Как переспать с конкурентом и получить роль (или оральное искусство)

      Реабилитация напоминала попытку собрать разбитую вазу в полной темноте. Ты знаешь, где должны быть осколки, помнишь форму каждого из них, но пальцы постоянно натыкаются на острые края, и кровь капает на стол, и кажется, что проще выбросить всё к чёртовой матери и купить новую вазу.       Чонгук прошёл этот путь от начала до конца. Две титановые пластины и семь винтов скрепляли его лучевую кость теперь, и при смене погоды рука ныла тупой, глубинной болью, которая никуда не уходила, просто становилась привычной. Месяц в гипсе превратился в пытку: кожа чесалась так, что он готов был разодрать её ногтями, а спать приходилось на спине в одной позе, просыпаясь каждый час от онемения. Потом началась физиотерапия, и это оказалось ещё хуже. Хрупкая женщина с ледяными пальцами сгибала и разгибала его непослушный локоть, а он сидел и плакал. Не рыдал, не выл, просто слёзы текли сами собой, капали на больничный линолеум, и он ничего не мог с ними сделать. «У вас потрясающая воля», сказал врач через полгода, разглядывая рентгеновские снимки. «Честно говоря, я думал, что на восстановление уйдёт в два раза больше времени». «У меня нет времени», ответил Чонгук. «У меня фильм».       «Кровь на асфальте» стоял на паузе уже почти год. Страховщики рвали волосы, продюсеры пили успокоительное горстями, режиссёр Юн Хёну угрожал уйти в запой и написать мемуары о том, как один неконтролируемый толчок разрушил его шедевр. Но фильм ждал, потому что без Чонгука он терял смысл. Без той самой химии, которую все называли магией, а на деле она была просто двумя идиотами, неспособными держаться друг от друга на расстоянии.       Он вернулся на площадку спустя восемнадцать месяцев. Досняли оставшиеся сцены. Переписали часть боёв под его изменившуюся физическую форму: меньше акробатики, больше крупных планов, больше мрачной, давящей жестокости. Шрам на предплечье гримёры замазывали тональным кремом, но он всё равно проступал под софитами, как напоминание. Чонгук не просил его прятать. Ему казалось, что этот шрам — единственная честная вещь во всей его карьере.       Премьеру назначили через месяц после окончания постпродакшна. Трейлер взорвал интернет, собрав двадцать миллионов просмотров за первые сутки. Критики, увидевшие закрытый показ, писали восторженные рецензии, называли фильм «возвращением нуара» и «лучшей ролью Чон Чонгука». Всё шло идеально. Слишком идеально.       Чонгук стоял у окна своей новой квартиры и смотрел на вечерний Сеул. Огни Хангана отражались в воде, где-то вдалеке гудели машины, и весь этот город жил своей обычной жизнью, не подозревая, что в одной конкретной квартире человек пытается убедить себя в том, что всё хорошо.       Телефон завибрировал. «Чонгук-а, ты смотрел новости?» Голос Сохён был напряжён таким особым, звенящим напряжением, которое он слышал только в моменты настоящих катастроф. «Я перестал смотреть новости год назад. Там слишком много шума». «Тогда включи. Прямо сейчас. И приготовься».       Он вздохнул и взял пульт. Экран ожил, и с первой же секунды Чонгук понял, что никакая подготовка не помогла бы. Потому что с экрана на него смотрело лицо, которое он помнил совсем другим. Ким Тэхен. Но это не был тот Тэхен, который когда-то опустился перед ним на колени в гримёрке номер четыре, дерзкий и уверенный в своей победе. Это не был тот Тэхен, который плакал в больничной палате, сжимая его здоровую руку ледяными пальцами. Это была тень. Оболочка. Осунувшееся лицо с провалившимися щеками, нездоровый блеск в глазах, который не имел ничего общего с азартом, спутанные волосы, падающие на лицо грязными прядями. Двое полицейских тащили его к патрульной машине, а он вырывался с такой неестественной, животной силой, что одному из них пришлось применить захват. Тэхен что-то орал в камеру. Звук был плохой, слова сливались в бессвязный поток, но интонация была совершенно безумной.       