Цена прозрения

      Ходж открыл глаза ровно в 07:00, как и всегда. Внутренние часы, выдрессированные годами, сработали безупречно. Несколько секунд он лежал неподвижно, глядя в потолок и прислушиваясь к тишине дома. Тишина была абсолютной, если не считать тихого, ровного дыхания рядом.       Он повернул голову. Нил лежал на другом конце огромной кровати, свернувшись в калачик, поджав колени к груди и обхватив их худыми руками. Одеяло сползло, обнажая бледную, покрытую мурашками спину с выступающими позвонками и россыпью синяков разной степени свежести. Худые лопатки торчали, как обрубленные крылья, а тонкая шея, на которой темнели следы укусов, казалась такой хрупкой, что, казалось, её можно было переломить двумя пальцами.       Ходж несколько секунд разглядывал его с холодным, изучающим интересом. Светлые волосы Нила, отросшие за последние месяцы, давно не стриженные, разметались по подушке спутанными прядями.       «Моя собственность, — подумал Ходж с холодным собственническим удовольствием. — Моё творение. Мой шедевр».       Он протянул руку и невесомо коснулся плеча Нила кончиками пальцев. Кожа была холодная, почти ледяная, покрытая гусиной кожей. Ходж нахмурился. Он не включил отопление на ночь, потому что любил прохладу в спальне, но для этого худого, истощённого мальчишки такая температура была слишком низкой.       «Заболеет ещё, — мелькнула мысль. Она была продиктована не заботой в привычном смысле этого слова, а, скорее, прагматизмом. «Больная игрушка — бесполезная игрушка».       Ходж осторожно, стараясь не разбудить парня, подтянул тяжёлое одеяло и укрыл его до самого подбородка. Нил сразу же инстинктивно зарылся лицом в подушку, его пальцы, тонкие, бледные, с обломанными ногтями, судорожно сжали край одеяла.       Ходж замер на мгновение, глядя на этот жест, такой беззащитный, такой детский. Что-то в груди шевельнулось — какое-то странное, непривычное чувство, которому он не мог подобрать названия.       «Нежность? — пронеслось в голове, и он тут же скривился. — Глупости».       Ходж тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли. Сентиментальность — удел слабаков, а он не слабак.       Он откинул одеяло со своей стороны и поднялся с кровати. Подошёл к гардеробной и, не включая свет, на ощупь взял с полки свой чёрный шёлковый халат и надел его.       Прежде чем выйти из спальни, он обернулся и бросил последний взгляд на скорчившуюся под одеялом фигурку в утреннем полумраке. Она казалась почти невесомой, призрачной, маленький хрупкий мальчик, который имел наглость пожалеть своего мучителя.       Ходж тихо прикрыл за собой дверь.       Кухня в особняке Ходжа была огромной: мраморные столешницы цвета слоновой кости, отполированные поверхности, встроенная техника.       Ходж достал из холодильника лимон, разрезал его пополам острым керамическим ножом и выжал сок в стакан с ледяной фильтрованной водой. Этот утренний ритуал он соблюдал уже много лет — вода с лимоном запускала метаболизм, очищала организм. Ходж следил за своим телом с той же методичной тщательностью, с которой следил за своим бизнесом.       Выпив воду, он упёрся ладонями в мраморную столешницу и несколько секунд стоял неподвижно, глядя в окно на залитый серым утренним светом сад.       «Вчера я рассказал ему об отце, — подумал он. Эта мысль была неприятной, как заноза под ногтём. — Я был пьян. Я позволил себе слишком много. Теперь он знает обо мне то, чего не знал никто. Даже Роберт. Даже Леви».       Леви. При воспоминании об этом имени на скулах Ходжа заиграли желваки. Леви был его самым большим успехом и самым большим разочарованием одновременно. Красивый, гибкий, с большими глазами цвета расплавленного янтаря и копной непослушных медовых волос. Ходж вылепил из Леви идеальную игрушку — покорную, преданную, зависимую от каждого слова, от каждого жеста, от каждой скупой ласки.       И когда Леви стал идеальным, когда его глаза окончательно потухли, превратились в пустые стеклянные озёра, а улыбка стала механической, заученной гримасой, Ходж потерял к нему интерес. Просто в один день посмотрел на него, стоящего на коленях в ожидании приказа с выражением абсолютной животной покорности на красивом лице, и почувствовал скуку. Глухую, всепоглощающую скуку.       