у нее на пороге. Джон подставил её данные просто как дымовую завесу, рассчитывая, что полиция не станет копаться в грязном белье расставшейся пары. Джон Харрис лгал. Нагло, расчетливо, выигрывая время. Но Дилану не хватало главного — неопровержимой материальной улики. Чего-то, что намертво свяжет Джона с местом преступления и не позволит его дорогому адвокату развалить дело в суде. За этой улиткой Дилан отправился в подвальное помещение судебно-медицинской экспертизы, где царствовала Райя Прайм — лучший патологоанатом управления. В морге было прохладно, пахло формалином и стерильной чистотой. Райя, миниатюрная женщина с острым, как скальпель, взглядом и собранными в тугой узел темно-синими волосами, стояла у прозекторского стола, изучая под микроскопом предметные стекла. На ней был белый защитный халат и двойные перчатки. — полагаю ты здесь не чая попить. Здравствуй Дилан. — сказала девушка, не отрываясь от окуляров. Её голос звучал ровно, почти механически, как у робота. — Привет, Райя, — Дилан прислонился спиной к кафельной стене, скрестив руки на груди. — У меня нет времени. Подозреваемый дает ложные показания Мне нужна зацепка. Что у нас по причине смерти? Райя наконец оторвалась от микроскопа, поправила защитные очки и повернулась к детективу. Она вывела на большой экран макрофотографии головы погибшего. В области правого виска отчетливо виднелось рваное входное отверстие с характерным черным ожогом вокруг — «штанцмаркой». — Смерть наступила мгновенно от сквозного огнестрельного ранения в голову, — Райя указала ручкой на снимок. — Выстрел в упор. Оружие было прижато практически вплотную к коже виска, на это указывают частицы пороха, вбитые в эпидермис, и разрывы тканей от пороховых газов. Но самое интересное началось, когда я стала исследовать тело глубже. Она переключила слайд, показав шею Лололошки. На ней отчетливо выделялись багровые, прерывистые кровоподтеки. — Перед тем как выстрелить, убийца пытался его задушить, — Райя сузила глаза. — На шее следы борьбы. Нападавший зажал Лололошку сзади, локтем перекрывая дыхание, а второй рукой удерживая его. Но Ло отчаянно брыкался. Удушение не было доведено до конца — гортань цела. Похоже, в какой-то момент убийца понял, что теряет контроль над ситуацией, запаниковал... достал пистолет и нажал на курок. — Значит, сначала душил, а потом застрелил, — задумчиво протянул Дилан, анализируя картину— Это говорит о спонтанности. О том, что всё пошло не по плану. Что у тебя с микрочастицами? При таком близком контакте они должны были остаться. — И они остались, — Райя торжествующе улыбнулась, переключая слайд на спектральный анализ ткани. — Во время борьбы, когда убийца душил жертву сзади, воротник кофты лололошки плотно соприкасался с одеждой нападавшего. На молнии и швах я обнаружила микроволокна. Это ультратонкий органический хлопок премиум-класса с добавлением редкого полимера. Очень дорогая, дизайнерская вещь серо-оранжевого цвета. Дилан почувствовал, как внутри него сладко заныл охотничий азарт. Он мгновенно вспомнил серый дизайнерский кардиган Харриса с тонкими оранжевыми швами, в котором тот щеголял в офисе. — И еще кое-что, детектив. На одном из этих волокон я обнаружила микроскопический след... не кожи, нет. Это капля засохшего пота, застрявшая между ворсинками. Из-за трения волокно вырвалось из одежды убийцы вместе с выделениями его сальных желез. ДНК повреждена, но наши генетики уже работают над восстановлением профиля. Дай мне еще неделю, может быть, чуть больше. И у тебя будет не просто ключевая зацепка в этом деле. Дилан взял отчет из рук Райи. На его лице впервые за долгое время появилась холодная, торжествующая улыбка. — Спасибо, Райя. Ты превзошла саму себя. — Просто делаю свою работу, Дилан, — сухо ответила патологоанатом, уже возвращаясь к своему микроскопу. Взглянув на свою коллегу в последний раз, Дилан поспешил покинуть помещение морга. *** Частный дом доктора Линды располагался в элитном, тихом пригороде. Это было монументальное двухэтажное здание из стекла и светлого бетона, окруженное ухоженным минималистичным садом. Внутри не было и намека на мрачность. Напротив, Джон словно попал в стерильную галерею современного искусства. Огромные панорамные окна от пола до потолка пропускали потоки яркого, безжалостного дневного света, от которого у измученного бессонницей Джона мгновенно заныли глаза. Интерьер был выдержан в строгом минимализме: идеально белые стены, гладкий наливной пол, парящие стеклянные перегородки и мебель простых геометрических форм из светлого дерева и матового металла. Никаких лишних деталей, никаких пыльных книг или тикающих часов. Только абсолютный простор, свет и пугающая чистота. В этом безупречном, сияющем пространстве Джон чувствовал себя уродливым, грязным пятном. Его помятая одежда, серая кожа и лихорадочный взгляд никак не вписывались в этот триумф эстетики. Линда Вермут встретила