Диктор за кадром говорил тем особым, смакующим тоном, который приберегают для самых грязных скандалов: «Очередной инцидент с участием актёра Кима Тэхена. На этот раз — пьяная драка в элитном клубе Каннама. Очевидцы сообщают, что актёр находился в крайне неадекватном состоянии, разбил несколько столов и напал на посетителя, который попытался снять его на мобильный телефон. Полиция задержала дебошира, однако после дачи показаний он был отпущен под подписку о невыезде. Это уже пятый публичный инцидент за последние полгода, и, по неподтверждённым слухам, агентство актёра рассматривает возможность расторжения контракта в одностороннем порядке».       Чонгук сжимал пульт, и пластик жалобно скрипел под его пальцами. «Пятый случай? Пятый, Сохён?» «Ты не следил. А я следила. Я думала, ты в курсе. Чонгук-а, за те полтора года, что ты лечился, он покатился по наклонной, и никто не смог его остановить. Сначала это были просто тусовки и мелкие скандалы в прессе: подрался в баре, нахамил журналисту, разбил чужую машину. Потом стало хуже. Алкоголь, драки, ночные клубы. Три месяца назад его задержали в Итэвоне с кокаином. Два грамма в кармане пиджака. Дело замяли, адвокаты постарались, но осадочек остался. А теперь уже никто не заминает. Агентство пыталось прикрыть его, но скандалов слишком много. Страховщики отказываются с ним работать. Спонсоры разрывают контракты.       В трубке повисла пауза. Чонгук смотрел на экран телевизора, где уже шёл другой сюжет, и видел только лицо Тэхена из новостей, его безумные глаза, его сжатые в крике губы. «Зачем ты мне это рассказываешь сейчас?» спросил он наконец, и собственный голос показался ему чужим. «Потому что премьера через месяц, Чонгук-а. Фильм уже смонтирован и готов к прокату. Трейлер собрал двадцать миллионов просмотров за сутки. Но ты бы почитал комментарии. "Зачем нам смотреть фильм с наркоманом в главной роли?" "Бойкотируем". "Позор корейского кинематографа". Продюсер в панике, режиссёр в бешенстве. Они требуют вырезать все сцены с Тэхеном из финальной версии и переснять их с другим актёром». «Что?!» Чонгук дёрнулся так, что боль прострелила левую руку от локтя до плеча. «Они не могут. Это его роль. Он главная звезда. Его персонаж — сердце всего фильма. Без него это будет просто ещё один глупый боевик с погонями». «Я знаю. Поэтому звоню тебе».       На том конце послышался тяжёлый вздох. «Продюсер Ким Минсок хочет с тобой встретиться. Завтра. Он считает, что ты единственный, кто может до него достучаться. Единственный человек во всей индустрии, которому Ким Тэхен когда-либо смотрел в глаза без своей фирменной маски». «Почему именно я?» «Ты серьёзно сейчас задаёшь этот вопрос? После всего, что было?» Сохён фыркнула, и в этом звуке смешались раздражение и усталость. «Чонгук-а, я твой менеджер уже пять лет. Я знаю про гримёрку номер четыре. Я знаю про ключ, который ты до сих пор хранишь в ящике стола. Я знаю про ту футболку, которую ты якобы выкинул, но на самом деле перепрятал под зимние свитера. Так что, умоляю, не делай вид, что Ким Тэхен для тебя просто коллега по площадке».       Чонгук застыл. Футболка действительно всё ещё лежала в нижнем ящике комода, аккуратно сложенная, нестираная, пахнущая тем самым одеколоном и чем-то ещё, чему он не мог подобрать названия. Он доставал её иногда по ночам и просто держал в руках, как какой-то безумный сталкер. «Ладно», сказал он. «Я встречусь с Минсоком. Назначь на завтра».

