Цена прозрения

      Мир Нила сжался до размеров спальни Ходжа. А точнее — до границ его капризов. Каждый день был новым испытанием, и казалось, что фантазия этого человека не знает границ. Нил перестал следить за днями — они превратились в однообразную череду боли, унижения и страха.       «Сколько ещё я это выдержу?» — думал Нил в те редкие минуты, когда сознание прояснялось, а боль отступала ровно настолько, чтобы позволить мыслить. «Может быть, было бы луччше, если бы я просто…» — но он не позволял себе додумывать эту мысль. Потому что знал — Ходж каким-то образом чувствовал отчаяние, как акула чувствует кровь. И стоило Нилу подумать о смерти Ходж становился особенно ласковым. Он давал еду, тепло, тишину. А потом, когда надежда снова появлялась, он ломал его снова.       Процесс разрушения заводил Ходжа больше, чем сам результат. Он мог часами сидеть в кресле, попивая виски, и просто смотреть, как Нил дрожит, пытаясь угадать, что последует за очередной паузой. Эта неопределённость была частью игры.       Каждый раз, когда Ходж смотрел на него, Нил чувствовал себя не человеком, а вещью, которую разбирают на части, чтобы посмотреть, как она устроена изнутри.       Единственной отдушиной стали часы, когда Ходж уезжал по делам. Чаще всего он оставлял Нила в спальне — не в подвале, где было сыро и темно, а здесь, в «клетке» с панорамными окнами. В такие дни Нил часами сидел на полу, наблюдая за жизнью, которая текла где-то там, за невидимой чертой. Ему казалось, что прошла уже вечность, хотя, судя по смене погоды за окном, всего пара месяцев.       Иногда, перед отъездом, Ходж оставлял на тумбочке что-то специально — острый нож, верёвку, маленькую бритву. Он никогда не говорил об этом вслух, но Нил понимал послание: «Ты можешь попытаться. Но знаешь, что будет, если не рассчитаешь силы». Это была игра с надеждой — самая изощрённая пытка. Ходж хотел, чтобы Нил думал о побеге, планировал его, а потом каждый раз, в последний момент, отказывался от этой мысли из страха. И Ходж чувствовал этот момент — момент, когда надежда умирает в груди Нила и получал от этого удовольствие.       «Он всегда знает, о чём я думаю. Или я настолько предсказуем?» — Нил смотрел на оставленный нож и чувствовал, как внутри поднимается тошнота. «Если бы я действительно хотел умереть… я бы взял. Но я боюсь. Боюсь даже этого. Значит, он прав. Я действительно никто. Просто трус, который не может даже…» Мысль обрывалась.       Роберт появлялся в спальне бесшумно. Он приносил еду, которую Нил заставлял себя проглотить, чтобы не потерять последние силы, и молча обрабатывал раны. Нил никак не мог понять их двоих. Ходжу нужна была власть, чужая боль, сломленная воля. Его садизм был горячим, обжигающим и истеричным. Роберт же казался воплощением механизма — он смотрел сквозь Нила и в его глазах не было ни жалости, ни жестокости, только пустота.       В тот вечер Нил, как обычно, сидел у окна и рассеянно наблюдал за тем, как улица темнеет от наступающих сумерек. Он уже почти задремал, когда открылись ворота. Знакомый чёрный внедорожник бесшумно въехал во двор. Нил замер, боясь даже дышать, чтобы не привлечь внимания, но было поздно. Ходж вышел из машины, поправил воротник чёрного пиджака и вдруг, словно почувствовав взгляд, резко поднял голову. Даже на расстоянии Нил увидел его тёмно-карие глаза, в которых отразился холодный свет фонарей. Ходж одарил его широкой, почти искренней улыбкой. Нила передёрнуло. Он сразу понял — сегодня будет что-то новое.       Он не заметил, сколько прошло времени — минуты или часы, когда дверь в спальню наконец открылась. Ходж стоял на пороге. В руке он держал стакан с янтарной жидкостью и курил сигарету с золотым ободком.       — Нил! Малыш, иди сюда, встреть своего хозяина, — голос Ходжа был вкрадчивым, почти ласковым, но от этого становилось только страшнее.       