его в просторной гостиной-кабинете. Она выглядела безупречно: элегантный светлый брючный костюм, гладко зачесанные назад темные волосы и легкие очки в тонкой титановой оправе. На ее лице играла вежливая, спокойная улыбка. Она жестом пригласила его на лаконичное, но невероятно удобное белое кресло, а сама устроилась напротив, держа в руках тонкий планшет. — Здравствуйте, Джон, — ее голос, мягкий и чистый, казалось, слегка отражался от высоких потолков. — Проходите, устраивайтесь поудобнее. Расскажите, что привело вас ко мне? С чего всё началось? Джон опустился в кресло, чувствуя себя так, словно его положили под хирургический микроскоп. В этом светлом доме негде было спрятаться — лучи солнца высвечивали каждую его дрожащую ресницу и лопнувший капилляр. — Бессонница, доктор, — тихо начал Джон, упираясь локтями в колени и глядя на идеально белый пол. — Я не сплю уже четыре дня. Мой разум истощен, но я панически боюсь засыпать. Каждая попытка провалиться в сон оборачивается кошмаром. — Вы боитесь того, что происходит в вашей голове, когда вы теряете контроль? — Линда мягко сделала стилусом короткую пометку на экране планшета. — Да, — Джон судорожно сглотнул. — Это реалистичные, почти осязаемые сны. Смерть забрала моего друга, Лололошку, чуть больше недели назад. Мы... мы очень сильно поссорились перед его гибелью. Я наговорил ему ужасных вещей, повел себя как эгоистичная тварь. И теперь он приходит ко мне во сне. В темном подвале... Он пытает меня. Ломает суставы, режет ножом. Я чувствую физическую боль так отчетливо, будто это происходит наяву. Я просыпаюсь от того, что умираю там. Линда внимательно выслушала его, не перебивая. Ее лицо оставалось спокойным, но за стеклами очков скрывался острый, анализирующий взгляд. Она положила планшет на колени и слегка подалась вперед. В этой стерильной чистоте ее фигура казалась воплощением абсолютного разума. — Джон, — тихо произнесла доктор Вермут. — Вы описываете невероятный уровень садизма, который ваш друг проявляет к вам в этих видениях. Но сны — это зеркало нашей собственной психики. Тот Лололошка, который режет вас ножом — это не он. Это ваше собственное подсознание, которое взяло его образ, чтобы наказать вас. — И что это значит? — Это значит, что тяжесть пыток во сне равна тяжести вины, которую вы носите в себе, — Линда посмотрела на него в упор, и этот взгляд был таким же безжалостным и проницательным, как свет, заливающий ее гостиную. — Обычная ссора, Джон, пусть даже самая жестокая, не заставит ваш мозг ломать вам кости. Ваша психика считает, что вы совершили против Лололошки нечто непоправимое. Что-то, за что вы заслуживаете самого страшного суда. По спине Джона пробежал ледяной пот. В этом белоснежном, залитом солнцем доме ему вдруг стало невыносимо холодно. Ему казалось, что Линда Вермут сейчас спокойно, без лишних эмоций, препарирует его ложь. — Я... я просто чувствую вину, — выдавил он, сильнее сжимая пальцами край минималистичного кресла. — Разве этого мало? — Для такой соматической боли — мало, — ровно ответила Линда. — Пока вы не будете честны со мной, Джон, я не смогу вам помочь. Вы пришли сюда, чтобы очистить разум. Но вы пытаетесь скрыть от меня — и от себя — самое главное. Скажите... что на самом деле произошло между вами и Лололошкой в ту ночь? Джон почувствовал, как у него пересохло в горле. Его взгляд заметался по стеклянной поверхности журнального столика, на которой отражались яркие блики полуденного солнца. Этот свет безжалостно обнажал его состояние: дрожащие пальцы, влажный от холодного пота лоб, судорожное дыхание. Ему казалось, что если он сейчас сделает неверное движение, эта идеальная стеклянная комната просто разлетится на осколки. — Что произошло?.. — тихо, словно пробуя слово на вкус, переспросил Джон. Его голос надломился. — Я же сказал вам. Мы поссорились. — Вы лжете, Джон, — мягко, почти с сожалением перебила его Линда. Она не шевельнулась, её поза оставалась расслабленной и грациозной, но глаза за стеклами очков смотрели с пугающей, рентгеновской точностью. — Вы лжете не мне — вы пытаетесь обмануть собственный разум, который уже отказывается принимать эту ложь. Обычная ссора, даже закончившаяся трагедией, оставляет после себя скорбь, тоску, возможно — депрессию. Но не физическую, соматическую боль. Ваше тело во сне помнит хруст костей. Ваша кожа помнит холод стали. Психика не способна смоделировать такие детальные физические страдания из-за нескольких брошенных в гневе слов. Она слегка наклонила голову, и луч солнца скользнул по её безупречной прическе. — Вы чувствуете себя палачом, Джон. И поскольку в реальном мире вы, судя по всему, избежали наказания, ваша совесть создала этот подвал, чтобы вершить правосудие самостоятельно. Тот Лололошка, который режет вас ножом — это ваш внутренний судья. Расскажите мне правду. Что вы сделали? Вы оставили его в опасности? Вы не помогли ему, когда могли? Джон