***

      Встреча состоялась в том же здании «Каннам Студиос», где полтора года назад проходили пробы на «Кровь на асфальте». Продюсер Ким Минсок выглядел так, будто постарел на десять лет за последние месяцы: мешки под глазами, дрожащие пальцы, мятый пиджак, в котором он, кажется, спал. Он вскочил при виде Чонгука и поклонился чуть ниже, чем требовал этикет. «Чонгук-сси, спасибо, что пришли. У нас катастрофа». «Я в курсе. Смотрел новости». «Вы же понимаете, что фильм под угрозой?» Минсок говорил быстро, проглатывая слова. «Месяц до премьеры, а наш главный антагонист разваливается на куски в прямом эфире. Страховщики грозят исками на миллиарды вон. Спонсоры отзывают контракты один за другим. Ещё один скандал, хотя бы один, и кинотеатры просто откажутся ставить нас в прокат. Никто не хочет связываться с фильмом, в котором играет наркоман».       Чонгук поморщился от этого слова, но промолчал. «Что вы хотите от меня?» спросил он, хотя уже знал ответ.       Минсок посмотрел на него взглядом загнанного зверя. «Вытащите его. Достаньте из той ямы, в которую он себя загнал. Я не знаю, что у вас там было, дружба, вражда, роман, мне плевать, честно. Но вы единственный, кого он слушал. На пробах, на съёмках, на всех читках, он всегда смотрел только на вас. Все это замечали. Если кто-то в этом мире и может достучаться до Ким Тэхена, то это вы. Больше некому». «А если я откажусь?»       Продюсер замолчал. Его лицо стало серым. «Тогда через неделю мы официально объявим о замене актёра. Будем переснимать. Это займёт ещё год минимум. Но вы же понимаете, что это значит для него? Его и так уже называют позором нации. Замена в уже готовом фильме станет последним гвоздём в крышку гроба. После такого не возвращаются. Никогда».       Чонгук сидел неподвижно. Перед глазами стояло лицо Тэхена из больничной палаты, его заплаканные глаза, его дрожащие губы, его шёпот: «Я не сломаюсь». Слова, которые оказались ложью. Или не ложью. Может быть, криком о помощи, который никто не услышал. Может быть, Тэхен действительно хотел не сломаться, но просто не знал как. «Дайте мне его адрес. И телефон его менеджера. И ключ, если у вас есть».       Ключ у него уже был. Свой собственный, который он хранил полтора года. Но пусть продюсер думает, что Чонгук только сейчас принимает решение.

***

      Ключ всё ещё подходил к замку. Это было первое, что удивило Чонгука. Он ожидал, что Тэхен сменил замок, забаррикадировался, отгородился от всего мира. Но ключ вошёл в скважину легко, повернулся с тихим щелчком, и дверь открылась.       Запах ударил его, как живое существо. Смесь перегара, сигаретного дыма, чего-то кислого и чего-то сладковатого, химического, что оседало на языке и вызывало тошноту. Чонгук закашлялся и шагнул внутрь, прикрывая нос рукавом.       Квартира, которую он помнил по фотографиям из интернета, должна была быть шикарной. Элитный комплекс в Йонсан-гу, панорамные окна с видом на Ханган, дизайнерский ремонт, мебель из Италии. Но сейчас это место напоминало декорации к фильму-катастрофе. Зеркала были разбиты, и осколки хрустели под подошвами ботинок, разбрасывая по полу радужные блики в свете, который пробивался сквозь задёрнутые шторы. Пустые бутылки валялись везде: виски, соджу, импортный джин в зелёном стекле, дешёвое пиво из супермаркета. Перевёрнутый журнальный столик. Разорванные журналы. На стене зияла дыра от удара кулаком, и на костяшках у того, кто её пробил, наверняка остались шрамы.       Шторы были задёрнуты, хотя на улице стоял ясный день. Солнце пыталось пробиться сквозь плотную ткань, но ему удавалось лишь несколько тонких полосок света, в которых танцевали пылинки.       Чонгук медленно прошёл в гостиную и остановился в дверях.       Тэхен лежал на полу.       Не на диване, хотя диван был в двух шагах. На грязном ковре с пятнами, происхождение которых Чонгук не хотел узнавать. Он лежал в позе эмбриона, обхватив колени руками, как ребёнок, который боится темноты. На нём были мятые джинсы, порванные на правом колене, и футболка в каких-то разводах. Волосы, спутанные в колтуны, разметались по ковру. Лицо было серым, щёки ввалились так, что скулы выступали острыми углами. На правой скуле красовалась свежая ссадина, и края её были воспалены. Пальцы, лежащие на ковре, мелко подрагивали. Даже во сне его тело не знало покоя.       