Лицейская роща

19 октября 1811 год. Царское Село

Олегсей стоял в шеренге вместе с другими мальчиками — их было тридцать. Все в новеньких мундирах, темно-синего сукна, с высокими воротниками, накрахмаленных до того, что они, казалось, могли стоять сами по себе. В зале было душно от множества свечей, отражавшихся в зеркалах, и, главное, от близости императорской фамилии. Александр Павлович в гвардейском мундире стоял у стола, покрытого малиновым бархатом. Олегсей никогда прежде не видел государя так близко. От Александра Павловича исходил едва уловимый запах дорогого одеколона и лёгкого табака. Но главное было в другом: когда взгляд правителя скользил по шеренге мальчишек, Олегсею казалось, что по позвоночнику пробегает холодок. Государь улыбался, но глаза его оставались грустными и отстранёнными — такими, какими их описывали в газетах Олежа искоса рассматривал других мальчиков. Его взгляд зацепился за одного паренька. Волосы у того было немного небрежно уложены, над глазами некоторые пряди падали на лоб. Лицеист в целом выглядел так, будто ему было скучно здесь. Дальше брюнет перевел взгляд на ещё одного мальчика, который стоял рядом с ним. Тот стоял неподвижно, смотрел прямо перед собой. По его виду сразу можно сказать, что он не сын низкого по рангу чиновника. Он явно из влиятельной семьи. Такие сразу выделяются. Как только тот парнишка перевел взгляд на Олежу и встретился с ним глазами, то голубоглазый сразу отвёл взгляд в сторону, на императора. Неловко вышло. Церемония началась с молебна, после которого слово было дано профессору Александру Куницыну. Он говорил о долге перед Отечеством, о чести и о том, что Лицей должен воспитать «новую породу» людей — просвещённых, свободных, готовых служить России. Олежа слушал, затаив дыхание, чувствуя, как от каждого слова по спине бегут мурашки. Особенно врезались ему в память слова: «Наука общежития есть первый предмет воспитания. Под сим словом разумеется не искусство блистать наружными качествами, но истинное образование ума и сердца». У темноволосого защипало в глазах. Сердце забилось быстрее. «Здесь, — подумал он. — Здесь я смогу стать тем, кем хочу». Но тотчас же память услужливо подкинула слова отца, сказанные перед отъездом: «Запомни, Олегсей. По выпуску — прямо в армию. А свои рифмы... выбрось из головы. Я не для того хлопотал о твоем зачислении, чтобы ты стал какой-то писакой».

***

Торжество окончилось. Когда императорская свита покинула зал, мальчики наконец осмелели, стали оглядываться по сторонам и перешептываться. Олежа стоял у колонны, машинально теребя пуговицу мундира. Всё было в новинку, он впервые уезжал из дома так надолго. На шесть лет. Сердце сжалось от тоски, когда он вспомнил утро отъезда. Сестра Оля стояла на крыльце, укутанная в шаль, и махала ему рукой до тех пор, пока карета не скрылась за поворотом. Она была младше его всего лишь на один год, но всегда вела себя как старшая — поправляла ему воротник, гладила по голове, когда он был расстроен. А отец... отец только пожал ему руку на прощание и сказал те самые слова, которые теперь звучали в голове как заноза. Вдруг чья-то рука опустилась ему на плечо. Олежа вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял тот самый мальчик, который во время речи Куницына откровенно скучал. Мальчик стоял перед ним — русые волосы, слегка взлохмаченные, зелёные глаза с хитринкой, на щеке едва заметная ямочка, которая появлялась, когда он улыбался. А улыбался он так, словно весь мир был для него одной большой потехой. — Что стоишь, как изваяние? — весело спросил тот, и в его зеленых глазах заплясали озорные огоньки. — Я — Дмитрий. А ты? Олежа даже удивился. Обычно все обращались друг к другу на "вы", не позволяя себе излишней фамильярности. А этот.. Дмитрий не проявлял ни капельки уважения. Хотя что-то в нём было. — Меня зовут Олегсей, — ответил тот, всё ещё чувствуя себя неловко. — Олегсей? — переспросил Дима, хитро прищурившись. — Может, проще — Олежа? Ну, будем знакомы! И вот что я тебе скажу, Олежа: ежели кто из этих чинных господ станет тебя задирать — ты только мне слово молви. А коли меня в карцер посадят — ты мне булок приносить будешь. Уговор? Он так крепко сжал руку голубоглазого, что тот даже поморщился, но при этом рассмеялся — впервые за весь этот долгий день. Смех вышел тихим, почти нервным, но настоящим. Он смотрел на Дмитрия и думал: «Кажется, я нашёл здесь друга. И, кажется, с ним мне не придётся скучать».