судорожно вздохнул. В его голове зашумело. Границы реальности снова начали опасно истончаться. На мгновение ему показалось, что идеально белый наливной пол под его ногами начинает темнеть, покрываясь грязной, влажной патиной подвального бетона. Ему почудился слабый, едва уловимый запах сырости и ржавчины. — «Соберись. Держи себя в руках. Она не знает. Она ничего не может знать», — лихорадочно застучало в висках. Он понял, что если продолжит упрямо твердить про обычную ссору, доктор Вермут просто откажется с ним работать, признав его сопротивление непреодолимым. Нужно было дать ей конструктор. Красивую, тяжелую, психологическую конструкцию, которая объяснила бы весь этот ад, но оставила бы его руки чистыми перед законом. Джон медленно опустил лицо в ладони, изображая глубокое, сокрушительное раскаяние. Его плечи мелко задрожали — на этот раз ему даже не пришлось притворяться, истощение делало свое дело. — Ладно... — глухо заговорил он сквозь пальцы. — Ладно. Вы правы. Я... я трус, доктор Вермут. Самый жалкий, эгоистичный трус на свете. Он резко поднял голову, глядя на неё воспаленными, полными отчаяния глазами. — В ту ночь Лололошка связался с очень плохими людьми. Я знал это. Я видел, как за ним следили, я знал, что ему угрожает смертельная опасность. Но мы поссорились из-за какой-то глупости, из-за моей гордости... И когда он уходил, когда он буквально просил меня остаться, помочь ему разобраться со всем этим... я просто развернулся и ушел. Я заперся в своей квартире, выключил телефон и пил, пока не отключился. Я знал, что его могут убить. Я понимал это в ту самую секунду, когда закрывал за ним дверь! И я ничего не сделал. Я позволил этому случиться, понимаете? Я фактически нажал на курок его руками, просто проявив свое равнодушие! Джон замолчал, тяжело и прерывисто дыша. Его грудь высоко вздымалась. Это была гениальная полуправда. Она объясняла всё: и его ложь на допросах, и чудовищное ПТСР, и то, почему Ло в его снах забирает у него жизнь. Он как бы говорил: «Я не убивал его физически, но я убил его своим бездействием». Линда Вермут молча смотрела на него. В её кабинете снова воцарилась звенящая тишина. Она медленно перевела взгляд на свой планшет, затем снова на Джона. Её лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз проскользнула едва заметная тень сомнения. Она видела перед собой сломленного, истощенного человека. Но её профессиональный опыт нашептывал ей, что этот пациент — прирожденный манипулятор, способный выстроить идеальную защиту даже на краю ментальной бездны. — Это очень тяжелое признание, Джон, — медленно произнесла Линда, и её голос прозвучал тише обычного. — И я ценю вашу смелость. Но ответьте мне на один вопрос. Если вы вините себя лишь в равнодушии... почему в вашем подвале Лололошка заставляет вас страдать именно физически? Этот вопрос Линды ударил Джона под дых. На мгновение ему показалось, что воздух в белоснежной гостиной полностью выкачали, оставив его задыхаться в вакууме. В голове бешено закрутились шестеренки, со скрежетом цепляясь за остатки самообладания. Измученный бессонницей мозг сыграл с ним злую шутку — Джон сам выдал ей деталь из своего ночного кошмара, деталь, которая в реальности тянула на соучастие или сокрытие. Линда не сводила с него глаз. Её спокойное, безупречное лицо выражало лишь профессиональное терпение. В её стерильном светлом доме ложь Джона пахла гнилью, и Линда этот запах явно почувствовала. Джон судорожно сжал челюсти так, что зубы заскрипели. Нужно было отвечать. Секундная пауза уже затянулась, превращаясь в молчаливое признание. — Я... — Джон сглотнул, его голос прозвучал на удивление глухо. Он заставил себя разжать пальцы, впившиеся в подлокотники белого кресла, и медленно выпрямился, пытаясь вернуть лицу маску усталого раскаяния. — Я имел в виду буквально, доктор Вермут. — Буквально? — Линда слегка приподняла одну бровь, её стилус завис над экраном планшета. — Да, — Джон закивал, чувствуя, как ложь сама собой выстраивается в спасительную логическую цепочку. — Когда Лололошка исчез... когда его нашли... я испугался. Безумно испугался. Я знал, что мы поссорились, знал, что полиция придет ко мне. И я... я удалил всю нашу переписку. Всё до единого сообщения. Я стер историю звонков. Я выбросил подарок, который он мне когда-то сделал. Я буквально стирал любые следы нашего общения из своей жизни, чтобы меня не приплели к этому делу. Мои руки... я чувствовал себя так, словно они пропитаны его кровью. Я уничтожал доказательства нашей дружбы, пока его искали. Вот почему Ло в моих снах ломает мне пальцы. Он наказывает меня за то, что этими руками я предал его, стирая все воспоминания о нем из своей жизни. Он замолчал, глядя на неё снизу вверх, затаив дыхание. Это было идеальное пояснение. Оно укладывалось в его образ «паршивого парня», который трусливо заметает следы мелких грехов, но не делает его убийцей. Линда