Чонгук замер в дверях и стоял так целую минуту. Может быть, две. Может быть, пять. Время потеряло смысл, потому что всё, что он видел перед собой, было настолько страшным, настолько несовместимым с образом, который он хранил в памяти, что мозг отказывался это обрабатывать. В его воспоминаниях Тэхен был острым, опасным, красивым до боли, с вечной усмешкой на губах и искрами вызова в глазах. Этот человек на полу не имел с ним ничего общего. Это был кто-то другой. Сломанная кукла, которую выбросили за ненадобностью.       Он подошёл и опустился на пол. Осторожно, стараясь не шуметь, сел рядом, скрестив ноги, и протянул руку. Его пальцы скользнули под голову Тэхена, приподняли её и опустили к себе на колени. Тэхен не проснулся. Только дыхание изменилось: из хриплого, свистящего стало чуть более ровным, как будто тело узнало прикосновение раньше, чем сознание.       Чонгук начал гладить его по волосам. Спутанные пряди цеплялись за пальцы, но он не останавливался. Он водил ладонью медленно, повторяя одно и то же движение, как делают с больными детьми, когда те не могут уснуть от жара. В комнате было тихо, только где-то за стеной гудел лифт и на улице далеко-далеко выла сирена.       Сколько прошло времени, Чонгук не знал. Десять минут, двадцать, полчаса. Он просто сидел на грязном полу, гладил человека, которого когда-то поклялся ненавидеть, и чувствовал, как внутри что-то развязывается. Какой-то узел, затянутый полтора года назад.       Тэхен пошевелился. Его веки дрогнули и медленно, с видимым усилием, поднялись. Зрачки были мутными, расфокусированными, они блуждали по комнате, не в силах остановиться на чём-то одном. Наконец они наткнулись на лицо Чонгука и замерли. «Блять», прошептал Тэхен. Голос у него был сухой и хриплый, как будто он не разговаривал несколько дней. «Опять. Опять, да? Снова глюки».       Он попытался отвернуться, но движение вызвало гримасу боли. «Я не глюк», сказал Чонгук спокойно. Он продолжал гладить его по волосам, не убирая руку. «Глюки всегда так говорят. Это первое правило. Глюк всегда утверждает, что он не глюк». Тэхен издал звук, который, наверное, должен был быть смехом, но получился больше похожим на карканье вороны. «В прошлый раз ты сказал, что я могу летать. И я спрыгнул с балкона. Хорошо, что второй этаж. Подвернул лодыжку, но зато проверил: летать не умею. Полезный опыт».       У Чонгука внутри всё оборвалось. «Ты спрыгнул с балкона?» «Ага. И это был самый реалистичный глюк в моей жизни, между прочим. Ты ещё пел песню про уток. В костюме Железного человека. Это было очень странно даже по моим меркам».       Чонгук сглотнул ком в горле. «Я реален, Тэхен-а. Моя рука на твоих волосах реальна. Этот ковёр с пятнами реален. Бардак в твоей квартиpe реален. И вонь тоже, кстати, реальна. От тебя несёт как от пивной бочки, в которую вылили бутылку виски».       Тэхен моргнул. Медленно, как сова. Его взгляд понемногу фокусировался, и вместе с фокусом в глазах появлялось что-то, чего Чонгук не видел с того самого дня в больнице. Осознание. Узнавание. «Чонгук?» произнёс Тэхен, и в этом единственном слове было столько уязвимости, столько голой, незащищённой, почти детской надежды, что Чонгук почувствовал, как глаза защипало. «Да. Это я. Живой. Настоящий. Без костюма Железного человека и без песен про уток,но в следующий раз исправлюсь». «Ты пришёл?» прошептал Тэхен и попытался приподняться, но руки не держали, и он снова уронил голову на колени Чонгука. «Или я опять наглотался дряни и это просто ещё один бред? Скажи честно. Если это бред, можешь сказать. Я не обижусь. У меня было столько бреда за последний год, что я уже привык. Ты снился мне каждую ночь. Каждую, блять, ночь. Иногда ты кричал на меня. Иногда ты молчал. Один раз ты плакал, и это было хуже всего. Я просыпался и сразу тянулся за бутылкой, чтобы снова вырубиться и снова тебя увидеть. Даже если ты кричишь, это лучше, чем просыпаться в пустой квартире и понимать, что тебя здесь нет и никогда не будет».       