Шестая

      Имя Гилтаса стало первым словом, которое я произнесла. Об этом как-то упомянул Рамаях, сухо отметив, что не был удивлен — я расцветала беззубой улыбкой при виде старшего брата, едва научившись узнавать лица.          Этот факт не нравился Рамаяху. Он твердо знал, что у всего в этом мире есть установленный распорядок: непобедимый Ллос каждое утро взмывает на огненном коне над восточным горизонтом, средний брат не перечит старшему и покровительствует младшим, а младенцы хнычут мама, взаправду веря, что обладательницы истрепанных чрев и дряблых грудей способны защитить их от всякого зла.         Имя Гилтаса, сорвавшееся с моего языка вне очереди и вопреки порядку, раздражало его — и не давало покоя, заставляя исподволь приглядываться ко мне в поисках разгадки. Но Рамаях старательно держал свою мнительность при себе — пока весь Дом не вошел в резонанс с грызущей его тревогой.         Отец поступил опрометчиво, решив устроить судилище над Гилтасом посреди Великого чертога. Ему стоило вынести приговор укромно, вдали от наблюдательных глаз гарема и длинных языков прислуги, но он захотел сделать это с высоты своего тикового трона, восседая над обнаженным сыном в шелках и парче. Должно быть, он желал устрашить Гилтаса — и тем доказать, что ничуть не боится его сам. А может, пошел на поводу у Ндеи, любимой из своих наложниц, чья воля долгие годы была законом для его сердца.          Как бы там ни было, наш господин просчитался. Нагота двенадцатилетнего Гилтаса лишь показала всем, что его отрочество прежде срока подходит к концу, и зверь, живущий в нем, почти готов перелинять из тесной мальчишеской шкуры в мужскую. Он стоял у подножия тикового престола, и казалось, что отец взобрался наверх и замотался в шелка, спасаясь и прячась от него. Патрон вещал грозно и раскатисто, и его голос обрушивался на головы собравшихся гулким эхом, отскакивая от потолка, но под немигающим, тяжелым взглядом Гилтаса его слова рассыпались в прах. Отец запнулся, вздрогнув, когда старший из его сыновей качнулся на босых ступнях, точно намереваясь взмыть по ступеням.         Гилтас медленно опустился на пятки, и патрон быстро вернул себе самообладание, запоздало вспомнив, что у его ног стоит всего лишь двенадцатилетний мальчик, едва успевший покинуть ученические комнаты. Но все успели заметить, как его пальцы дрогнули и сжались на инкрустированных изумрудом подлокотниках — и даже Ндея поплатилась за эту наблюдательность.         Рамаях боялся, что отец изыщет способ покарать и нас.         — Гилтасу не стоило лезть. Зеон был любимым из валадзи отца.         — Гилтас не мог оставить Юон, — с запинкой отозвался Юар. Его речь всегда была скупа и прерывиста — он часто замирал посреди фразы, будто сомневаясь в словах, не доверяя им и ожидая от них самого мрачного предательства. В свои четыре года я болтала резвей, хоть ладони Хасы и горели от пощечин, которыми она старалась заткнуть меня. — Она — его сестра.         — Не более, чем наша, Юар.         — Она — его.         Тогда мне показалось, что неразговорчивый брат просто не пожелал утруждать себя лишними словами. Но теперь я знаю, что привычка к молчанию научила Юара выражать самую суть, выскобленную от шелухи иносказаний и намеков, словно объеденная муравьями кость.         — Гилтасу стоило подумать о том, что произойдет с нами, если отец избавится от него.         Сухие папоротники щекотали мои расчесанные колени. Канал звонко всплескивал, зализывая рану на своем берегу, оставленную возней двух двенадцатилетних мальчишек. Принесенный мне Юаром финик кислил, солнце дремотно пекло. И хоть я чувствовала, как провинилась перед братьями, на сердце у меня было легко и бездумно.         — Ты станешь Господином, — безразлично отозвался Юар и, сделав паузу, чтобы обуздать непокорные слова, докончил, — вместо Гилтаса.         Я удивленно обернулась и дернула его за пропахший лошадьми и потом рукав.         — Но второй брат ты, Юар, — он поглядел на меня внимательно и вдумчиво, будто я изрекла неслыханную мудрость, и, ободренная этим, я решила, что могу говорить дальше. — Ты старше Рамы на год. Ему только десять, а тебе — целых одиннадцать!         «Десять» и «одиннадцать» заставили Юара наморщить лоб, точно слова вновь вздумали над ним поиздеваться. Рамаях покраснел так, будто оплошал он сам, и, сердито втоптав папоротник в вязкую глину, пояснил:         — Она говорит, что ты наследуешь отцу сразу после Гилтаса, Юар.         — О, — лицо брата просветлело. Он сунул мне финик, как делал со своими лошадьми, желая вознаградить их за недюжую сообразительность. — Не все годятся, Юон.         — Куда? — уточнила я, не дождавшись окончания фразы.         Юар, казалось, уже потерял нить своих рассуждений и блуждал глазами по глади канала вслед за стрекозами. Мне не хотелось, чтобы он смотрел в то место, где недавно кипела вода, и я дернула его за рукав.         — В старшие братья, — он рассеянно протянул мне очередной финик. — Не все годятся.         Рамаях крепко сжал его плечо бледными пальцами.         — Мы найдем способ скрывать и дальше. А может, Гилтас однажды займет отцовскую ложу — и тогда ты будешь в безопасности, — он искоса взглянул на меня, и его губы сжались в проволочно-жесткую нить наподобие той, на которую женщины в Расписном чертоге нанизывают драгоценный стеклянный бисер. — Нам следует реже бывать в садах. Наше время здесь давно вышло.       — А младшие?       — Янис уже присоединился к нам в мужских комнатах, и Лидей вскоре дозреет и последует за ним.       — Но не Юон.       — Ей и не место среди нас.       Я продолжила жевать финик и делать вид, что речь идет вовсе не обо мне, и слова Рамаяха не причиняют мне боли. Юар вдруг посмотрел на него как на несмысленыша, чего никогда себе не позволял. Обыкновенно он держался на полшага позади Рамаяха, стучась ему в висок диковато-тревожным взглядом впервые взятого под седло жеребца. Он отвечал односложно: да, если речь шла о лошадях, и нет — если о чем угодно помимо. Если же люди ждали от него еще каких-то слов, Рамаях приходил на помощь, заполняя безмолвие брата собственной речью — резкой, хлесткой и безжалостной точно удар камчи.       Юар поскреб обгрызенными ногтями темя, выдернув несколько прядей из туго стянутого хвоста. Рамаях пригладил их строго и неумолимо, как поступал со всем, что выбивалось из заведенного порядка вещей.       — Гилтас ждал ее так долго, — вдруг сорвалось с обветренных губ Юара. Он растерянно повел глазами, будто не вполне уверенный, что эти слова стоило выпускать на топкий берег. Но они уже унеслись в душное полуденное марево, оседая на слюдяных стрекозиных крыльях, мясистых блюдцах кувшинок и кончика моих взметнувшихся ресниц.        Ноздри Рамаяха вздулись, и он потребовал, не сводя с моих зардевшихся щек своего препарирующего не-взгляда:       — О чем ты?       Юар поверженно прикрыл глаза, сожалея, что не может загнать непослушные слова обратно в стойло.       — Ты пришел ко мне быстро, а Гилтас был одинок и неприкаян целых восемь лет.       Эта непомерно длинная тирада, казалось, отняла у него все силы. Рамаях принялся спорить и возражать, но брат поглядел на него жалобно и несчастно, откинулся в папоротники и устало поджал колени к груди.       Рамаях осекся на полуслове, точно уличив самого себя в измывательствах над Юаром, и виновато опустил ладонь ему на затылок. Его длинные писчие пальцы сделали немыслимое: расплели тугой узел, позволив волосам брата разметаться по плечам, и зарылись в них, убаюкивающе перебирая. Я опустила голову и покраснела сильней, чем если бы им вдруг вздумалось спустить с себя шальвары и продемонстрировать мне то твердое и горячее, что скрывалось под ними.       Теперь, когда мои глаза были прикованы к собственным босым ступням, утопшим в красноватой глине, Рамаях мог смотреть на меня неотрывно.        — Ты назвала его Гиса, — обличительно бросил он, сверля меня неприязненным взглядом. — Мы с Гилтасом и Юаром уже шли прочь, навестив в садах младших, как должно всем старшим братьям, когда ты заревела на руках у няньки и закричала Гиса.       Глина вспучивалась меж моих поджатых пальцев. По тому Рамаяха было ясно, что я совершила нечто дурное и едва ли простительное.       — Гилтас встал как вкопанный. Я ныл и тянул его за локоть, желая поскорей вернуться в прохладу библиотеки, но он отпихнул меня и подошел к женщине.       Одинокий муравей взобрался мне на колено, обследовал корочки подсохших царапин и разочарованно ретировался, убедившись, что они слишком сухи и чисты, чтобы привлечь Ямаха.       — Она вся обмерла, но не посмела ни поднять глаз, ни отпрянуть, когда он протянул руки, чтобы взять тебя. Видимо, решила, что он хочет бросить тебя о земь, уж больно истошен был твой крик.       Я недоверчиво заморгала. У рук Гилтаса было не больше шансов причинить мне боль, чем у пальцев Рамаяха — сомкнуться на беззащитном горле задремавшего Юара. Но Рамаях был умен и наблюдателен, а потому лучше других знал, как заведена жизнь за пределами паркой колыбели садов.       — Он взял тебя в руки, и ты наконец перестала голосить, разулыбалась своим беззубым ртом, засучила руками и ногами, все лопоча Гиса, Гиса. Я думал, твои кривляния насмешат Гилтаса, но он будто сделался ранен, весь побледнел и закаменел. Он так и держал тебя, пока не явилась Хаса, чтобы забрать тебя в Чертог.       Рамаях изложил эту маленькую историю быстро и сухо, точно сделав краткую заметку о неведомом недуге, чтобы в дальнейшем пристально следить за его развитием. Но я вложила его слова в самую свою сердцевину, и теперь, спустя много лет, мне кажется, будто я и впрямь помню, как кровь отхлынула от щек Гилтаса, когда с моих уст впервые сорвалось его имя.       Увы, мой ум сохранил мало детских воспоминаний о нем. Я запомнила, что от Гилтаса пахло конями, но не так остро, как от Юара. К лошадиному духу примешивались запахи пыли, кожи и пота, а иногда — вина. Был еще какой-то аромат, источник которого я никак не могла угадать. Он всегда щекотал мои ноздри, а во рту от него становилось солоно и вязко.        Еще в моей памяти сохранились блики на водной глади, сверкавшие под нами, когда Гилтас перемахивал канал со мной на спине, пушистый желтый мотылек, выпорхнувший из его ладоней прямо мне в лицо, громкий хлопок коробчатки под его подошвой, заставивший меня испуганно вскрикнуть — и горячие ладони, обхватившие мне лицо, чтобы унять страх. Я смутно помнила кулаки Гилтаса, врезавшиеся в губы Зеона — и вздувшиеся жилы на шее старшего брата, которого слуги тщетно пытались оттащить от валадзи отца. Позже я нашла в траве зуб Зеона и бросила его в канал, надеясь, что духи, спящие в тине на дне, заберут и его владельца.       Но лицо Гилтаса полностью истерлось из моей памяти, сгинуло за дверьми Расписного чертога — и это мучило меня дольше, чем стрела Дария, посеянная мне в спину и проклюнувшаяся из моей груди.       Зато в память мне намертво въелся лик матери, когда разъяренная Хаса бросила меня к ее ногам. Холодный и неподвижный, он напомнил мне медную маску, и я вдруг подумала, что ей не будет больно, если ударить ее по щеке.       — Я снова видела ее на коленях у брата, — прошипела обережница матери, нависая надо мной. Я сжалась в дрожащий комок, чувствуя, как сердце колотится в самом горле.       — У которого? — сухо отозвалась мать.       — У старшего из ваших сыновей, моя госпожа. Как и всегда.       Мать отложила шитье, и ее смуглые пальцы легли на колени безжизненными ломкими прутьями.       — Оставь нас, Хаса.       Обережница с поклоном выскользнула за дверь. Я осталась лежать, не смея шелохнуться, хоть длинный ворс ковра лез мне в глаза и ноздри. Вдруг неподвижные губы матери дрогнули, и на миг призма безразличия в ее глазах треснула и разошлась, приоткрыв что-то живое в самой их глубине. Мать склонилась ко мне, и я отчего-то решила, что она хочет меня обнять. Я много раз видела, как она прижимает Лидея к груди, как ее руки вдруг становятся ласковыми, и брат довольно прикрывает глаза, угнездившись в их теплом коконе. Я тоже нуждалась в ней, пусть и знала, что скорее огненный скакун Ллоса запнется о собственное копыто, чем она снизойдет до меня.       Но, конечно же, никто не собирался меня обнимать.       — Безмозглое создание, — выплюнула мать, — твоя недозрелая матка оттягивает слишком много крови от головы. Ты проживешь недолго, если не поумнеешь. И тогда окажется, что Хаса была права.       