Нил послушно поднялся с пола. Каждый шаг давался с трудом. Он подошёл вплотную, опустив голову. В ожидании удара или грубого прикосновения он зажмурился, но вместо этого почувствовал тяжёлую ладонь на макушке.       — Умница, — Ходж погладил его по голове, медленно, как гладят щенка, запуская пальцы в спутанные светлые волосы. — Давай сегодня поиграем с тобой в одну игру.       Ходж дёрнул Нила за волосы, запрокидывая его голову, сделал глоток виски, а затем наклонился и впился в губы парня, вливая алкоголь ему в рот. Нил закашлялся, жидкость потекла по подбородку, но Ходж не отпускал его, стирая большим пальцем дорожку алкоголя с шеи и облизывая его.       Ходж прошёл в комнату и его шаги гулко отдавались в тишине. Он сел на край кровати и похлопал по краю. Нил, движимый выработанным за месяцы рефлексом, опустился на колени у его ног, снова склонив голову, демонстрируя полную покорность.       — Давай поиграем в «правду или действие»? — Ходж закурил и дым поплыл к потолку. — Знаешь правила?       — Да, — голос Нила прозвучал хрипло, он почти не узнал его. За прошедшие месяцы он разучился говорить громко.       — Расскажи мне тогда о правилах, — Ходж выпустил струю дыма в сторону Нила, заставляя его закашляться.       — Нужно… по очереди выбирать «правду» или «действие». И… либо честно ответить на вопрос, либо выполнить задание, — прошептал Нил, чувствуя, как от напряжения начинает гореть лицо.       — Хорошо. Садись, — Ходж снова похлопал ладонью по краю кровати рядом с собой.       Нил с трудом поднялся с колен и сел, поджав под себя ноги. Ходж же, напротив, развалился, скрестив ноги, и теперь смотрел на парня сверху вниз с плотоядным интересом. Ходж щелчком отправил окурок в пустой стакан на тумбочке, где тот зашипел, погружаясь в остатки виски.       — Итак, я предложил игру, значит, и первый ход за мной, малыш Нил, — Ходж заметил, как парень инстинктивно сжался, ссутулив плечи, и довольно усмехнулся. — Правда или действие?       Нил сглотнул. В горле пересохло. Мысли заметались в панике: «Правда» — это ложь, которую он может не выдержать или унизительная откровенность. «Действие» — это почти гарантированная боль. Он взвешивал варианты, но выбора у него никогда не было.       — Правда, — еле слышно выдохнул он.       — Ты когда-нибудь целовался до меня? — Ходж подался вперёд, его взгляд стал жёстким и буравящим. — Только не вздумай врать мне, Нил. Я сразу пойму.       Нил почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Воспоминания о школе, о наивных, неловких поцелуях на переменах показались чем-то нереальным, из другой жизни.       — Да.       — Как это было? Сколько тебе было лет? Это был парень или девушка? — Ходж забрасывал вопросами, наслаждаясь тем, как парень краснеет и сжимает пальцы на коленях.       — Это было в школе… в старших классах… — Нил запнулся, чувствуя, как от стыда и страха горит шея. — Это была моя одноклассница…       — Тебе нравятся только девушки? — перебил Ходж и в его голосе прозвучала насмешка. Он придвинулся ближе, их колени соприкоснулись. — А сейчас? Тебе нравится, что я с тобой делаю? Нравится, когда я трогаю тебя? Когда я целую тебя так, как эта девочка из школы никогда не смогла бы?       — Я… — Нил не знал, что ответить. Любая правда была опасна.       «Что он хочет услышать? Что я… что мне нравится? Но это неправда».       — Тихо, — Ходж прижал палец к его губам. — Это был риторический вопрос. Я знаю ответ. Ты ненавидишь меня, но ты мой. Полностью. Что-то я закидал тебя вопросами, — хмыкнул Ходж, расслабляясь. Он положил тяжёлую, горячую руку на колено Нила и легонько погладил большим пальцем, почти нежно. — Твоя очередь.       Нил поднял глаза. Ему показалось, что если он сейчас задаст правильный вопрос, то сможет заглянуть за маску Ходжа.       — П-правда или действие? — спросил Нил, стараясь, чтобы голос не дрожал.       — Хм-м… — Ходж прищурился, медленно подаваясь вперёд и закусил нижнюю губу, изображая глубокую задумчивость. — Правда.       Нил колебался целую минуту, перебирая в голове сотни вопросов. «Спросить, зачем он это делает? Бесполезно. Спросить, был ли он когда-нибудь счастлив? Слишком личное». Наконец, он осмелился.       — Почему вы купили именно меня? — выпалил он и тут же испугался собственной смелости, вжав голову в плечи.       Ходж замер. Тишина в комнате стала вязкой. А потом он рассмеялся — тихо, беззлобно, но от этого смеха по спине Нила побежали мурашки.       — Мне показалось, что ты особенный, — Ходж резко сжал колено Нила, заставляя парня вскрикнуть от боли. — И я не ошибаюсь. Ты действительно особенный. Ты поддался быстрее, чем остальные, — он отпустил колено и погладил покрасневшую кожу. — Ну давай играть дальше. Правда или действие?       Нил сглотнул подступившую к горлу тошноту.       — Правда.       — А говорил, что знаешь правила. Нельзя три раза подряд выбирать одно, — Ходж притворно вздохнул, разводя руками. — Получается, ты мне соврал? Нехорошо. Поэтому тебе выпадает «действие», — его голос стал ледяным. — Я хочу, чтобы ты разделся полностью и сел ко мне на колени. Немедленно.       Нил замер на мгновение, надеясь, что это шутка, но взгляд Ходжа не оставлял иллюзий. Дрожащими, непослушными пальцами он стянул через голову футболку, затем скинул штаны, под которыми не было белья — Ходж не разрешал. Он чувствовал себя обнажённым не только телом, но и душой. В ту же секунду сильная рука обвила его талию и притянула вплотную, так, что спина прижалась к груди хозяина.       — Ты был в душе? — Ходж накрутил на палец короткую светлую прядь волос Нила и резко дёрнул, запрокидывая его голову назад. По коже разлилась острая боль.       — Да, — прошептал Нил, глядя в потолок затуманенными глазами.       — М, жаль, — Ходж склонился к его уху. — Я люблю запах страха, а мыло его смывает. В следующий раз не мойся перед моим приходом. Я хочу чувствовать, как ты боялся меня весь день. Понял?       Нил кивнул, чувствуя, как унижение обжигает щёки. Ходж довольно хмыкнул и укусил его за ухо, оставляя чёткий след своих зубов.       — Итак, моя очередь, — прошептал он прямо в ухо. — Я выбираю действие.       Нил закусил и без того искусанные, опухшие губы до привкуса крови. Он ждал приказа, ждал боли, но Ходж молчал, наслаждаясь его ожиданием.       — Ну же, — рука Ходжа скользнула вниз по животу Нила и сжала промежность с такой силой, что мир перед глазами парня померк от боли. — Всё, что угодно. Пользуйся, пока можешь. Может, ты чего-то хочешь? Есть какое-то желание? Ну же? — он сжал сильнее, и Нил услышал, как собственный голос сорвался на сдавленный, жалкий всхлип. — Я ведь не люблю уговаривать.       Нил задыхался от боли и унижения, но в голове, сквозь пелену ужаса, пульсировала одна мысль. Единственное желание, которое было сильнее страха.       — Я хочу выйти на улицу… — выдохнул он, почти не надеясь.       Ходж замер. Его пальцы разжались, и Нил судорожно вздохнул.       — Погулять? — Ходж неожиданно ослабил хватку. Он посмотрел на панорамное окно, за которым сгущались сумерки и на его губах заиграла странная, завораживающая улыбка. Его глаза сверкнули недобрым, лихорадочным блеском. — Что ж, пойдём.       Но он не отпустил Нила. Вместо этого он поднялся, всё ещё удерживая парня за талию и повёл его к выходу, не позволяя взять одежду. Нил дёрнулся было к футболке, но Ходж с силой дёрнул его назад.       — Нет, малыш. Ты просил выйти на улицу. Я выполняю желание. Но я не говорил, что ты будешь одет, — он открыл гардеробную и достал с полки невесомый кружевной халат, почти прозрачный, с глубокими разрезами по бокам. — Вот. Это всё, что тебе нужно. Хотя бы потому, что я так хочу.       