Его голос дрожал, слова спотыкались друг о друга, и Чонгук понял, что Тэхен говорит правду. Не ту красивую правду, которую пишут в сценариях, а настоящую, грязную, стыдную, которую обычно прячут глубоко внутрь и никому не показывают. «Я пришёл. Я настоящий. И я никуда не уйду, пока ты мне не скажешь, что, блять, с тобой случилось».       Тэхен замолчал. Его пальцы, дрожащие и холодные, нащупали руку Чонгука и вцепились в неё с неожиданной силой. «Ты долго не приходил. Очень долго. Я ждал. Каждый день в больнице ждал. А потом понял, что ты не придёшь. Потому что я тебя сломал. Я сломал твою руку, сломал твою карьеру, сломал всё, что между нами было, если вообще что-то было. И ты ненавидишь меня. Правильно ненавидишь. Так и должно быть».       Чонгук сжал его пальцы в ответ. «Я не ненавижу тебя. Я никогда тебя не ненавидел, Тэхен. Это было бы проще. Ненавидеть просто. А то, что я чувствую, это совсем другое. Сложное. Тяжёлое. Неудобное, как камень в ботинке, который нельзя вытряхнуть». «Врёшь. Ты должен ненавидеть. Я ненавижу себя, так что ты точно должен. Логика».       Чонгук покачал головой. «Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя сейчас? Не на того Тэхена из новостей. Не на того, кто разбивал столики в клубах и орал на полицейских. А на того парня, который сидел со мной в два часа ночи на бутафорской крыше и говорил, что хочет запомниться. Который дрожал от холода после сцены под дождём и делал вид, что не дрожит. Который опустился на колени в гримёрке, думая, что это единственный способ заставить меня посмотреть на него всерьёз. Я вижу человека, который всю свою жизнь боялся быть недостаточно хорошим. И когда случилось то, что случилось на мосту, ты решил, что это доказательство. Что ты действительно чудовище. И начал наказывать себя. Сначала алкоголем. Потом наркотиками. Потом всем подряд, что попадалось под руку. Потому что наказывать себя легче, чем признать, что ты просто ошибся. Просто толкнул слишком сильно. Просто не рассчитал. Как тогда со стулом. Как с тем статистом. Ты не чудовище, Тэхен. Ты человек, который не умеет прощать себя».       В комнате повисла тишина, такая плотная, что её, казалось, можно потрогать рукой. Слышно было только их дыхание и далёкий шум города за окном.       А потом Тэхен сломался.       Это не было похоже на ту истерику, которую он устроил в больнице полтора года назад. Та была громкой, яростной, почти театральной, с криками и рыданиями в голос. Эта была тихой. Страшной. Тэхен не кричал. Он просто начал плакать, беззвучно, крупными слезами, которые катились по его грязным щекам и капали на джинсы Чонгука. Всхлипы были сухими и рваными, как будто внутри у него закончилась вся жидкость. «Я хотел умереть», прошептал он. «Не сразу. Сначала просто хотел перестать чувствовать. Алкоголь помогал. Потом перестал. Я пил каждый день, Чонгук. Каждый божий день с утра до ночи. Просыпался, тянулся за бутылкой, делал три глотка, чтобы остановить дрожь в руках, и шёл дальше. Но через месяц и этого стало мало. Тогда появился порошок».       Он замолчал и облизнул пересохшие губы. «Это начинается невинно. Ты на вечеринке, кто-то протягивает тебе маленький пакетик, говорит: "Попробуй, это просто расслабит, ничего страшного". И ты пробуешь. И в первый раз это действительно работает. Весь мир становится ярче, цвета насыщеннее, музыка громче, и на пару часов ты забываешь, что сломал человеку руку. Что разрушил единственное, что было в твоей жизни настоящего. Ты просто летишь. А потом действие заканчивается, и реальность обрушивается с такой силой, что ты готов на всё, лишь бы снова взлететь».       Он говорил, и голос его становился всё более глухим и монотонным, как будто он рассказывал не о себе, а о ком-то другом. «Через месяц ты уже не можешь без него. Не можешь выйти из дома, не втянув дорожку. Не можешь заснуть, не приняв ещё одну. Ты просыпаешься среди ночи в холодном поту, и руки трясутся так, что ты не можешь удержать стакан с водой, и тогда ты снова тянешься за пакетиком, потому что это единственный способ остановить дрожь. Ты врёшь всем. Ты врёшь менеджеру, что у тебя всё под контролем. Ты врёшь друзьям, что просто устал. Ты врёшь самому себе, что в любой момент можешь остановиться. Но ты не можешь. Ты уже не можешь. Ты продаёшь часы, которые тебе подарили за лучшую роль. Продаёшь машину. Занимаешь деньги у каких-то мутных типов в клубах. Ты перестаёшь быть собой и становишься просто оболочкой, функцией, единственная цель которой — найти следующую дозу. И однажды ты сидишь в разгромленной квартире, смотришь на свои руки и понимаешь, что это не твои руки. Это руки убийцы. Ты убил себя. Ты убил того Ким Тэхена, который хотел запомниться. Осталась только эта грязная оболочка на грязном полу».       