Цена прозрения

      Дорога до особняка Ходжа заняла, наверное, час, но Нилу она показалась вечностью. На заднем сиденье между двумя молчаливыми амбалами в черных костюмах он чувствовал себя нашкодившим щенком.       — Красивый, — лениво протянул один из них, обращаясь к напарнику. — Хозяин таких любит. Подолгу.       Второй хмыкнул, даже не взглянув в сторону Нила.       У Нила внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Он хотел спросить, кто такой этот «хозяин», куда его везут, что с ним будут делать, но язык будто присох к нёбу. Вместо слов из горла вырывалось только сиплое, сдавленное дыхание.       Когда машина наконец остановилась, его выдернули наружу. Ноги подкосились, и он едва не упал лицом в гравий, но один из охранников грубо подхватил его под локоть, впиваясь пальцами в тонкую руку до синяков.       — Шевели ногами, шлюшка, — прошипел он и двинув Нилу коленом под зад так, что тот кубарем влетел в калитку, ободрав ладони о металл.       Особняк возвышался над ночными деревьями, огромный, холодный, освещенный изнутри тусклым, желтоватым светом. Нилу он показался не домом, а тюрьмой.       Его провели внутрь. Мраморный пол холла сиял стерильной чистотой, где-то вдалеке играла тихая музыка. Пахло чужими, дорогими духами. Нила охватил озноб, не столько от холода, сколько от этой чужой, давящей роскоши.       Его втолкнули в спальню. Нил споткнулся о порог и растянулся на полу, больно ударившись коленом.       — Сидеть здесь и не рыпаться, — буркнул амбал и захлопнул дверь.       Щелчок замка прозвучал как выстрел.       Нил остался один. Он с трудом поднялся, потирая ушибленную ногу, и стоял посреди огромной комнаты, боясь сделать даже шаг. Огромная кровать, застеленная черным шелком. Темные стены, панорамное окно во всю стену. Тяжелые шторы, массивный шкаф и кресло. Рядом с ним низкий столик, на котором стояла бутылка виски, стакан и пепельница, полная окурков.       Нил сглотнул. Его трясло. Он подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. За стеклом была свобода. Лес, ветки деревьев, где-то далеко огоньки шоссе. Он представил, как бежит туда, продирается сквозь кусты, падает, встает и снова бежит, пока не выберется к людям… Но здесь был третий этаж. А внизу каменные плиты.       Дверь открылась без предупреждения.       Нил вздрогнул так сильно, что стукнулся затылком о стекло. Резко обернулся.       В дверях стоял он. Ходж.       Вблизи он был ещё страшнее. Высокий, жилистый, одетый в черную водолазку, обтягивающую широкие плечи и плоский живот, и пиджак. Чёрные брюки, дорогие туфли, блестящие даже в полумраке спальни. В руках он держал тонкую папку и стопку цветных фотографий, которые Нил сначала не разглядел.       Его глаза тёмные, почти чёрные, блестящие в свете ламп, впились в него.       — Так ты сильно младше меня, — Ходж медленно, с ленивой грацией хищника, прошел в комнату, бросил папку и фотографии на тумбочку у кровати. Сел в своё кожаное кресло, закинул ногу на ногу. Достал из внутреннего кармана пиджака сигару, не спеша отрезал кончик, раскурил, выпустив в сторону Нила густое облако дыма. — Иди сюда, — голос Ходжа был низким, спокойным, но в нем звенела сталь.       Нил не сдвинулся с места. Ноги стали ватными. Он смотрел на этого человека и видел перед собой не просто богатого извращенца, а монстра из своих самых страшных снов. В папке, которую Ходж принёс, наверняка были документы. Досье. Всё про Нила.       — Я сказал, иди сюда, — повторил Ходж. Теперь в голосе появились ледяные нотки. Он сделал глубокую затяжку, не сводя с Нила глаз.       Нил заставил себя отлепиться от окна. Сделал шаг. Потом ещё один. Колени дрожали так, что он боялся упасть. Он подошёл к креслу и остановился в двух метрах, не в силах подойти ближе.       Ходж изучающе оглядел его с ног до головы. В его взгляде не было похоти, не было даже простого человеческого интереса. Был холодный, расчетливый анализ.       — Ближе, — приказал Ходж.       Нил сделал ещё шаг. Теперь он стоял прямо перед креслом, на расстоянии вытянутой руки. Ходж протянул руку и взял его за запястье. Пальцы у него были горячими и сильными. Он сжал их и дёрнул руку Нила так, что тот вскрикнул от резкой боли в суставе.       — Хорошо, — пробормотал Ходж, отпуская руку, и кивнул на папку и россыпь глянцевых фото. — Там вся твоя жалкая жизнь. Родители умерли, воспитывала бабушка, которая тоже недавно отдала концы. Квартира в долгах, учебу бросил, работы нет. Долги по коммуналке. Идеальный кандидат для исчезновения. Никто не будет тебя искать, — он взял верхнюю фотографию и небрежно бросил её Нилу под ноги. — А это, кстати, твои предшественники.       Нил опустил глаза и похолодел. На снимке, сделанном, судя по качеству, профессиональной камерой, был обнаженный мальчик, примерно его возраста, связанный и подвешенный к потолку. Его тело было покрыто синяками, ожогами и кровоточащими порезами, а глаза были пусты, как у мертвой рыбы. Рядом валялись ещё несколько фото, и на каждом были запечатлены сцены нечеловеческой жестокости.       Каждое слово и эта фотография падали на Нила, как удар хлыста. Он знал, что это правда. Его никто не искал. Он был один. Совершенно один в этом мире, и теперь этот человек, этот демон в человеческом обличье, был его полным и безраздельным хозяином.       — Но есть одна проблема, — продолжил Ходж, поднимаясь с кресла. Он оказался намного выше Нила. Навис над ним, как скала. — В досье написано, что ты девственник.       Нил покраснел. Ему стало стыдно, обидно и страшно одновременно. Он отвел взгляд, уставившись в пол на жуткую фотографию.       Ходж усмехнулся. Коротко, сухо.       — Это хорошо. Чистота. Но есть и кое-что, чего там нет, — Он приблизился вплотную. Нил чувствовал жар его тела, запах виски, сигар и чего-то терпкого, мужского. — Там нет твоих фантазий. Твоих страхов. Твоих тайных желаний. Но это ничего. Я узнаю их сам. У нас будет много времени.       Ходж отошёл к кровати, сел на край, небрежно развалившись на чёрном шёлке. Он похлопал ладонью по покрывалу рядом с собой.       — Ложись. И раздвинь ноги.       У Нила перехватило дыхание. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.       — Что? — выдохнул он. Голос прозвучал жалко, по-детски.       — Ты слышал, — терпеливо, как ребенку, объяснил Ходж. — Ложись на кровать, на спину. И раздвинь ноги. Я хочу посмотреть, что купил. Хочу проверить товар перед эксплуатацией.       Нил попятился, мотая головой.       — Нет… Пожалуйста… Не надо… Я не могу… — слова вырывались из горла невнятным, сдавленным шепотом.       Выражение лица Ходжа не изменилось. В нём не было ни злости, ни раздражения. Только лёгкое, едва заметное любопытство. Как у кота, наблюдающего за мышью, которая пытается убежать, хотя шансов у неё нет.       — Нил, — голос Ходжа стал мягче, почти вкрадчивым. — Подойди сюда и ложись. Я не люблю повторять дважды. Но для тебя, как для новенького, я сделаю исключение.       Нил продолжал пятиться, пока не уперся спиной в холодное стекло окна. Дальше было некуда.       — Пожалуйста… — прошептал он, чувствуя, как по щекам потекли слезы. — Не надо… Я не хочу…       Ходж вздохнул. Коротко, почти с сожалением. Он поднялся с кровати и медленно, не спеша, направился к Нилу. Его шаги были бесшумными на мягком ковре.       — Ты хочешь, чтобы я тебя ударил? — спросил он, остановившись в полуметре. — Или, может быть, позвал Роберта? Он, конечно, молчаливый, но руки у него тяжелые. Он сломает тебе пару пальцев, и ты всё равно сделаешь, что я скажу. Только будешь делать это со сломанными пальцами. Выбирай.       Нил смотрел в его тёмные глаза и видел в них бездну. Абсолютную, ледяную пустоту. Этот человек не шутил. Он не блефовал. Он действительно мог позвать этого Роберта, и тот сломал бы ему пальцы, не моргнув глазом, просто выполняя приказ.       