Вермут медленно опустила планшет на колени. Она долго, невыносимо долго всматривалась в его лицо, словно пыталась прочесть то, что было написано между строк. Солнечный свет, падающий из панорамного окна, ярко освещал каждую пору на коже Джона, каждую капельку пота на его виске. — Вы очень быстро находите ответы, Джон, — тихо, почти шепотом произнесла она. — Ваша ментальная защита работает на запредельных скоростях. Даже при таком истощении ваш мозг мгновенно выстраивает баррикады. — Вы мне не верите? — в голосе Джона проскользнула настоящая, не поддельная горечь. Он действительно был на грани. — Я верю, что вы испытываете колоссальные страдания, — Линда мягко поднялась со своего кресла. Её светлый силуэт на фоне залитого солнцем окна казался почти призрачным. — Но я также вижу, что вы боретесь со мной так, словно я — ваш обвинитель, а не врач. Вы защищаете какую-то тайну, Джон. И эта тайна — это то самое ядро, которое питает Лололошку в ваших кошмарах. Пока вы не впустите свет в этот угол своего разума, он будет продолжать приходить за вами. Каждую ночь. С пистолетом или ножем... с чем угодно. Потому что вы сами даете ему это оружие. Она подошла к стеклянному столику и налила в прозрачный стакан чистой воды из графина. — На сегодня наше время вышло, — Линда протянула ему стакан. — Выпейте. И подумайте над моими словами. В следующий раз мы попробуем зайти глубже. Если, конечно, вы будете к этому готовы. Джон принял стакан дрожащей рукой. Вода была ледяной, и этот холод на мгновение вернул его в реальность. Он сделал несколько жадных глотков, чувствуя, как внутри всё сжимается. «Глубже? — подумал он с тихим ужасом, поднимаясь с кресла. — Куда еще глубже? Если мы зайдем глубже, я просто сам надену на себя наручники». Прежде чем Джон подошел к двери, Линда мягко остановила его. Она вернулась к своему минималистичному рабочему столу, достала специальный бланк и быстро вывела на нем название препарата аккуратным, размашистым почерком. — Подождите, Джон. Одной разговорной терапией мы сейчас не обойдемся, — она протянула ему рецепт. — Ваша нервная система истощена до предела. Мозг буквально плавится. Я выписываю вам сильный атипичный нейролептик с выраженным седативным эффектом. Он принудительно заблокирует избыточную активность дофамина, уберет панику и буквально заставит ваш мозг отключиться. Джон взял бумажку, вчитываясь в латинские буквы: «Кветиапин». — Принимать строго по схеме, — Линда посмотрела на него предельно серьезно. — Полторы таблетки перед сном. Никакого алкоголя. И будьте готовы к побочным эффектам. Препарат тяжелый, особенно для неадаптированного организма. У вас может возникнуть сильная заторможенность, «синдром беспокойных ног», сухость во рту и, что самое неприятное — деперсонализация. Границы реальности могут временно размыться еще сильнее, пока мозг привыкает. Но это цена за то, чтобы вы наконец поспали. Джон кивнул, спрятал рецепт в карман куртки и почти бегом покинул её дом. Ему было плевать на побочные эффекты. Единственное, чего он хотел — это спасительное, пусть и химическое, забытье. В тот же вечер он купил нужные таблетки. Дома, дрожащими руками набрав стакан воды, он выдавил из блистера полторы маленькие желтые таблетки и проглотил их, даже не разжевывая. Эффект наступил быстро, но он не был похож на мягкое засыпание. Это было похоже на то, как обухом бьют по голове. Через тридцать минут комната Джона поплыла. Ноги налились свинцом, а язык во рту разбух, превратившись в бесполезный кусок мяса. Джон едва успел доползти до кровати и рухнул на нее, мгновенно провалившись в глухую, тяжелую темноту. *** Он вновь очнулся сидя на холодном бетоне. Но в этот раз интерьер подвала изменился: прямо посреди грязного пола стояло одинокое, безупречно белое минималистичное кресло — точно такое же, как в светлой гостиной Линды Вермут. В этом кресле, закинув ногу на ногу, непринужденно сидел Лололошка. В его руках был тонкий стеклянный стакан с ледяной водой. Он слегка покачивал его, заставляя кубики льда тихо биться о стенки. — Красивый дом у доктора Вермут, правда? — мягко спросил Ло, не оборачиваясь. Его голос, тихий и чистый, эхом разнесся под низкими сводами подвала. — Так много света. Столько белого цвета... Наверное, там очень легко дышится. Не то что здесь. Джон замер, чувствуя, как его внутренности сковывает ледяной ужас. Его худший страх оправдался: всё, что он говорил дома у Линды, его подсознание мгновенно притащило сюда, в этот ад. — Ло... — хрипло выдохнул Джон, пятясь назад, пока не уперся спиной в холодный стеллаж. — Откуда ты... — Откуда я знаю? — Лололошка повернул к нему голову и мягко улыбнулся. За его темными очками невозможно было разглядеть глаз, но Джон чувствовал этот безжалостный, препарирующий взгляд. — Джон, глупенький. Ты ведь сам всё ей рассказал. «Я трус, доктор Вермут... Я стер все наши переписки... Выбросил все подарки…». Ло тихо