Нил молча накинул халат, чувствуя, как кружево неприятно щекочет кожу, и поплёлся за Ходжем.       На улице воздух оказался обжигающе холодным. Осенний ветер пронизывал насквозь и Нила тут же начала бить крупная дрожь. Кружево халата не грело, а лишь подчёркивало наготу. Но несмотря на это, он поднял голову. Небо было чистым, усыпанным звёздами и этот вид на мгновение заставил его забыть об унижении. Он глубоко вдохнул свежий, пахнущий листвой и свободой воздух, и ему показалось, что он снова стал человеком.       Ходж видел, как Нил втягивает носом воздух, как его плечи на мгновение расправляются, как он забывает о дрожи. И это вызвало в нём волну тёмного, собственнического удовольствия. Ему нравилось давать Нилу иллюзию свободы, чтобы потом отнять её с особой жестокостью.       Они вышли на задний двор, вымощенный плиткой. Здесь Ходж разбил небольшой сад — идеально подстриженные кусты, несколько скульптур, фонтан. Всё было продумано до мелочей, каждая деталь подчинялась его эстетике. Нил замер, любуясь небом, пытаясь отыскать знакомые созвездия, как вдруг мощный толчок в спину бросил его на холодную, шершавую землю. Острые камешки впились в колени и ладони.       Ходж навис над ним. Он не торопился. Он опустился на корточки и провёл пальцем по позвоночнику Нила, от шеи до копчика, надавливая на каждый позвонок.       — Знаешь, Нил, — сказал он задумчиво. — Я построил не один десяток стриптиз-баров. Я видел тысячи голых тел. Но твоё… в твоём есть что-то. Эта светлая кожа, которая мгновенно краснеет от любого прикосновения. Эта худоба, когда видно каждое ребро. Ты похож на рисунок углём — недосказанный, хрупкий. Мне хочется ломать тебя, но одновременно я боюсь сломать слишком быстро. Это редкое чувство.       Он наклонился и провёл языком по лопатке Нила, пробуя его кожу на вкус.       — Солёный. От страха и холода. Идеально.       Одним движением он стянул с Нила халат, отбросив его в сторону, и теперь парень лежал на земле совершенно голый, прижатый тяжёлым телом Ходжа.       — Я, знаешь ли, ещё никогда не занимался сексом ночью на земле, — хрипло произнёс Ходж, прижимая Нила лицом к плитке. — Но я люблю эксперименты. Ты вдохновляешь меня, малыш.       Он схватил его за затылок и развернул голову в сторону фонтана, где была установлена камера с красным огоньком.       — Посмотри туда. Улыбнись.       Нил увидел не одну, а три камеры — по периметру двора. Красные огоньки смотрели на него со всех сторон. Его сердце рухнуло куда-то в пропасть.       — Для архива, — Ходж говорил спокойно, почти лениво, расстёгивая ремень.       — Пожалуйста… — прошептал Нил, чувствуя, как слёзы начинают течь по его щекам. — Не надо…       — Ах, вот оно, — Ходж удовлетворённо выдохнул, проводя пальцами по мокрым следам на лице Нила. — Слёзы. Я ждал их. Ты слишком долго держался, это было неинтересно. А теперь — идеально.       Он слизнул слезу с щеки Нила, причмокнув и развернул Нила на спину, холодная плитка впилась в позвоночник парня. Нил смотрел в небо. Звёзды над ним казались бесконечно далёкими. Он был один. Абсолютно один.       Ходж навис сверху, заслоняя собой небосвод. Его лицо было в тени, но Нил чувствовал его улыбку — оскал хищника, который наконец дорвался до добычи. Он не торопился. Он смотрел. Изучал. Наслаждался.       — Лежи смирно, — приказал он, и в голосе его звучало ленивое, сытое удовольствие. — Дай мне на тебя посмотреть. Снаружи, при таком свете… ты выглядишь совсем иначе. В спальне ты просто бледный. А здесь — фарфоровый. Как статуя. Как та, что я заказал из Италии. Только та стоила двести тысяч, а ты… ты достался мне почти даром.       