Внутри Нила что-то оборвалось. Последняя ниточка сопротивления, та самая, что держала его на плаву всю его несчастную жизнь, лопнула с тихим, тоскливым звоном. Он понял, что выбора у него нет. Никогда не было. И не будет.       Ноги подкосились, и он сполз по стеклу на пол, закрыв лицо руками. Плечи затряслись от беззвучных рыданий.       Ходж наблюдал за этой сценой с выражением легкой скуки на лице. Он подождал минуту, другую, потом его терпение лопнуло. Он сделал шаг вперёд и со всей силы, не целясь, пнул Нила носком дорогой туфли в рёбра. Раздался глухой хруст, и Нила скрутило от ослепительной боли, он заорал, хватаясь за бок.       — Хватит истерики, — голос Ходжа был ровным. — Ты портишь мне вечер.       Он наклонился, схватил корчащегося от боли Нила за волосы и с силой ударил лицом об стекло. Звук удара, треск и брызги крови на прозрачной поверхности смешались. Нил закричал снова, чувствуя, как из рассечённой брови и разбитой губы течет теплая кровь. Ходж, не обращая внимания на его крики, оттащил его за волосы от окна, проволок пару метров и швырнул на кровать, как тряпичную куклу.       Нил упал лицом вниз на чёрный шелк, хватая ртом воздух, захлебываясь кровью и слезами. Боль в рёбрах не давала вздохнуть. Ходж грубо перевернул его на спину, зажимая ему рот ладонью, чтобы заглушить вой.       — Лежи смирно, — приказал он, нависая сверху. Его руки уже рвали свитер Нила, с треском раздирая тонкую шерсть. — Или будет очень больно.       Нил чувствовал, как с него сдирают одежду, как холодный воздух касается обнаженной кожи, на которой уже начали расползаться синяки от пальцев охранников и ударов Ходжа. Ходж раздевал его быстро, без тени нежности или возбуждения. Как мясник разделывает тушу.       Когда Нил остался совершенно голым, лежать на холодном шёлке под пристальным взглядом этих темных глаз, с кровью, заливающей лицо, ему захотелось умереть. Провалиться сквозь землю, исчезнуть, превратиться в ничто.       Ходж остановился, оглядывая его. В его взгляде появился интерес. Живой, хищный блеск. Он провёл пальцем по ссадине на скуле Нила, слизнул выступившую кровь, и одобрительно хмыкнул.       — Хорош, — сказал он тихо, словно сам себе. — Очень хорош. Как я и думал. Эти ключицы, эти тонкие запястья, эти синяки… Идеальный холст.       Нил не понимал, о чем он говорит. Он только чувствовал, как под этим взглядом его кожа покрывается мурашками, как кровь приливает к лицу от стыда, как сердце колотится где-то в горле.       — А теперь, — Ходж наклонился, упираясь руками в кровать по бокам от тела Нила, нависая над ним. — Слушай меня внимательно. Я устанавливаю правила. Они простые. Всего три.       Его голос стал тихим, вкрадчивым, но от этого еще более страшным. Он говорил почти ласково, глядя Нилу прямо в глаза.       — Правило первое: полное подчинение. Ты делаешь всё, что я скажу. Когда я скажу. Как я скажу. Без вопросов, без возражений, без этого жалкого нытья.       Нил сглотнул кровавую слюну, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам.       — Правило второе: беспрекословное выполнение приказов. Я хочу, чтобы ты реагировал на мои слова с одного раза. Если я говорю «ложись», ты падаешь на пол. Если я говорю «встань», ты подпрыгиваешь. Если я говорю «замри», ты превращаешься в статую. Ты понял?       Нил кивнул, не в силах вымолвить ни слова.       — Я не слышу, — голос Ходжа стал жестче, и он для острастки сжал пальцами сломанное рёбро Нила. Тот заорал от боли.       — Д-да! — закричал Нил. — Понял! Всё понял!       — Хорошо. Правило третье, самое важное, — Ходж приблизил свое лицо к лицу Нила. Между ними было всего несколько сантиметров. Нил чувствовал его дыхание, пахнущее виски и сигарой. — Ты — моя вещь. Моя собственность. Моя игрушка. У тебя нет ни имени, ни прошлого, ни будущего, кроме того, которое я тебе дам. Ты здесь для того, чтобы приносить мне удовольствие. Всем, чем угодно. Своим телом, своей кровью, своими слезами, своим страхом. Всем. Это твоя единственная функция. Если ты это усвоишь — тебе будет легче. Если нет… — он сделал паузу и кивнул на фотографии, разбросанные по полу. — Ты уже видел альбом. Я умею быть убедительным.       Нил смотрел в его глаза и видел там отражение собственного ужаса. И понял, что попал в ад. В настоящий, живой ад, созданный специально для него этим человеком.       — А теперь, — Ходж выпрямился, с ленивым щелчком расстегивая пряжку ремня на своих брюках. — Мы проверим, как ты усвоил урок.       Металлический звук пряжки прозвучал для Нила как лязг захлопывающейся дверцы камеры смертников. Он зажмурился, пытаясь сжаться в комок, защитить себя, но боль в сломанных рёбрах пронзила грудь при малейшем движении, не позволяя даже этого.       — Открой глаза, — приказал Ходж. Голос был тихим, но Нил в параличе страха не подчинился. Тогда Ходж просто, без предупреждения, ткнул пальцем прямо в рассечённую бровь. Нил взвыл от ослепительной, рвущей боли, веки распахнулись рефлекторно. — Я сказал, смотри на меня. Я хочу видеть твои глаза, когда буду брать то, что принадлежит мне по праву.       Сквозь мутную пелену слёз, крови и боли Нил видел, как Ходж, даже не потрудившись снять брюки полностью, лишь спустил их вместе с бельем до середины бёдер. Его член, уже полувозбужденный, покачивался в такт движениям. Ходж навалился на него сверху, и вес его горячего тела показался Нилу весом целого мира. От него пахло потом, дорогим виски и табачным перегаром.       — Нет… Пожалуйста… — снова зашептал Нил, инстинктивно упираясь ладонями в его грудь. Силы оставили его, ладони скользили по гладкой ткани водолазки, не в силах сдвинуть эту гору мышц ни на миллиметр.       Ходж, даже не обратил на эту жалкую попытку сопротивления внимания, одной рукой он перехватил оба запястья Нила, сжав их с такой силой, что казалось кости хрустнули, и завел их ему за голову, прижимая к подушке. Другой рукой он грубо раздвинул ему ноги, разрывая тонкую кожу с внутренней стороны царапиной от ногтя.       — Тш-ш-ш, — прошептал он прямо в ухо Нилу, и от этого ласкового, интимного шепота по спине Нила пробежал ледяной электрический разряд ужаса. — Не сопротивляйся, маленький. Будет только хуже.       Нил чувствовал, как чужая плоть, горячая, пульсирующая, влажная от предэякулята, упирается ему в бедро, скользит по коже, оставляя липкий след. Его затрясло крупной, неконтролируемой дрожью. Он попытался свести ноги, сжать их в последней, отчаянной попытке защитить себя, но Ходж уже был между ними, и его вес не давал пошевелиться, вдавливая Нила в шёлк простыни.       — Расслабься, — приказал Ходж. Голос его звучал почти скучающе. — Или будет очень больно. Я ведь могу войти и так. Без смазки. Ты хочешь, чтобы я разорвал тебя изнутри?       И Нил, сам не зная как, подчиняясь животному страху перед этой угрозой. Сопротивление умерло, сменившись парализующей покорностью. Страх выжег всю волю, сделав мышцы ватными, безжизненными. Он лежал, глядя в потолок широко раскрытыми, ничего не видящими глазами, и ждал неизбежного.       Ходж даже не потрудился как следует подготовить его. Он лишь сплюнул себе на ладонь, кое-как смазал головку и, упершись рукой в грудь Нила, прямо в синяк от удара, резко, одним грубым, неумолимым толчком вошел в него.       Нилу показалось, что в него воткнули раскаленный, ржавый кол. Раздирающая, рвущая плоть изнутри. Нил закричал. Крик вырвался из самого его нутра, раздирая горло. Он почувствовал, как по внутренней стороне бёдра потекла горячая струйка крови.       