рассмеялся. Он поднялся с белого кресла, и оно мгновенно растворилось в темноте, оставив их один на один на грязном бетоне. — Ты действительно думал, что сможешь купить себе прощение за пару таблеток и красивую ложь? — Ло медленно пошел к нему. — Придумал такую удобную историю. «Я просто не помог ему, я просто испугался». Ты пытаешься договориться со своей совестью, Джон. Но со мной договориться нельзя. Я — это то, что ты сам породил. И никакая Линда Вермут не сотрет меня из твоей головы. Лололошка остановился в трех шагах от Джона. Из кармана своей кофты он медленно достал кухонный нож с потемневшей деревянной рукоятью. Джон невольно зажмурился, ожидая, что сейчас сталь снова начнет погружаться в его грудь, принося парализующий холод. Но Ло не двинулся с места. Вместо этого он перехватил нож за лезвие и небрежным, скользящим движением бросил его на пол. Металл с сухим, резким звоном ударился о бетон и заскользил вперед, остановившись прямо у коленей Джона. Рукоять легла идеально под его дрожащие пальцы. — Ты сказал доктору, что твои руки грязные, потому что ты стирал воспоминания обо мне, — тихо произнес Лололошка, глядя на него сверху вниз. — Ты сказал, что я наказываю тебя за это. Что ж... давай проверим, насколько ты искренен в своем раскаянии. Ло указал пальцем на нож. — Сделай это сам, Джон. Докажи, что тебе действительно жаль. Искупи свою вину. Возьми нож и очисти свои руки. Искалечь те самые пальцы, которыми ты пытался стереть меня из своей жизни. Отрежь то, что считает грязным твоя собственная психика. Давай же. Джон в ужасе уставился на тусклое лезвие, лежащее перед ним. Нож казался ему живым, пульсирующим сосредоточением всей его вины. Разум Джона оказался заперт в чудовищной ловушке: его собственное подсознание требовало от него физического доказательства раскаяния. Он понимал, что если он прикоснется к рукояти, если сделает то, чего требует Ло — он разрушит себя изнутри. Но не сделать этого — значило признать, что его кошмар никогда не закончится. — Ну же, Джон, — ласково поторопил его Лололошка, делая шаг назад и растворяясь в темноте. — Докажи, что ты не трус. Исправь это. Джон протянул дрожащую руку к ножу, его пальцы коснулись холодного дерева рукояти, в ушах звенел оглушительный, нарастающий гул, стирающий любые мысли... Он задрожал. Смирение, которое он почувствовал накануне, разбилось вдребезги о первобытный ужас перед физической болью. Но тут же пришло и осознание: если он не умрет здесь, этот подвал никогда его не отпустит. Сон под действием сильного лекарства запер его в этой комнате намертво. Выход был только один. Через смерть. Дрожащие, непослушные пальцы Джона сомкнулись на холодной деревянной рукояти кухонного ножа. Металл отозвался привычным, металическим холодом. Джон поднял руку. Посмотрел на левую ладонь. С диким, животным хрипом Джон прижал зазубренное лезвие к основанию своего указательного пальца. Он зажмурился и с силой рванул нож на себя. Сухая, резкая боль прошила руку до самого плеча. Раздался мерзкий хруст разрезаемого сухожилия. Джон закричал, но из его рта, забитого застывшим свинцом, вырвался лишь задушенный, сиплый вой. Из глубокой раны на бетон брызнула темная, почти черная кровь. Но он не проснулся. Он всё еще был здесь. Палец безвольно повис на лоскуте кожи, но этого было мало. Смерть не наступала. — Это только начало, Джон, — прошептал невидимый Ло из темноты. — Твоя трусость ушла гораздо глубже, чем фаланги твоих пальцев. Джон зарыдал. Физическая боль мешалась с психологической — его движения были медленными, ломаными, словно у марионетки. Он понял, что калечить себя по частям — это бесконечный, садистский круг. Он не выдержит этого. Нужно было закончить всё одним ударом. Джон перехватил нож обеими руками, повернув лезвие острием к собственной груди — прямо туда, куда Ло вонзал его в прошлый раз. Туда, где под ребрами отчаянно и быстро колотилось его испуганное сердце. — Прости... прости меня... — мысленно взмолился Джон, обращаясь то ли к мертвецу, то ли к самому себе. Он зажмурился, стиснул зубы и с силой вогнал сталь глубоко в свою грудную клетку. Боль была такой силы, что мир вокруг мгновенно вспыхнул ослепительно белым светом, стирая все вокруг. Джон почувствовал, как лезвие с сухим скрежетом прошло между ребер, вспарывая легкое. В рот хлынул соленый, горячий металлический привкус. Его легкие в мгновение наполнились кровью, лишая возможности сделать вдох. Затем пришел холод. Знакомый, парализующий, абсолютный холод, который медленно, но верно сковал его бьющееся сердце. Сознание Джона начало плавно затухать, проваливаясь в спасительную, беззвучную бездну вечной темноты. Сердце сделало последний, ленивый толчок и остановилось. Он умер. *** В следующую секунду реальность с размаху ударила его по лицу. Джон резко подорвался на кровати, издав глухой, надрывный хрип. Его легкие судорожно, со свистом втянули прохладный воздух