Мать рывком оторвала меня от ковра и потащила вон, до боли стиснув запястье.       Она привела меня в Расписной чертог — богатую залу, где женщины семьи собирались для песен и рукоделия. Завидев нас, Мезе и Исса о чем-то быстро зашептались, стреляя черными глазами мне вслед. Остальные женщины следили за происходящим молча. На руках у Митры захныкал младенец, и она быстро заткнула ему рот грудью, вжавшись глубже в шелковые подушки.       Мы пересекли чертог без остановок. Мои маленькие ножки с трудом поспевали за стремительным шагом матери, и пару раз я запиналась о ковры и шкуры, застилавшие пол. Ее пальцы лишь больней впивались мне в запястье. Наконец, мы остановились в дальнем конце залы. Свет из высоких стрельчатых окон почти не пробирался туда, и там было трудно вышивать. Женщины украдкой стягивались туда лишь для темных дел — когда хотели расспросить кости о своей судьбе.       В сумрачных углах обитала черная тень, презираемая всеми женщинами и девочками семьи.       В ее движениях и стане еще угадывалась женщина, но всем прочим она совсем не походила на них. Она была закутана в бесформенное тряпье грязно-коричневого цвета, в то время как остальные носили разноцветные струящие шелка. Она никогда не присоединялась к общим песням. Она получала еду после слуг и умывалась водой, оставшейся после их омовений. Ей давали мало питья — однажды Мезе расхрабрилась перед Иссой и выбила чашу из ее рук. Никто не предложил наполнить ее вновь, и тогда ей пришлось опуститься на колени, чтобы слизать воду прямо с пола.       Но самое главное отличие заключалось в ее волосах. Они были покрыты грубым черным полотном, стянутым на затылке в узел. А ведь высокие хвосты и тугие косы считались главным украшением и мужчин, и женщин. Даже дряблолицые евнухи, сновавших по Расписному чертогу, гордились остатками своих волос и трепетно ухаживали за ними.       Лишь это темное создание прятало волосы. Ее презирали — и боялись одновременно. Я остро ощущала это своим детским, еще полузвериным чутьем.       Сейчас тень сжалась в комок и спрятала лицо в коленях, трепеща перед моей матерью. Любопытство во мне боролось со страхом — и проигрывало. Я попыталась скрыться за материнскими юбками, но та вытолкнула меня вперед.       — Подними лицо, — потребовала мать, и тень, вздрогнув, подчинилась.       Я окостенела под затравленным взглядом ее запавших глаз. Она не могла быть стара, — вряд ли ей было больше лет, чем моей матери, — но кожа ее была дряблой и воспаленной, а когда она приоткрыла рот, оказалось, что в нем не достает половины зубов. Я уставилась на черные пеньки, растеряв последние остатки мужества.       — Ты знаешь, кто это? — спросила мать.       — Мачи, — с трудом выдавила я. Впервые мне удалось разглядеть ее так близко, и увиденное вселило в меня ужас.        Впрочем, скорченная женщина взирала на нас с не меньшим страхом.       — Маат-чии, — ровно поправила мать, — так мы зовем ее здесь. Это значит «сухая матка».       За нашими спинами раздались разрозненные смешки, и лицо маат-чии исказила мука.       — В тринадцать лет к ней пришла лунная кровь, — неумолимо продолжила мать, не обращая внимания на взаимный ужас, охвативший нас, — и ее должны были выдать замуж за благородного господина. Но потом кровь пропала, и всем стало ясно, что она никогда не родит детей. Теперь она здесь — доедает объедки за слугами и лакает гнилую воду, точно собака. Подойди к ней ближе, Юон. Рассмотри ее как следует.       Я замотала головой, но болезненный тычок в спину заставил меня сдвинуться с места. Маат-чии вскинула руку, словно желая заслониться от меня. Ноздри мне обжег едкий запах немытого тела и въевшихся в кожу нечистот.       — Знаешь, почему с ней это произошло? — вкрадчиво шепнула мать.       Я помотала одеревеневшей головой. Мои уши словно забило песком, и я с трудом различала ее голос. Глаза маат-чии заблестели от влаги, словно мой взгляд причинял ей физическую боль.       — Она тоже любила сидеть на коленях старшего брата, когда была безмозглой девчонкой.