Ходж замер на мгновение глубоко внутри него. Он довольно хмыкнул, чувствуя, как тугие, сжатые спазмом боли стенки пульсируют вокруг него. А потом начал двигаться. Грубо, ритмично, размеренно. Глубоко, до самого конца, почти выходя и снова вколачиваясь с чудовищной силой. Каждый толчок отдавался в теле Нила новой вспышкой боли, заставляя свежую рану на лице кровоточить сильнее, разрывая внутренности. Нил зажмурился, кусал разбитые губы, пытаясь сдержать крики, но они вырывались сами собой, сдавленные, хриплые.       — Смотри на меня, — снова приказал Ходж, хватал его за подбородок сильными пальцами. — Открой глаза! Я хочу видеть твои глаза. Хочу видеть, как ты это принимаешь. Хочу видеть, как ты становишься моим.       Нил с усилием, превозмогая боль и желание провалиться в беспамятство, разлепил веки. Сквозь кровавую пелену он смотрел в эти тёмные, бездонные глаза.       Ходж двигался в нём, тяжело и ритмично дыша, и вдруг одной рукой, не прекращая мерных, глубоких толчков, потянулся к тумбочке.       — Улыбнись, — прошептал Ходж, наводя объектив телефона прямо на их соединенные тела, на разбитое, залитое кровью лицо Нила, на струйку крови, медленно стекающую по его бедру на чёрный шёлк простыни. Вспышка ослепила Нила, выжигая картинку на сетчатке. Он зажмурился, но Ходж тут же грубо разлепил ему веки пальцами, испачканными в его же крови.       — Ещё, — сказал он спокойно, меняя ракурс и щелкая снова.       Вспышки следовали одна за другой, вырывая из полумрака спальни жуткие, порнографические кадры. Он фотографировал всё. Крупным планом его лицо, искаженное болью. Свои руки, сжимающие синяки на тонких запястьях Нила. Его раздвинутые ноги. Его промежность — багровое, опухшее, по которому текла кровь. Он фотографировал с разных ракурсов, словно делал художественную съемку натюрморта, словно Нил был не живым, страдающим человеком, а бездушным манекеном из секс-шопа.       — Прекрасный ракурс, — прокомментировал Ходж, делая очередной снимок. — Видно всё. И твои слёзы, и твою боль, и твою кровь. Идеально. Чистое искусство.       Нил лежал и чувствовал, как внутри него, глубоко в душе, что-то умирает. Какая-то важная часть его личности. Он переставал быть Нилом. Он становился вещью, экспонатом, фотографией в чужом телефоне.       Оргазм Ходжа был резким. Он выгнулся, глубоко, до упора войдя в Нила, и замер на несколько секунд, тяжело, с хрипом выдыхая воздух сквозь стиснутые зубы. Нил почувствовал, как внутри него, глубоко, начало разливаться что-то горячее и чужеродное — Ходж кончал в него, щедро, обильно. Потом, даже не взглянув на свою жертву, он просто вышел из него, оставив после себя зияющую, пульсирующую боль и ощущение чудовищной пустоты.       Нил остался лежать в собственной крови, пота и спермы Ходжа, чувствуя, как из разорванного отверстия по внутренней стороне бедра течет теплая, липкая смесь. Боль пульсировала внизу живота тяжелыми, рваными ударами, разрывая его изнутри, отдавая острой агонией в сломанные рёбра при каждом вздохе. Он не мог пошевелиться. Не мог даже закрыть глаза. Только смотрел в потолок невидящим взглядом, по щекам текли слезы, смешиваясь с кровью.       Ходж привел себя в порядок, небрежно вытерся краем простыни, застегнул брюки. Подошёл к своему креслу, взял сигару, которая всё это время тлела в пепельнице, и с наслаждением затянулся. Выпустил густое облако дыма в сторону кровати. Сел, закинул ногу на ногу, и уставился на неподвижное, окровавленное тело.       — Неплохо для первого раза, — сказал он задумчиво, разглядывая дело своих рук. — Но есть куда стремиться. Ты слишком зажат. Мне это мешало. Крови многовато, конечно, придется подлечить… — он сделал еще одну затяжку. — Теперь ты мой, Нил. Отныне и навсегда. И запомни: любое неповиновение, любой косой взгляд, любая попытка сбежать или пожаловаться будет наказываться. И поверь, мои наказания гораздо хуже того, что было сейчас.       