спальни. Он закашлялся, хватаясь руками за горло и за грудь — фантомное ощущение вошедшего под ребра ножа было настолько сильным, что он несколько секунд испуганно ощупывал свою футболку, ища дыру от лезвия и липкую кровь. Но пальцы наткнулись лишь на мокрую от пота ткань. Он был цел. Джон медленно опустился обратно на подушку, его колотило в крупной, неуправляемой дрожи. Препарат Линды по-прежнему держал его тело в вязких тисках — ноги сводило противной мышечной судорогой, во рту стояла невыносимая сухость, а мысли ворочались медленно и тяжело, как мокрый песок. Он лежал в пустой, залитой серым утренним светом квартире. Абсолютно один. Джон повернул голову к окну, за которым шумел просыпающийся город. В его воспаленном, отравленном химией мозгу кристаллизовалась одна простая и страшная истина: его собственное подсознание теперь требовало от него саморазрушения. И чтобы выжить в следующую ночь, ему снова придется убить себя во сне. Ло не отпустит его. Кошмар только начал свою настоящую, самую изощренную игру. *** Прошло около двух недель после чего его жизнь превратилась в замкнутый механический цикл, похожий на адскую карусель. Днем он кое-как волочил ноги на работе, ловя на себе испуганные взгляды коллег, затем ехал в загородный дом Линды Вермут, где продолжал повязывать петлю своей искусно выдуманной лжи у себя на шее, а вишенкой на торте стало ежедневные, тяжелые дозы нейролептиков. Ночью же, без всяких исключений, его ждал лололошка. Спасительный «выход» из кошмара через смерть во сне перестал быть спасением — он превратился в изнурительную, страшную рутину. Каждый раз, когда Лололошка бросал ему нож, Джон, уже не тратя времени на мольбы, хладнокровно вонзал сталь себе в грудь или перерезал горло, просто чтобы проснуться. Он убивал себя во сне так обыденно, словно выключал надоедливый будильник. Но плата за эти принудительные возвращения оказалась непомерно высокой. Психика Джона не выдержала одновременного удара химией и регулярного переживания собственной кончины. На третью неделю побочные эффекты нейролептиков развернулись в полную силу, и у него проявилась тяжелейшая деперсонализация. Сначала это были мелочи. Джон перестал чувствовать вкус еды — всё казалось безвкусным картоном или вязкой ватой. Затем исчезли тактильные ощущения. Он мог держать в руке горячую кружку кофе и понимать, что она горячая, только потому, что его кожа начинала краснеть, но сам температурный сигнал до мозга не доходил. А потом реальность окончательно потеряла свой первозданный смысл. Мир вокруг Джона превратился в плоскую двухмерную картинку, дешевую декорацию, за которой ничего не стояло. Он ходил по улицам, смотрел на проезжающие машины, на спешащих людей, но чувствовал себя так, словно смотрит скучный фильм на старом, запыленном экране. Всё происходящее казалось ненастоящим, искусственным, бутафорским. Но страшнее всего оказалось отчуждение от собственного тела. Джон часами сидел на диване в своей пустой квартире, тупо уставившись на собственные ладони. Они казались ему чужими. Будто кто-то отрезал его настоящие руки и прикрепил вместо них резиновые муляжи. Он шевелил пальцами, но не чувствовал этого движения изнутри — он просто видел, как чужие пальцы сгибаются и разгибаются по его мысленной команде. Когда он говорил, его собственный голос казался ему чужим. Звук будто исходил не из его гортани, а транслировался через неисправный динамик, установленный где-то в углу комнаты. — «Кто я? — этот вопрос, медленный и вязкий, постоянно крутился в его отравленном химией мозгу. — Я Джон? Или я просто наблюдатель, запертый внутри этого бледного, медленно умирающего тела?» На очередном сеансе в светлом, стерильном доме Линды Вермут это состояние достигло пика. Джон сидел в глубоком белом кресле, но ему казалось, что он парит где-то под потолком, безучастно наблюдая за тем, как истощенный парень с его лицом пытается общаться с женщиной-врачом. Линда Вермут смотрела на него с нарастающей тревогой. Джон больше не был тем блестящим, пусть и измученным манипулятором, который мгновенно находил ответы на любые каверзные вопросы. Теперь он реагировал с задержкой в несколько секунд, его взгляд был расфокусирован и направлен куда-то сквозь нее, а речь стала тихой, монотонной и прерывистой. — Джон, вы меня слышите? — Линда мягко помахала рукой перед его лицом. — Вы словно не здесь. Джон медленно перевел на нее глаза. Ему потребовалось усилие, чтобы понять смысл её слов. В его восприятии лицо Линды на мгновение зарябило, как помехи на телевизоре, и сквозь её черты проступило бледное, спокойное лицо Лололошки. Джон даже не вздрогнул. Деперсонализация лишила его способности пугаться — осталась только бездонная, ледяная апатия. — Да... я слышу, — его голос прозвучал безжизненно. — Я просто... очень далеко, доктор Вермут. Мне кажется, я забыл, как это — быть живым. — Это действие препарата, Джон. Кветиапин в вашей