Он провёл ладонью по груди Нила, останавливаясь на соске, и сжал его. Нил дёрнулся, но Ходж придавил его плечо свободной рукой.       — Не двигайся. Твоё тело принадлежит не тебе.       Он наклонился и обхватил губами сосок, втягивая его в рот, посасывая с громкими, влажными звуками. Язык его был горячим, настойчивым, он вылизывал круги, покусывал, пока Нил не закусил губу, чтобы не застонать. Ходж тут же прекратил, оторвался и посмотрел на него сверху вниз.       — Ты сдерживаешься? — спросил он и в голосе его прозвучало искреннее удивление. — Зачем? Кому ты хочешь это доказать? Мне? Себе? — он усмехнулся. — Знаешь, что самое смешное? Твоё тело не врёт. Даже если ты молчишь, я вижу. Вот здесь, — он провёл пальцем по шее Нила. — У тебя бешено колотится сердце, — он коснулся соска. — А вот здесь…       Его рука скользнула вниз, по животу и сжала пах Нила. Пальцы обхватили вялый член.       — Здесь пока ничего, — констатировал Ходж и в голосе его прозвучало разочарование. — Недостаточно старался? Или ты слишком замёрз? Ну ничего. Я люблю трудные случаи.       Он раздвинул ноги Нила шире, коленями разводя их в стороны, так что парень оказался полностью раскрытым, беззащитным перед объективами. Холодный воздух коснулся промежности и Нил задрожал крупной дрожью, чувствуя, как сжимается всё внутри.       — Смотри на камеру, — приказал Ходж, беря его за подбородок и поворачивая голову к ближайшему объективу. — Не отводи глаз. Я хочу, чтобы на записи было твоё лицо в тот момент, когда я войду в тебя. Все твои эмоции. Каждую секунду.       Он выпрямился, расстегнул ремень и металлическая пряжка звякнула в тишине. Нил зажмурился, но Ходж тут же сжал его челюсть, заставляя открыть глаза.       — Я же сказал — смотреть. Ты будешь смотреть на камеру и улыбаться. Как на выпускном. Как на свадьбе. Как на самом счастливом дне в своей жизни. Потому что для меня это — счастливый день. А твоя радость — моя радость. Уяснил?       Нил кивнул, чувствуя, как слёзы снова текут по щекам, смешиваясь с грязь. Ходж довольно хмыкнул и спустил штаны. Его член был уже твёрдым, возбуждённым — Нил мельком увидел его и тут же отвернулся, но Ходж снова поймал его лицо.       — Ты будешь смотреть. Вся съёмка идёт в архив. Я хочу, чтобы ты запомнил этот момент. Каждую деталь. Когда через год, через два, через десять лет ты будешь вспоминать эту ночь — я хочу, чтобы ты помнил всё. Как я вхожу в тебя. Каждое движение. Каждый звук.       Он достал из кармана маленький тюбик, выдавил холодное, вязкое вещество на пальцы и, не глядя, начал растирать его по своему члену, глядя прямо в объектив камеры. Потом опустился на колени между раздвинутыми ногами Нила и вдавил два пальца в его анус.       Нил вскрикнул — не от боли, от неожиданности. Холодная смазка обожгла и он дёрнулся, пытаясь отползти, но Ходж придавил его бедро, вгоняя пальцы глубже, растягивая, нащупывая что-то внутри, от чего ноги Нила начинали подёргиваться непроизвольно.       — Интересно, — протянул Ходж, двигая пальцами медленно, методично, изучая тело парня, как карту. — Здесь? Нет. А здесь? — Он нажал на что-то внутри и Нил выгнулся дугой, из горла вырвался сдавленный звук — не то стон, не то всхлип. — Ага. Вот оно. Простата. Мужская точка G. Знаешь, почему я люблю парней, Нил? Потому что у нас есть эта кнопка. Если нажимать правильно — вы теряете контроль. Вы начинаете стонать, кончаете, молите о пощаде… — он нажал снова и Нил закусил губу, чувствуя, как по телу пробегает предательская волна. — А я люблю, когда теряют контроль. Это так… честно. Когда ты стонешь — ты не можешь врать. Твоё тело говорит правду.       Он вытащил пальцы, облизал их, не сводя глаз с Нила, и усмехнулся.       — На вкус как страх. С примесью грязи. Идеально.       