Нил застонал — тихо, протяжно, даже не в силах заплакать. Это было последней каплей. Он почувствовал, как сознание начинает мутиться, как реальность расплывается и теряет очертания, сменяясь спасительной темнотой. Боль, унижение, страх — всё смешалось в один огромный, давящий ком, который душил его. Сознание уплывало, возвращая его в забытье.       — Роберт! — крикнул Ходж, не повышая голоса, но резко.       Дверь открылась мгновенно. Телохранитель, каменный, невозмутимый, замер на пороге. Его глаза скользнули по голому, окровавленному, корчащемуся телу Нила на кровати, по лицу хозяина и не выразили ровным счетом ничего.       — Прибери здесь, — приказал Ходж, поднимаясь с кресла. — Обработай раны. И проследи, чтобы новую игрушку накормили. Завтра у нас долгий день. Очень долгий.       Он подошёл к кровати, наклонился и провел костяшками пальцев по мокрой от слёз и крови щеке Нила. Его прикосновение было почти нежным.       — Спи, малыш, — прошептал он. — Завтра будет новый день. И новые уроки.       Он ушёл, оставив после себя запах сигары, виски и свежей крови. Роберт, не говоря ни слова, подошёл к кровати. Он смотрел на Нила сверху вниз с тем же каменным выражением лица.       — Встать, — сказал он. Голос у него был низкий, ровный, лишенный эмоций.       Нил попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Боль скрутила его, и он снова упал на простыни, застонав.       Роберт, не меняясь в лице, наклонился, схватил его за руку, сдавив его так, что Нил задохнулся от новой вспышки агонии, и рывком поставил на ноги. Нил повис на нем, как тряпичная кукла, ноги подкашивались, из разорванного места снова хлынула кровь, смешанная с спермой Ходжа.       Роберт, не обращая внимания на его состояние, поволок его в ванную. Там он бесцеремонно запихнул Нила в душ, включив воду. Ледяные струи обожгли израненную кожу, смывая грязь, кровь и следы чужого присутствия, но причиняя новую, невыносимую боль.       — Мойся, — приказал Роберт и вышел, оставив Нила одного в стеклянной кабинке.       Нил сидел под ледяными струями, дрожа всем телом, и смотрел, как розовая вода утекает в сливное отверстие. Он не чувствовал температуры. Он вообще ничего не чувствовал, кроме тупой, ноющей боли внизу живота, пульсирующей агонии в рёбрах и странной пустоты внутри.       На полотенцесушителе висел мягкий, пушистый халат, который был не по размеру Ходжу и Нил надел его. Когда Нил вышел Роберт стоял у двери, держа в руках стакан воды и горсть таблеток.       — Выпей, — сказал он, протягивая таблетки. — Обезболивающее. И антибиотик. Чтобы не было заражения.       Нил послушно взял таблетки, запил водой. Руки дрожали так, что вода расплескалась на халат.       Роберт молча забрал стакан. Он достал из аптечки вату, перекись и пластырь и грубо, без всякой осторожности, протер раны на лице Нила. Нил шипел и вздрагивал от жжения, но Роберт не обращал на это внимания. Закончив, он кивнул на кровать, которая уже была застелена свежим бельем.       — Спать, — сказал он и вышел, щелкнув замком.       Нил остался один в огромной спальне, пахнущей сигарами и кровью. Он забрался на кровать, свернулся калачиком, поджав ноги к подбородку, стараясь не тревожить сломанные ребра, и уставился в темноту за окном.       Боль медленно отступала под действием лекарств, уступая место тяжелой, давящей пустоте. Глаза слипались, но сон не приходил. Перед внутренним взором снова и снова прокручивались кадры того, что случилось. Тёмные глаза Ходжа, его тяжёлое тело, вспышки камеры, хруст собственных костей, его равнодушный голос, устанавливающий правила.       «Ты — моя вещь», — эхом отдавалось в голове.       Нил прикусил разбитую губу, пытаясь сдержать новый приступ рыданий. Но слёзы все равно текли по щекам, смешиваясь с остатками крови и капая на подушку. Он плакал беззвучно, уткнувшись лицом в мокрую от слез наволочку, пока наконец, обессиленный, не провалился в тяжелый, липкий сон без сновидений.