Он замолчал, и последние слова повисли в воздухе, как дым.       Чонгук держал его. Ничего не говорил, просто держал. Его правая рука лежала на затылке Тэхена, левая, со шрамом, обнимала его за плечи. Он чувствовал, как чужое тело сотрясается от сухих рыданий, как пальцы Тэхена впиваются в его рубашку, как будто он боится, что Чонгук сейчас исчезнет.       Они просидели так долго. Очень долго. Солнце за окном начало клониться к закату, и в комнате стало темнеть, но никто не вставал, чтобы включить свет.       Наконец Тэхен затих. Его дыхание выровнялось, хватка ослабла. Он лежал на коленях Чонгука и смотрел в потолок пустыми, но уже не безумными глазами. «Всё», сказал Чонгук. «Хватит. Ты сломал мою руку. Это правда. Ты сломал себя. Тоже правда. Но я не дам тебе сломать нас обоих окончательно. Этого не будет. Ты слышишь меня?»       Тэхен молчал. «Ты поедешь в клинику. Сегодня. Сейчас. Я уже позвонил твоему менеджеру, он будет здесь через полчаса. Я выбрал клинику сам, лично прочитал все отзывы, поговорил с главврачом. Это дорогое место, но у тебя есть деньги. Ты пройдёшь полную детоксикацию. Потом реабилитацию. Потом терапию, долгую, месяцы, может, полгода. Но ты пройдёшь это. И вернёшься». «А если я не смогу?» прошептал Тэхен. «Сможешь». «Откуда ты знаешь? Ты не знаешь. Никто не знает. Я срывался трижды и каждый раз падал ещё ниже. Я не верю, что смогу».       Чонгук чуть отстранился и заглянул ему в глаза. Заставил посмотреть на себя. «Потому что я буду ждать. На выходе. Каждый день. Я буду ждать тебя, Ким Тэхен. И когда ты выйдешь оттуда, я встречу тебя у ворот. И мы вместе пойдём на эту чёртову премьеру. Ты и я. Прокурор и мафиози. Как должно было быть с самого начала».       Тэхен смотрел на него долгим взглядом, и впервые за весь разговор в его глазах промелькнуло что-то, отдалённо похожее на жизнь. «Ты серьёзно? Ты правда будешь ждать? Полгода?» «Я серьёзен, как сердечный приступ. Я ждал полтора года, чтобы прийти сюда. Подожду ещё полгода. Это не проблема».       Тэхен всхлипнул, но на этот раз в звуке было больше облегчения, чем боли. «Ты всегда был романтиком, хён». «Заткнись и вставай. Тебе нужно в душ. От тебя несёт на всю улицу».       Тэхен попытался улыбнуться, и получилось почти по-настоящему.

***

Полгода — это много. Полгода — это ничто.       Чонгук знал обе эти истины и никак не мог решить, какая из них правильнее.       Первые две недели после того, как Тэхен лёг в клинику, были самыми трудными. Он звонил Чонгуку каждый вечер, иногда по несколько раз, и его голос был то пьяным и агрессивным, то подавленным и умоляющим. «Забери меня отсюда! Ты не понимаешь, здесь как в тюрьме! Меня не выпускают даже в туалет без присмотра! Я не могу, Чонгук, я реально не могу, мне страшно, у меня ломка, меня трясёт, я хочу сдохнуть!» Чонгук слушал и говорил одно и то же: «Ты справишься. Ты сильнее, чем думаешь». «Это ты уже говорил!» орал Тэхен и бросал трубку. А на следующий вечер звонил снова, и они начинали по кругу.       К концу первого месяца звонки изменились. Тэхен говорил тише и медленнее, но в его голосе появилось что-то новое, что-то, чего Чонгук не слышал раньше. Осознанность. «Сегодня на групповой терапии я рассказал про тебя. Про нас. Про мост. Про всё. Там сидели люди, которые прошли через такое, что мне и не снилось. И я вдруг понял, что я не уникален. Что я не самое большое чудовище в мире. Что есть и другие, которые тоже ломали тех, кого любят, а потом пытались сломать себя. Это странное чувство, Чонгук. Непривычное. Как будто я не один». «Ты не один», ответил Чонгук. «Я тебе это полтора года назад говорил, если ты помнишь». «Я помню. Но тогда я не мог поверить. А сейчас, кажется, начинаю».       