Он приставил член к входу, надавил, и Нил почувствовал, как головка входит внутрь, раздвигая, растягивая. Боль была острой, но короткой — Ходж не терзал, он входил плавно, методично, погружаясь на несколько сантиметров и замирая, давая его телу привыкнуть, а потом — ещё и ещё, пока не вошёл полностью, до основания.       Нил замер, чувствуя, как тот заполняет его изнутри, тяжёлый, горячий, чужой. Ходж тоже замер, нависая сверху, тяжело дыша и Нил чувствовал его дыхание на своём лице — табак и виски.       — Чувствуешь? — прошептал Ходж, не двигаясь, просто находясь внутри. — Чувствуешь, как я наполняю тебя? Как растягиваю? Как ты принимаешь меня? Это то, для чего ты нужен, Нил. Для этого, чтобы меня принимать.       Он начал двигаться. Медленно, почти лениво, растягивая каждое движение. Каждый толчок был размеренным, продуманным, как танец. Он входил глубоко, замирал на секунду, чувствуя, как мышцы Нила сжимаются вокруг него и выходил почти полностью, чтобы войти снова.       Нил закрыл глаза. Он не мог смотреть. Не мог видеть ни камер, ни лица Ходжа, ни звёзд. Он чувствовал только тяжесть сверху, толчки внутри, холод спиной и жжение в глазах от слёз, которые текли не переставая.       — Открой глаза, — приказал Ходж и голос его был уже не ласковым, а жёсткими металлическим. — Смотри на камеру. Улыбнись.       Нил открыл глаза. Красные огоньки смотрели на него в упор. Он попытался улыбнуться — получилась жалкая, дрожащая гримаса, больше похожая на оскал.       — Лучше, — хмыкнул Ходж, ускоряясь. — Но ты можешь стараться больше. Ты же хочешь угодить мне? Ведь хочешь. Потому что если ты не будешь стараться, я буду разочарован. А когда я разочарован, я злюсь. А когда я злюсь… — он резко, глубоко вошёл, ударив по простате и Нил не сдержал стона — горького, сдавленного, полного унижения. — Вот так. Вот так уже лучше. Твой голос… он такой… настоящий. Ты красивее всего, когда плачешь, — сказал Ходж, двигаясь быстрее, тяжелее. — Знаешь это? Когда ты не сопротивляешься, не пытаешься быть храбрым, а просто… плачешь. Позволяешь себе быть слабым. Позволяешь себе быть тем, кто ты есть. Моей вещью.       Он схватил Нила за горло, не сжимая, просто держа, чувствуя пульс под пальцами. Большим пальцем нажал на кадык и Нил захрипел, хватая ртом воздух.       — Тише, — Ходж слегка ослабил хватку, но не убрал руку. — Я не хочу тебя душить. Я хочу чувствовать, как ты глотаешь. Как твоё горло двигается, когда ты пытаешься не закричать. Это так… интимно. Когда ты чувствуешь чужую жизнь под пальцами. Когда ты знаешь, что можешь её прекратить в любой момент, но не делаешь этого. Потому что она тебе ещё нужна. Потому что без неё — скучно.       Он двигался всё быстрее, толчки становились резче, тяжелее. Нил чувствовал, как внутри всё горит, как смазка смешивается с потом и кровью из ссадин на спине, как каждое движение отдаётся в позвоночнике.       — Сейчас, — прошептал Ходж и голос его дрогнул. — Сейчас я кончу в тебя. И ты запомнишь это. Ты запомнишь это чувство. Как горячо внутри. Как я наполняю тебя. Как ты становишься моим не на словах, не на плёнке, а по-настоящему. Потому что часть меня останется в тебе, пока ты не смоешь её. Но даже тогда ты будешь знать. Что ты — мой. Что ты — моё. Что ты никогда не станешь чистым.       Он кончил с глухим, сдавленным рыком, вдавливая Нила в землю с такой силой, что камни впились в спину до крови. Нил почувствовал, как внутри разливается горячее семя.       Ходж несколько секунд тяжело дышал, потом медленно выпрямился, выходя из Нила. Тот почувствовал, как по внутренней стороне бедра стекает что-то тёплое и не мог понять — это смазка, кровь, сперма или всё вместе. Да и какая разница. Всё это было уже неважно.       Ходж поправил одежду, застегнул ремень и посмотрел на Нила, распластанного на плитке, грязного, мокрого, с открытыми глазами, которые смотрели в никуда. Из него вытекала белая, густая жидкость, смешиваясь с грязью и камеры снимали это.       — Красиво, — сказал Ходж, глядя на Нила сверху вниз и повернулся к Роберту, который стаял у дверей в дом. — Очень красиво. Роберт, ты сделал крупные планы? Лица? И вот… этого? — он кивнул на белые капли, стекающие по бедру Нила.       — Да, — коротко ответил телохранитель.       — Отлично. Тогда пусть полежит. Пусть запомнит. Через пять минут отведи его в душ. И обработай раны. Мне не нужна инфекция. Он ещё пригодится.       Он опустился на корточки рядом с Нилом, взял его за подбородок, поворачивая лицо к себе и заглянул в глаза.       — Ты понял? — спросил он тихо. — Ты понял, что с тобой только что произошло? Ты понял, кто ты теперь?       Нил молчал. Он не мог говорить. Из горла вырывались только сдавленные всхлипы.       — Ты — моё, — сказал Ходж и в голосе его не было жестокости. Была только холодная, абсолютная уверенность. — Ты всегда был моим. Просто сейчас ты это почувствовал. Внутри себя. Буквально.       Он слизнул слезу с щеки Нила, причмокнув.       — Солёная. Со вкусом стыда. Мой любимый вкус.       Он встал, поправил пиджак, взял телефон и сам сделал несколько крупных планов — лица Нила, его бёдер, лужицы спермы на тёмной плитке.       — Для архива, — пояснил он. — Чтобы ты знал: это не исчезнет. Это останется навсегда. Даже в будущем, когда ты перестанешь мне быть нужен — это останется, — он усмехнулся. — Впрочем, какое будущее. Ты же понимаешь, что будущего у тебя нет. Есть только я. И эти кадры.       Он повернулся и пошёл к дому, не оглядываясь. Роберт остался стоять, глядя на Нила сверху вниз.       Нил лежал на холодной плитке, чувствуя, как жидкость внутри него остывает. Звёзды над ним казались бесконечно далёкими. Он пытался представить тепло, но единственное, что он чувствовал — это холодный взгляд камер, которые, казалось, пронзали его насквозь, фиксируя каждое мгновение его унижения для вечности.       Изнутри, по бедру, всё ещё вытекало семя Ходжа. Часть Ходжа, которая осталась в нём. Клеймо, которое не смыть.       Роберт подошёл к нему.       — Вставай, — сказал телохранитель и в его голосе впервые за всё время Нилу почудилось что-то, отдалённо напоминающее усталость.       Нил попытался подняться, но ноги не слушались. Между бёдер всё саднило, внутри было пусто и больно.       Роберт молча протянул руку. Нил, поколебавшись секунду, ухватился за неё. Ладонь телохранителя была тёплой. Это было единственное тепло, которое Нил чувствовал за последние месяцы.       Они вошли в дом и тёплый свет коридора обжёг глаза. Нил зажмурился, чувствуя, как Роберт ведёт его в ванную. Шум воды, пар, запах мыла — всё это казалось нереальным, как сон после кошмара.       — Сядь, — Роберт опустил его на край ванны и включил воду. — Я обработаю спину. И… — он помедлил. — Тебе нужно будет подмыться. Там… внутри. Иначе начнётся воспаление.       Нил кивнул, чувствуя, как лицо заливает краска стыда. Роберт говорил об этом так же буднично, как о ссадинах на спине. Для него это была просто работа. Для Нила — очередное унижение, которое нужно было пережить.       Роберт молча взял аптечку и начал обрабатывать ссадины. Его руки были уверенными, но осторожными — он не причинял лишней боли. Потом он протянул Нилу мягкую мочалку и гель для душа.       — Сам справишься?       Нил кивнул, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. Роберт вышел, закрыв за собой дверь и Нил остался один.       Он сидел в тёплой воде и плакал. Тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал.       «Я больше никогда не буду чистым, — думал он, глядя на воду, которая уносила следы Ходжа. — Я могу смыть его с кожи. Но внутри… внутри он останется навсегда. Часть его. Часть того, что он сделал. Я буду чувствовать это всегда…»