дозировке может вызывать сильное чувство отчуждения от себя, — Линда быстро записывала что-то в планшет. Её профессиональная интуиция кричала о том, что пациент находится на грани полного ментального распада. — Но это временно. Мозг так защищается от травмы. Расскажите, кошмары прекратились? Джон выдавил из себя слабую, пугающую улыбку. — Нет. Не прекратились. Но теперь я знаю, что нужно делать. Я просто убиваю себя. Каждый раз. Это быстро. Нож в грудь — и я снова у себя в комнате. Очень практично, правда? Линда Вермут замерла. Её стилус замер над экраном. Она медленно подняла голову и посмотрела на Джона с ужасом, который она впервые не смогла скрыть за маской профессионализма. Пациент говорил о самоубийстве — пусть и во сне — с такой жуткой, будничной легкостью, будто обсуждал покупку продуктов. Граница между его снами и его бодрствованием истончилась до предела. Джон Харрис медленно, шаг за шагом, стирал сам себя из реальности. Линда вернулась к столу, её лицо было предельно серьезным. Она поняла, что совершила тактическую ошибку, назначив столь сильный нейролептик человеку с таким глубоким, неосознанным чувством вины. — Мы немедленно прекращаем прием кветиапина, — жестко произнесла она, взяв на столе рецептурный бланк и делая новые пометки. — сегодня. Никаких «полторы таблетки». Препарат дал обратный, парадоксальный эффект. Вместо того чтобы снизить тревогу, он заблокировал ваши когнитивные функции и спровоцировал острую деперсонализацию. Ваш мозг защищается от лекарства, заставляя вас переживать суицид во сне. Это смертельно опасно. — Но если я не буду пить таблетки... я снова не смогу спать, — тихо, с детским испугом в голосе отозвался Джон. Ему казалось, что у него забирают единственный щит. — Вы будете спать, но под другим препаратом. Я выпишу вам мягкий транквилизатор короткого действия, просто чтобы снять физический спазм. Идите домой и постарайтесь отдохнуть. Мы встретимся через два дня. Она отпустила его, надеясь, что отмена тяжелой химии вернет его разуму хотя бы относительную стабильность. Но для Джона это решение запоздало. Мозг, отравленный неделями недосыпа и ударными дозами нейролептиков, уже запустил необратимый процесс распада. Джон вышел на улицу. Окружающий мир окончательно потерял всякие краски. Солнечный свет казался искусственным, как свет прожекторов на съемочной площадке. Прохожие мимо люди выглядели плоскими картонными фигурами, двигающимися по заданной траектории. Джон добрался до своей квартиры на автопилоте, чувствуя себя бесплотным призраком, который случайно занял чужое тело. Он зашел в гостиную, даже не разуваясь, и тяжело опустился на диван. В ушах стоял странный, глухой гул, сквозь который пробивалась мертвая тишина квартиры. Он поднял руку перед лицом. Пальцы казались сделанными из серого воска. Он пошевелил ими — никакого отклика внутри, только визуальное скольжение. — Ну привет, Джон. Тихий, спокойный голос заставил его медленно повернуть голову. На кухонном стуле, прямо напротив дивана, сидел Лололошка. На нем не было следов крови, на его шее не виднелось багровых пятен. Он выглядел абсолютно здоровым, теплым и настоящим. На его губах играла та самая мягкая, чуть наивная улыбка, которую Джон видел сотни раз при жизни. Джон не вскрикнул. Его измученная психика просто не смогла выдать реакцию страха. Ему показалось это логичным. — Ты пришел, — безжизненно произнес Джон. Собственный голос прозвучал так, словно его транслировали из глубокого колодца. — Конечно пришел, — Ло поднялся со стула и сделал несколько шагов к дивану. Его шаги были абсолютно беззвучными. — Ты ведь так устал бороться, Джон. Посмотри на себя. Разве этот мир вокруг тебя настоящий? Разве эти стены реальны? Джон обвел взглядом комнату. Мебель казалась нарисованной на дешевом холсте, а воздух — вязким, как прозрачный клей. — Нет, — прошептал Джон. — Всё какое-то... чужое. Фальшивое. — Потому что это и есть фальшивка, — Лололошка мягко наклонился к нему. — Всё это время, Джон... твоя работа, твой офис, эта квартира, сессии у Линды Вермут — это был просто твой затянувшийся сон. Тяжелый, вязкий кошмар, который твой мозг придумал, чтобы спрятаться от правды. На самом деле ты никогда не просыпался. Вот почему мир вокруг казался двухмерной декорацией. Он просто застрял внутри сна! Он просто все еще спит, и этот плоский серый мир — лишь иллюзия. — Мне нужно проснуться... — прошептал Джон. В его груди впервые за долгое время разлилось странное, почти блаженное чувство облегчения. Кошмар можно прекратить. — Да, — согласился Ло, протягивая ему руку. — Ты ведь прекрасно знаешь, как это делается. Ты делал это уже сотни раз. Один резкий толчок — и ты снова откроешь глаза в реальности. Дома. Джон медленно поднялся с дивана. Его ватные, непослушные ноги теперь двигались легко, ведомые одной-единственной, кристально чистой мыслью. Ему нужно проснуться. Нужно прекратить эту