Через два месяца голос Тэхена стал совсем другим. Ровным, тихим, с лёгкой хрипотцой, которая осталась после долгих лет курения и уже никуда не денется. Он рассказывал про терапию, про дневник, который его заставили вести, про врача, который не вёлся на его актёрское обаяние, и это бесило его больше всего. «Понимаешь, я привык, что я могу сыграть всё что угодно. Могу убедить кого угодно в чём угодно. Я актёр, в конце концов. А этот мужик смотрит на меня и говорит: "Ким Тэхен-сси, вы сейчас играете. Перестаньте". И я перестаю. И становится страшно». «Почему страшно?» спросил Чонгук. «Потому что без игры я не знаю, кто я. Вся моя жизнь — это роли. Я играл дерзкого новичка, играл роковую звезду, играл наркомана-бунтаря. А когда заканчиваются роли, остаётся пустота. И эту пустоту я всегда заполнял либо работой, либо алкоголем, либо наркотиками. А теперь ничего этого нет. И я сижу и смотрю в эту пустоту и не знаю, что туда положить».       Чонгук задумался на секунду. «Может, не класть туда ничего. Может, пустота — это не плохо. Может, это просто пространство для чего-то нового». «Это тебе тоже терапевт сказал?» «Нет. Это я сам. У меня было полтора года реабилитации. Я много думал».       Через четыре месяца Тэхен вышел на дневной стационар. Он был бледным до синевы, похудевшим на восемь килограммов, с тёмными кругами под глазами, которые, казалось, уже никогда не исчезнут. Но взгляд был ясным. Таким ясным, каким Чонгук не видел его ни разу с момента их знакомства.       Он ждал на парковке у ворот клиники, прислонившись к машине. Стоял и нервно крутил ключи от зажигания, не зная, что сказать. «Эй, хён! Ты выглядишь как сталкер. Какого чёрта ты припарковался у самого входа?»       Чонгук обернулся. Тэхен стоял в трёх шагах, жмурясь от яркого солнца, и улыбался. Улыбка была слабой и неуверенной, как у человека, который забыл, как это делается, но пытается вспомнить. «Чтобы ты не сбежал», честно сказал Чонгук. «Куда мне бежать? Я на таблетках. Меня сейчас даже беременная черепаха обгонит».       Они стояли напротив друг друга, разделённые метром расстояния и целой жизнью, прожитой порознь. Тэхен потоптался на месте, потом шагнул вперёд и ткнулся лицом в плечо Чонгука. Не обнял. Просто спрятался, как делают дети, когда им страшно и нужно закрыть глаза, чтобы монстры исчезли. «Спасибо», глухо сказал он. «За то, что не сдался. За то, что пришёл тогда в квартиру. Я бы умер там. Может, не в тот день. Но через месяц. Через два. Я бы умер. Я уже не хотел жить». «Я знаю», ответил Чонгук, и его рука сама легла на затылок Тэхена, туда, где всегда. «Поэтому пришёл».

***

      Премьера «Крови на асфальте» стала самым громким событием года в корейской киноиндустрии, и не только потому, что фильм был хорош. За час до начала красной дорожки у кинотеатра Lotte Cinema World Tower собралась толпа размером с небольшой стадион. Фанаты, журналисты, блогеры, зеваки. Папарацци заняли лучшие точки за три часа до прибытия гостей, потому что ходили слухи. Самые разные слухи. Что Ким Тэхен в бегах. Что он покончил с собой. Что его вырезали из фильма и пересняли с другим актёром. Что он в тюрьме. Что он в Таиланде. Что он вообще не существует, это был просто пиар-трюк.       Продюсер Ким Минсок стоял за кулисами, пил успокоительное и спрашивал у Сохён в десятый раз, придёт ли Тэхен. Сохён, которая сама нервничала так, что у неё дрожали колени, отвечала одно и то же: «Чонгук сказал, что придёт. А Чонгук не врёт».       Сначала по красной дорожке прошли актёры второго плана. Они улыбались, позировали, давали короткие интервью о том, как им понравилось работать с таким потрясающим актёрским составом. Потом вышел режиссёр, сухой и непроницаемый, и отказался от комментариев загадочной фразой: «Смотрите фильм, там всё сказано».       А затем к красной дорожке подъехал чёрный Maybach, тонированный наглухо, и толпа замерла.       Из машины вышел Чонгук. Он был в чёрном смокинге, безупречном до последней нитки, свежевыбритый и спокойный. Таким спокойным, каким бывает человек, который уже всё для себя решил. Вспышки камер взорвались фейерверком, но он не пошёл по дорожке. Он обернулся и протянул руку в открытую дверь машины.       