***

Строгие надзиратели развели новичков по комнатам. Олегсею досталась комната под номером пятнадцать. Она была узкой: у окна стоял письменный стол, рядом — комод для белья, а в углу — рукомойник с медным кувшином. Парнишка сидел на железной кровати, смотря в окно, за которым светило солнце, играя своими лучами на тонком слое свежевыпавшего снега. Многие говорили, что такая солнечная погода — вестник светлого начала. Самое главное, что заметил Олежа, это то, что стены были очень тонкими. Такими тонкими, что лицеист слышал, как в соседней комнате под номером четырнадцать возится Дима. Как оказалось — они соседи. В целом этот паренёк показался Олегсею хорошим. Да, он был остер на язык, но это не так плохо. А вот в другой комнате, под номером шестнадцать, была гробовая тишина. Олегсей прислушался. Ни звука. Только где-то вдалеке скрипнула половица, и всё затихло. Ему стало любопытно: кто этот таинственный сосед? Может быть, тот самый мальчик, с которым он сегодня встретился взглядами? Или кто-то другой, из тех, кого он не успел разглядеть в суматохе церемонии? Пожав плечами, он отошёл от стены и сел на койку. Пружины жалобно скрипнули, и Олегсей невольно улыбнулся: кровать оказалась неудобной, с продавленным матрасом, набитым, кажется, сеном и конским волосом. Дома у него была мягкая перина, которую каждое утро взбивала няня. А здесь — всё чужое, незнакомое, строгое. При свете одинокой сальной свечи он макнул перо в чернильницу и вывел:

Вхожу. Паркет блестит, и свечи, и портрет.

Я здесь чужой, но скоро стану свой.

Сестра, наверно, шлёт мне свой привет

С усадьбы дальней, над рекой.

Мне здесь дадут чернил и книг возок,

Учитель строг, но муза мне близка.

А через срок — натянут тетиву у строк,

И батюшка укажет в полк — пора.

Он перечитал написанное и улыбнулся. За окном уже смеркалось, когда тяжелый колокол возвестил о вечерней молитве. Всё стали звать и нужно было быстрее идти, поэтому Олежа запихнул пару листочков себе под мундир, выходя из комнаты. Там он нос к носу столкнулся с тем самым молчаливым мальчиком с янтарными глазами. Его листы выпали, лицеист даже немного растерялся. Нет, не хватало, чтобы это кто-то щаметил.. Тот, поправляя свой мундир, слегка поморщился, поднимая листы, бегло пробежался взглядом по тексту и услужливо протянул Олегсею, вдруг тихо произнеся: — Вы будьте осторожнее, милостивый государь, — фыркнул он. Олежа хотел уже пройти мимо, но Антон вдруг шагнул в сторону, загораживая ему дорогу. Он окинул Олегсея взглядом — не злым, скорее оценивающим, как смотрят на новую лошадь в конюшне. — Меня зовут Антон. А вы, верно, стихи пишете? Олегсей опешил. Он даже не знает как оправдаться, ведь привык к тому, что в семье его за такое ругали. Да ещё и этот надменный вид тоже не понравился Олеже. — Я не хочу вас обидеть, — сказал он тише, почти дружелюбно. — Я сам когда-то... в общем, неважно. Просто запомните: во взрослой жизни люди ценят математику и высшую науку. А стихи — это баловство. Мой отец, граф, говорил мне: «Поэты умирают в нищете, а живут подаянием». Хотите так? Ваше дело. А ещё: будьте собраннее. Такая рассеянность ни к чему хорошему не приведёт. И да.. выбирайте себе правильных друзей, — Антон мельком взглянул на Диму, который до этого стоял и будто подслушивал, а сейчас же направился к лестнице. — Прощайте, — холодно кивнул Антон и направился к лестнице. Лицеист остался стоять в полутемном коридоре, чувствуя себя то ли уязвленным, то ли пристыженным. Он быстро спрятал сложил листы и убрал в карман. При этом в глубине души теплилась одна мысль: этот Антон, при всей его надменности, всё же предупредил его по-свойски. А это значит, что и другом он может стать.