плоскую, невыносимую иллюзию. Он подошел к кухонному столу откуда позаимствовал кухонный нож. Нож в руке Джона выглядел пугающе обыденным, и эта простота лишь подчёркивала сюрреалистичность происходящего. Пальцы Джона сжимали рукоять неестественно крепко, до белизны в суставах. Из-за побочек таблеток Джон почти не чувствовал веса оружия. Металл казался ему невесомым, словно сделанным из дешёвого пластика, а пальцы, обхватившие рукоять, воспринимались как чужие, резиновые детали, послушные лишь его мысленному приказу. Полоса холодного блика от лезвия медленно скользила по его бледной, покрытой испариной коже, очерчивая контуры дрожащей руки. Лололошка сделал шаг вперед. В этой плоской, застывшей реальности его движение казалось чем то единственным настоящим. Он плавно сократил расстояние между ними, почти невесомо, пока не оказался вплотную к Джону. Джон замер, не в силах пошевелиться. Вся его былая гордость окончательно растворились в липком тумане его собственных мыслей. Он просто смотрел на Ло — широко раскрытыми, воспаленными глазами, в которых застыло бесконечное, глухое отчаяние. Лололошка медленно поднял руки. Его ладони, чистые и мягкие, нежно легли на впалые, покрытые холодным потом щеки Джона. Это прикосновение было прохладным, но странно осязаемым. Ло слегка приподнял его голову, заставляя смотреть прямо на себя. На губах Лололошки появилась мягкая, нежная и пугающе искренняя улыбка. — Скоро мы с тобой встретимся, Джон, — тихо, почти шепотом произнес он. Его голос прозвучал удивительно тепло, лаская слух, но от этих слов у Джона внутри всё окончательно заледенело. Он почувствовал, как пальцы, сжимающие его бледные щеки опускаются на его ладони, по прежнему держащие нож. Его нежные руки медленно направляют кончик ножа к горлу Джона, намекая в последний раз, что нужно сделать. Острие ножа больно впивалась в глотку. Один удар — и все кончено. Осталось только сделать последний рывок… *** Дверь квартиры разлетелась с оглушительным треском. Тяжелый удар гидравлического тарана вырвал замок вместе с куском деревянной коробки. — Полиция! Всем оставаться на своих местах! Работает СОБР! — эхом разнеслись по коридору резкие, отрывистые выкрики штурмовой группы. Дилан влетел в квартиру следом за оперативниками, держа пистолет перед собой. В левой руке он сжимал заветную серую папку — ордер на арест Джона Харриса был подписан судьей всего пару часов назад после того, как Райя Прайм выдала финальные результаты ДНК-экспертизы. Капкан захлопнулся. Но внутри квартиры их никто не встретил. Не было ни криков, ни попыток бегства. Стояла мертвая, звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым топотом обуви бойцов. В воздухе висел странный, тяжелый запах — смесь казенных медикаментов, остывшего кофе и густого, сладковато-металлического аромата, от которого у Дилана мгновенно перехватило дыхание. Этот запах он слишком хорошо знал по визитам в морг к Райе. — Чисто! — донеслось из спальни. — Гостиная чиста! Дилан медленно пошел по коридору в сторону кухни, откуда сильнее всего тянуло медью. Его подошвы тихо скрипнули по светлому ламинату. Он заглянул за стеклянную перегородку и замер, медленно опуская пистолет. — Отбой штурма... — негромко произнес он в рацию, чувствуя, как внутри всё сжимается от странного, липкого холода. — Вызывайте скорую. И криминалистов. Срочно. Джон лежал в самом центре кухни, на боку, слегка подогнув колени, словно свернувшись в позу эмбриона. Под ним медленно расплывалась огромная, глянцевая лужа темной, уже начинающей густеть крови. Она затекла под кухонный гарнитур, окрасив идеально чистый пол в багровый цвет. В его глотке красовался кухонный нож с потемневшей деревянной рукоятью — безмолвный свидетель трагедии. Дилан быстро подошел и опустился на одно колено прямо у края кровавого пятна. Он прижал пальцы к сонной артерии Джона. Пульса не было. Детектив перевел взгляд на лицо подозреваемого. Глаза Джона были полуоткрыты, стеклянные зрачки безучастно смотрели куда-то сквозь потолок. Но на его лице не было ни следов борьбы, ни ужаса перед смертью. Губы Джона были слегка приоткрыты в бледной, едва заметной, почти умиротворенной улыбке. Он выглядел как человек, который после долгих, невыносимых пыток наконец-то обрел долгожданный покой. Дилан медленно поднялся, убирая пистолет в кобуру. Он посмотрел на серую папку с ордером в своей руке, а затем на тело у своих ног. Всё сошлось. Теперь Дилан понял, почему Джон так странно вел себя на допросах, почему он угасал на глазах. Харрис… Его собственный разум стал его судьей, присяжными и палачом. Измученный чувством вины, галлюцинациями и тяжелой химией, Джон просто потерял грань между кошмаром и реальностью. Он убил себя наяву, искренне веря, что это лишь очередной сон, от которого нужно проснуться. — Ты всё-таки ускользнул, Харрис... — тихо, почти беззвучно произнес Дилан, глядя на застывшую улыбку на лице покойного.