И из машины вышел Ким Тэхен.       Толпа ахнула так громко, что этот звук, наверное, был слышен на другом берегу Ханган.       Он был в светлом костюме, почти белом, который кричаще контрастировал с чёрным смокингом Чонгука. Волосы аккуратно уложены. Взгляд прямой и спокойный, хотя пальцы, которыми он вцепился в ладонь Чонгука, дрожали. Он не сутулился. Не прятал глаза. Он стоял с идеальной осанкой, как человек, который прошёл сквозь ад, но вернулся.       И он держал Чонгука за руку. Открыто. Перед всеми камерами.       Журналисты взорвались криками, которые смешались в неразборчивый гул. Папарацци дрались за лучший ракурс. Вспышки камер слились в одно сплошное море света.       Они подошли к микрофонам. Чонгук молчал, давая Тэхену право первого слова. «Добрый вечер», сказал Тэхен, и его голос прозвучал на удивление ровно, хотя пальцы всё ещё дрожали. «Я знаю, что многие из вас ждали скандала. Ждали, что я не приду. Или что приду пьяным. Или что меня вообще не пустят на премьеру. Я понимаю. Я дал вам достаточно поводов так думать. Но сегодня я здесь».       Он сделал паузу и обвёл взглядом толпу. «Я был идиотом. Я чуть не разрушил всё. Свою карьеру, этот фильм, свою жизнь. И жизнь тех, кто имел несчастье быть рядом. Я не буду приукрашивать и искать оправданий. Мне стыдно. Мне будет стыдно ещё долго, возможно, всегда. Но я лечился, и я всё ещё лечусь. Это долгий процесс. Я стою перед вами сегодня трезвый. Уже полгода как трезвый. И я благодарен всем, кто помог мне дойти до этого момента».       Он повернул голову и посмотрел на Чонгука. «Особенно этому человеку. Я падал сотни раз, и он единственный, кто ловил меня. Даже когда я этого не заслуживал. Даже когда я сам себя уже списал. Он не списал. И именно поэтому я сейчас стою здесь, на этой красной дорожке, а не лежу в земле».       Зал молчал. Даже папарацци на секунду перестали щёлкать. Чонгук не сказал ничего в ответ. Он просто поднёс руку Тэхена к своим губам и поцеловал костяшки пальцев. Медленно. Спокойно. Перед всеми.       И когда вспышки взорвались с новой силой, а крики журналистов достигли ультразвука, продюсер Ким Минсок за кулисами вытер пот со лба и прошептал: «Они сделали это. Они реально сделали это. Эти двое идиотов. Самых прекрасных, героических идиотов в моей жизни».

***

      Месяц спустя новая квартира уже пахла домом. Две спальни, большая гостиная, панорамные окна с видом на Ханган. Чонгук и Тэхен переехали сюда неделю назад, и соседи до сих пор бросали на них странные взгляды в лифте. Но это было неважно. Всё, что происходило за пределами квартиры, было неважно.       За окном моросил дождь, тот самый мелкий осенний сеульский дождь, который навевал воспоминания. Они лежали на диване в гостиной. Тэхен вытянулся во весь рост, положив голову на колени Чонгуку. Чонгук перебирал пальцами его волосы.       На огромном телевизоре шёл фильм. «Кровь на асфальте». Финальная версия, та самая, которая через месяц после премьеры собрала тридцать два миллиона зрителей и была номинирована на «Голубого дракона» в шести категориях.       На экране разворачивалась сцена на мосту. Ночь. Ветер. Две фигуры.       Тэхен замер. Чонгук почувствовал, как напряглись его плечи. «Не напрягайся», сказал он. «Я не напрягаюсь». «Напрягаешься. Твои плечи как бетонные блоки».       На экране персонаж Тэхена кричал и бросался на персонажа Чонгука. Камера наезжала, выхватывая лица. «Смотри, сейчас твой герой поймёт, что проиграл», сказал Чонгук. «Он выиграл больше, чем думал», ответил Тэхен.       На экране мафиози толкнул прокурора вниз. Тот полетел с моста на маты, за кадром. Зазвучала трагическая музыка, крупный план лица Тэхена — осознание, ужас, боль. Абсолютно гениальная игра. Только двое в этой комнате знали, что за ней стояло. «Хорошая сцена», сказал Чонгук. «Но в жизни было больнее». Он имел в виду не руку.       Тэхен повернулся и посмотрел на него снизу вверх. «Я больше никогда не исчезну». «Я знаю».       Тэ взял его левую руку и поднёс к губам длинный тонкий шрам на предплечье. Поцеловал.