Шестая

      Зеон поджидал на условленном месте, скрестив перед собой ноги и нервно барабаня пальцами по острому подбородку.       В этот раз он не стал усаживать меня к себе на колени — лишь окинул пристальным взглядом мою обезьянью гримасу. В горле сделалось едко, и я задрала голову, чтобы из носа и глаз не полило. Моя плаксивость была противна Зеону — и одновременно разжигала в нем азарт, из-за чего жабьи игры становились только грубей и постыдней. Единокровный брат молча следил за тем, как я безнадежно борюсь со слезами, стараясь срастись с клейкими, отяжелевшими от перекисшего сока стеблями.       — Ты похудела и подурнела, — наконец заключил он. — Мать говорит, что подстилки отца скоро это заметят. Она говорит, что наши игры пора прекращать.       Я округлила глаза, не веря, что спасение пришло от Ндеи. Секунду помешкав, вынула из-за пазухи кожаный мешочек и протянула его Зеону.       — Я верну тебе лошадок.       Он отбросил игрушки в сторону и встал на ноги. Яшма стукнулась о корень, и я вздрогнула, испугавшись, что одна из них могла лишиться ноги или хвоста. Золотые лошадки принесли мне много горя, но это не умалило их красоты.       — Будь ты старше, мы и впрямь могли бы стать супругами, — с неожиданно искренней досадой посетовал Зеон. — Все бы решили, что ты раздвинула передо мной ноги сама, и я согласился бы взять тебя в жены, раз уж любой другой теперь побрезгует тобой. Хотел бы я взглянуть на морду твоего братца, когда ему бы пришлось провожать нас на брачное ложе. Уж верно, он простоял бы под дверью всю ночь, вслушиваясь в каждый шорох, — единокровный брат сделал шаг навстречу. — Интересно, чего бы он боялся больше: услышать, как ты кричишь от боли — или от удовольствия?        Я не поняла ни слова — только то, что Гилтасу будет страшно, и это испугало меня саму. Ладони сделались влажными и липкими — совсем как пухлые, сочащиеся стебли, льнувшие к моим голым щиколоткам и покрывавшие их чесоточным соком. Где-то высоко надрывались пронзительными трелями одуревшие от зноя сойки. Их крики вонзались в темя. Внизу живота скрутило, и я свела коленки, почувствовав, что вот-вот обмочусь.       Язык Зеона скользнул по сколотому зубу.        — И даже став господином, твой братец ползал бы передо мной на брюхе — лишь бы только я не сломал его любимую игрушку!       Я отпрянула, но единокровный брат поймал меня за руку.       — Увы, этого слишком долго ждать. Придется обойтись без церемоний. Но знаешь, — он доверительно склонился ко мне, — однажды я расскажу ему, как ты кричала.       Зеон повалил меня в траву и зажал ладонью рот. Я задохнулась под его весом и засучила ногами. Но он быстро прижал коленом к земле мое левое бедро и задрал тунику.        Некоторое время он возился и хрипел надо мной, а затем нечто твердое и горячее слепо ткнулось мне в то место, которое Хаса звала грязным и усиленно растирала брусками топленого жира, смешанного с золой. Птицы кричали, и их истошные вопли обрывались на самой высокой из нот в немотную погребальную тишину.       Ветка орешника тихо хрустнула под сандалией.       Много лет спустя я спросила Гилтаса, как вышло, что он выдал себя неверным шагом — даже домашние кошки никогда не открывали глаз, когда он проходил мимо.       — Если убить овцу внезапно, так, чтобы она ничего не успела понять, то ее плоть останется нежной и растает во рту. Но если сперва показать ей нож, то мясо сделается кислым и жестким — его придется рвать зубами и долго жевать, прежде чем проглотить, — объяснил Гилтас. — Я хотел, чтобы Ямах как следует поработал челюстями, когда Зеон провалится к нему в Глубинное Пекло.       Единокровный брат спрыгнул с меня и попятился, запинаясь о собственные ноги, но все же выжал из себя надменную ухмылку.       — Ты рассержен на меня, братец? — его голос зазвучал неожиданно высоко, точно он хотел подпеть притихшим среди крон сойкам. — Хотел взять ее первым? Так дерзай — я еще ничего не успел. Или подождешь, пока у нее вырастут сиськи?       Гилтас не ответил, бесшумно вступив в колышущиеся волны плач-травы.       — Помнишь, что сделал с тобой отец, когда ты испортил мне зуб? — выкрикнул Зеон. — Притронешься ко мне снова — и в этот раз отправишься к столбу!       Гилтас молча перешагнул через мои ноги. Я, хныча, потянула его за край шальвар, но он даже не посмотрел вниз, сосредоточенный на посеревшем лице прямо перед собой. Зеон прочел в этом взгляде, что за блюдо брат вознамерился поднести огненному саблезубому шакалу, и последняя глумливость оставила его тон. Он произнес растерянно, неверяще:       — Но она ведь просто девчонка!       Старший брат прыгнул вперед. Он с легкостью перемахивал канал со мной на спине, но в этот раз приземлился в шаге от Зеона, давай тому шанс ускользнуть. Сын Ндеи кинулся к дому. Точно затеяв с ним озорную игру в догонялки, Гилтас выждал пару мгновений, прежде чем броситься следом.       