Он выбросил Леви, как выбрасывают надоевшую игрушку. Дал ему немного денег — достаточно, чтобы он не умер с голода в первые недели, но недостаточно, чтобы начать новую жизнь. Просто выставил его за дверь и приказал Роберту не пускать его больше никогда.       «Интересно, где он сейчас? — подумал Ходж. Эта мысль была мимолётной, лишённой всякого сочувствия. — Наверное, подох где-нибудь или стал чьей-то ещё игрушкой. Какая разница».       Он встряхнул головой, отгоняя непрошеные воспоминания, и открыл холодильник. Яйца, бекон, свежие овощи, сыр, масло. Ходж достал всё необходимое для омлета и начал готовить. Его движения были точными, выверенными. Он делал всё сам, не прибегая к помощи прислуги, готовка была для него своеобразной медитацией, способом упорядочить мысли.       В какой-то момент он вспомнил о Ниле. Он часто забывал накормить мальчика, как и предыдущих, и лишь иногда выдавал специальный «паёк», который, как он считал, был достаточен для поддержания жизни в его игрушках.       Но сейчас он добавил на сковородку больше яиц, положил четыре ломтика бекона вместо двух, нарезал больше овощей. Он делал это машинально, не задумываясь. Только когда начал накрывать на стол — две тарелки, две вилки, два стакана для воды, до него дошло, что он собирается кормить Нила нормальной, горячей едой.       «Я становлюсь предсказуемым», — усмехнулся он про себя. Но с другой стороны… Ему нужно, чтобы Нил был функциональным. Истощённая игрушка не может выдержать то, что он с ней делает.       Он налил себе кофе в любимую чашку — чёрный, без сахара, без сливок, крепкий, горький, обжигающий. Сделал глоток и посмотрел на часы. 07:45.       «Он, должно быть, уже проснулся», — подумал Ходж и направился обратно в спальню.       Когда Ходж вошёл, Нил уже не спал. Он сидел на кровати, закутанный в одеяло и смотрел в окно. Его светлые волосы были взъерошены после сна, на щеке отпечатался след от подушки. Глаза, светло-карие, огромные на бледном лице, казались стеклянными, отсутствующими. Он смотрел на улицу, на серое небо, на голые ветви деревьев, и в его взгляде читалась такая глубокая, безысходная тоска, что у Ходжа на мгновение перехватило дыхание.       — Проснулся, — произнёс Ходж. Его голос прозвучал неожиданно мягко, даже для него самого. — Доброе утро.       Нил вздрогнул и повернул голову. Его глаза, только что бывшие отсутствующими, мгновенно сфокусировались на Ходже, и в них мелькнул знакомый страх — быстрый, рефлекторный, как у животного, привыкшего к боли.       — Д-доброе утро, хозяин, — прошептал он. Его голос был хриплым, сорванным. Он судорожно сжался, втянул голову в плечи, ожидая чего-то — приказа, удара, грубого прикосновения.       Ходж заметил это движение и на его губах появилась лёгкая, едва заметная усмешка. Ему нравился этот страх, нравилось чувствовать свою абсолютную власть над этим хрупким, беззащитным телом. Но сейчас он не собирался причинять боль. По крайней мере, не сразу.       — Иди в душ, — сказал он, подходя к гардеробной. — Приведи себя в порядок. А потом спускайся на кухню.       Нил медленно, неуверенно поднялся с кровати. Одеяло упало, обнажая его худое, бледное тело, покрытое синяками, следами укусов и старыми шрамами. Ходж бросил на него быстрый взгляд и почувствовал, как в паху начинает зарождаться знакомое тяжёлое тепло.       «Нет, — осадил он себя. — Не сейчас. Успеется».       — Иди, — повторил он, доставая из шкафа свой тёмно-синий халат. — Вот. Наденешь это. Твою одежду я… порвал. А новую ещё не купил.       Он протянул халат Нилу. Тот взял его дрожащими пальцами, прижал к груди, словно драгоценность, и тихо прошептал:       — Спасибо, хозяин.       Ходж кивнул и снова отвернулся к гардеробной, краем глаза наблюдая через зеркало, как Нил медленно, пошатываясь, идёт в ванную, прижимая халат к груди. В его сердце что-то странно сжалось.       «Что же ты со мной делаешь, маленький негодник?» — подумал он, но вслух ничего не сказал.