***

Через время Олегсей всё же спустился вниз по лестнице, всё ещё размышляя о странном разговоре с Антоном. В лицейском вестибюле горели свечи в медных подсвечниках, их жёлтый свет дрожал на стенах, отражаясь от медных перил. Снизу доносился запах щей и пшеничного хлеба — слуги уже накрывали к ужину. Когда он вошёл в столовую, там стоял ровный гул голосов. Длинный дубовый стол, накрытый белой скатертью, был уставлен тарелками из английского фаянса и гранёными стаканами. За каждым прибором лежала салфетка из тонкого полотна, аккуратно сложенная треугольником. Лицеисты рассаживались без особого чина, однако, как заметил Олегсей, каждый старался занять место рядом с теми, с кем успел перезнакомиться в суматохе церемонии. В дальнем конце стола уже сидел Антон — выпрямив спину, глядя прямо перед собой и не обращая ни на кого внимания. Олегсей уже хотел присесть подальше от него, как вдруг чья-то рука схватила его за рукав мундира. — Олежа! Давай сюда, — зашептал Дмитрий, похлопывая по скамье рядом с собой. Олегсей сел рядом, чувствуя, как от пара, поднимающегося над тарелкой с горячими щами, по телу разливается приятное тепло. Он и не заметил, как проголодался — с утра во рту маковой росинки не было. — Дима, — произнёс он вполголоса, склоняясь к соседу, — позволь спросить: ты знаком с тем господином, что сидит в конце стола? — С Антоном? — Дмитрий усмехнулся, отламывая кусок ржаного хлеба. — Сын графа, вечно важничает. Сказывают, его батюшка в Сенате заседает. А что, ты уже имел случай с ним побеседовать? Я, признаться, заметил, как вы стояли в коридоре... Он тебя не обидел? Олегсей удивился проницательности Димы и уже хотел отвечать, но в этот момент в столовую вошёл надзиратель, и шум мгновенно стих. Прозвучала краткая молитва, после которой мальчики принялись за трапезу. В присутствии старших следовало вести себя чинно: слышался лишь звон ложек о тарелки да редкий шёпот, когда кто-то просил передать хлеб. Олегсей ел и украдкой поглядывал на Антона. Тот сидел неподвижно, с ложкой в руке, и почти не прикасался к еде. Его янтарные глаза были устремлены куда-то в пространство, и Олегсей поймал себя на мысли, что этот мальчик кажется ему не столько гордецом, сколько глубоко одиноким человеком. — Не смотри так пристально на него, — шепнул Дмитрий, легонько коснувшись его локтя. — А лучше скажи-ка мне вот что: правда ли, что ты стихи сочиняешь? Я видел, как у тебя выпали какие-то бумажки. Да и этот Антон тоже что-то такое упоминал. Олегсей вздрогнул. Откуда Дмитрий всё знает? Но, взглянув на его хитрые зелёные глаза, он понял, что паренёк подслушивал, он видел его, когда разговаривал с Антоном. Ругаться на Диму за это он тоже не стал. — После ужина, — прошептал он в ответ. — Ежели надзиратель не станет бродить по коридорам, я тебе покажу. — Договорились! — глаза Дмитрия загорелись озорным блеском. — Как только все угомонятся, я приду к тебе. Только ты смотри, не усни! Олегсей улыбнулся, чувствуя, как тепло разливается не только от горячей похлёбки, но и от мысли, что здесь, в этом большом чужом доме, у него уже появился друг. Друг, который готов пробираться к нему ночью, чтобы слушать стихи. И который, кажется, не станет его за них осуждать.