Я поднялась с земли и заковыляла вдогонку.        Мне было никак не угнаться за братьями. Оба мчались во весь опор, перемахивая корявые корни и снося хлипкие деревца. Пятки в золоченых сандалиях вспыхивали солнечными бликами далеко впереди, а потом исчезли из виду вовсе, оставив от себя только дыры в зеленом ковре там, где Зеон петлял и спотыкался, пытаясь оторваться, а Гилтас разворачивался на лету, приземляясь в его следы.        Когда я наконец вышла к каналу, Ямах уже жадно клацал зубами, брызжа зловонной серной слюной.       Они оба были в воде. Руки Зеона еще колотили коричневато-бурую поверхность, взбалтывая ее в рваную пену вроде той, что порой появлялась на брылях больных собак. Вокруг его головы вода будто закипала — частые пузырьки бурлили и лопалась, но им на замену из глубины тут же поднимались новые. Гилтас крепко держал его за голову, намотав конский хвост на кулак.       Бородавчатая жаба возмущенно квакнула, отскакивая из-под моей ступни, и старший брат обернулся на звук, чуть ослабив хватку на затылке Зеона. В черных глазах Гилтаса блеснул такой же черный вопрос.       — Гиса, не надо, пусти!       Мне было хорошо известно, что такое смерть. Она красовалась передо мной алыми цветами, распускавшимися на белых пернатых грудках, выплескивалась багровым из раздавленных булыжником чешуйчатых тушек. Я многого не понимала в ней, но точно знала, что она необратима. Зеон пугал меня и причинял мне боль, но я все равно жалела его, как жалела расколотые блюдца и кувшины с облупившейся глазурью, которые безвозвратно покидали дом в телегах старьевщиков. Вместе с ними из моего мира уходило нечто знакомое и понятное, и в образовавшиеся бреши тревожно сквозило грядущим.       Моя жалость подписала Зеону смертный приговор. Гилтас не мог стерпеть, чтобы я дорожила им, и надавил на его затылок сильнее.       Кипяток вокруг головы единокровного брата остыл, и его руки расслабленно закачались на поверхности.        Я думала, что он пойдет ко дну, но вместо этого неожиданно всплыли его ноги. Гилтас ухватился за папоротники и выбрался из канала. Стянул и отжал шальвары и тунику, а затем уселся рядом со мной. Вода сбегала тонкими красноватыми струйками по его плечам, спине и бокам, чтобы собраться в мелкие лужицы у обнаженных бедер и уйти в землю.        Что-то в его стати переменилось. Тогда ли он понял, сколь беспомощна и ничтожна чужая жизнь в его руках — или это знание расцвело в нем позже, а в тот миг лишь пустило робкий корешок в его сердце?       Я забралась на его мокрое колено и засунула палец в рот. Тяжелый подбородок Гилтаса привычно опустился мне на темя, и все тревоги растаяли и испарились. Мы смотрели на мерную качку Зеона в коричневато-буром потоке. Изумрудные одежды облепили его конечности, и мускулистое тело подростка вдруг сделалось по-детски хрупким и тонким. Пара стрекоз по-хозяйски опустилась на его затылок. Деловито ощупав реснитчатыми лапками выбившиеся из конского хвоста волоски, они возмущенно загудели и взмыли ввысь.       Должно быть, Зеону следовало перевернуться и подставить им глаза. Теперь, когда духи канала завладели им, негоже было жадничать и обижать их детей.       — Он так и будет плавать?       Гилтас пожал плечом и потянулся за шальварами.       — Вряд ли. Наверное, его скоро найдут.       Значит, рыбам и малькам стоило поторопиться, если они не хотели остаться не у дел, как стрекозы.       — Тебя накажут?       Старший брат снял меня с колен и натянул влажную одежду.       — Пойди поиграй в другом месте.       — Где?       — Не знаю. Главное, чтобы Хаса не застукала тебя здесь.       Я хотела заверить его, что ничего не расскажу, как бы Хаса меня ни била, но старший брат лишь отмахнулся от моих сбивчивых заикающихся клятв, зная, сколь дешево и ненадежно детское слово. Он встал и направился к дому.       — Гиса!       — Что?       Мне показалось важным сообщить ему это:       — Я вернула Зеону лошадок. Они там, в плач-траве.       — Они тебе нравятся? — я замотала головой, но под его испытующим взглядом вздохнула и повержено кивнула. — Тогда забери обратно.       Гилтас ушел. Зеон остался.        Некоторое время я потопталась на берегу, не зная, что предпринять. На пробу кинула камень — попасть им в него оказалось куда проще, чем в вертлявых трясогузок. Вода пошла кругами, и вдруг испугавшись, что Зеон просто притворяется, я припустила прочь. Но он не стал выбираться из канала, чтобы наказать меня.       Яшмовые лошадки оказались целы. Их солнечные хребты стали еще краше. Я дала им новые имена и играла с ними в те игры, что показал мне Зеон, когда от канала раздался протяжный вопль.