~ Цена прозрения ~

      Нил закрыл дверь в ванную и прислонился спиной к холодной плитке. Он прижал к лицу халат Ходжа — мягкий, пахнущий его телом, его одеколоном, и почувствовал, как глаза наполняются слезами.       Он не понимал, что происходит. Ходж вёл себя странно. Вчера он спрашивал его о жизни, слушал, смотрел на него почти… с сочувствием. А потом, когда Нил сказал, что ему жаль Ходжа, тот не ударил его, не наказал. Он просто смотрел долгим, изучающим взглядом, словно видел впервые.       «Это какая-то новая игра, — подумал Нил, включая воду. — Он хочет усыпить мою бдительность, чтобы потом сделать что-то особенно жестокое. Или… я просто схожу с ума».       Он подставил ладони под горячую струю и плеснул водой в лицо. Отражение в зеркале смотрело на него с укором — худое, измождённое лицо с тёмными кругами под глазами, запавшие щёки, бледная, почти призрачная кожа, следы укусов на шее, синяки на плечах и бёдрах, разбитая губа, которая до сих пор болела и кровоточила, если он слишком широко открывал рот.       «Я похож на труп, — подумал он с горькой, обречённой усмешкой. — Но ему нравится. Он говорит, что я красивый, когда плачу. И когда истекаю кровью. И когда кричу от боли».       Он встал под душ. Горячая вода обожгла его израненную кожу, заставив зашипеть от боли, но он не стал регулировать температуру. Боль была привычной. Она напоминала ему, что он ещё жив. Хотя иногда, лёжа без сна по ночам и слушая ровное дыхание спящего Ходжа, он жалел, что выжил, что не умер в первый же день, когда его сломали, избили, изнасиловали. Но его сердце, вопреки всему, продолжало биться.       Нил взял мочалку и начал намыливать тело гелем для душа, который пах сандалом и чем-то терпким, мужским. Запах Ходжа. Каждое прикосновение к синякам отзывалось тупой, ноющей болью. Между ног до сих пор саднило. Он поморщился, промывая воспалённую кожу.       «Я никогда не буду чистым, — подумал он, глядя на воду, стекающую в слив. — Я могу смыть его с кожи, но внутри он останется навсегда».       Он закрыл глаза и представил лицо Ходжа, резкие скулы, тонкие губы, тёмные глаза, которые смотрели на него с холодным собственническим интересом. И вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, он вспомнил другой взгляд Ходжа — пьяный, уязвимый, почти человеческий. Вспомнил слова, которые тот сказал о себе и об отце: «Я стал тем самым монстром, которого ненавидел».       Нил ненавидел Ходжа. Боялся его. Но в то же время он, как ни странно, сочувствовал ему. И жалел его.       Он выключил воду и вытерся огромным ворсистым полотенцем. Затем надел халат Ходжа. Ткань была мягкой, приятной на ощупь. Нил закутался в него, чувствуя странное, противоречивое успокоение. Халат был ему велик, рукава свисали почти до кончиков пальцев, подол тащился по полу, но в нём было тепло и он пах Ходжем. Этот запах должен был вызывать ужас и отвращение, но теперь он почти стал привычным. Родным…       «Я окончательно сошёл с ума», — подумал Нил, выходя из ванной.       Ходж ждал его у подножия лестницы. Он стоял, прислонившись плечом к дубовым перилам, скрестив руки на груди. Его тёмные глаза изучали Нила с головы до ног, когда тот медленно спускался по ступенькам. Халат Ходжа болтался на нём, как на вешалке — такой он был худой и маленький в сравнении с мужчиной. Мокрые светлые волосы были растрёпаны, с них капала вода на тёмно-синюю ткань.       — Тебе идёт, — произнёс Ходж. В его голосе прозвучала странная, почти ленивая нежность. — Мой халат на тебе хорошо смотрится. Идём, я приготовил завтрак.       Нил удивлённо поднял глаза. Ходж никогда не готовил для него. Он вообще редко его кормил. Нил привык к постоянному, изматывающему голоду, который иногда сменялся краткими периодами, когда Ходж вдруг вспоминал, что его игрушку нужно подкармливать. Но чтобы Ходж приготовил для него завтрак сам?       Он прошёл за мужчиной на кухню и замер на пороге, не веря своим глазам. На столе стояли две тарелки с омлетом, украшенным зеленью и ломтиками помидоров. Рядом стояли тарелки с хрустящим беконом, корзинка со свежим хлебом, стакан апельсинового сока и маленькая вазочка с ежевичным джемом. Всё выглядело так, как будто он попал в другой мир.       — Садись, — Ходж указал на стул напротив себя. — Ешь.       Нил сел, чувствуя, как ноги подкашиваются от слабости. Он взял вилку и покосился на хозяина. Ходж уже приступил к еде — отрезал маленький кусочек омлета, отправил его в рот, прожевал, запил глотком чёрного кофе. Его движения были спокойными, размеренными. Никакой угрозы, никакой злобы, только ленивая, властная уверенность человека, который полностью контролирует ситуацию.       — Ешь, — повторил Ходж, заметив, что Нил не двигается. — Я не люблю повторять трижды.       Нил вздрогнул и начал есть. Омлет был восхитительным, нежным, воздушным, с расплавленным сыром внутри и ломтиками сладкого перца. Он ел жадно, давясь, не успевая прожёвывать, словно боялся, что в любой момент Ходж передумает и отнимет у него тарелку. Крошки хлеба падали на стол, сок капал с подбородка, но он не замечал. Он был голоден так, как не был никогда в жизни.       Ходж наблюдал за ним поверх своей чашки кофе. Его тёмные глаза следили за каждым движением Нила с выражением, в котором смешивались брезгливость и странное, почти нежное любопытство. Он видел, как дрожат его пальцы, вздрагивают плечи при каждом глотке, как подёргиваются искусанные губы. Видел, как от жадности он облизывает вилку, собирает последние крошки омлета, как его язык скользит по металлу.       — Ты был голоден, — констатировал Ходж, отставляя чашку. Его голос звучал ровно, лишённый насмешки. — Я же сказал тебе напоминать мне. Распоряжусь, чтобы Роберт следил за тем, чтобы ты нормально ел.       Нил замер с вилкой в руке. Его щёки, только что бывшие бледными, залились густым румянцем стыда. Он не знал, что сказать. Слова застряли в горле колючим комом.       Ходж сделал глоток кофе и продолжил, не глядя на него:       — Нужно будет ещё купить тебе новую одежду. Что-нибудь приличное.       Нил сидел молча, не в силах произнести ни слова. «Что это? Забота? Или очередная, особо изощрённая форма контроля?»       — С-спасибо, хозяин, — выдохнул он наконец, опуская глаза на пустую тарелку.       — Не за что, — отрезал Ходж. — Ешь джем. Он полезен.       После завтрака Ходж засобирался в офис, оставив Нила на попечение Роберта. Перед уходом он, к удивлению Нила, подошёл к нему, взял за подбородок и легонько поцеловал в лоб. Жест, который для любого другого человека был бы проявлением нежности, а для Ходжа был лишь одним из способов утвердить свою власть, напоминанием о том, кому принадлежит это бледное, покрытое синяками тело.       — Веди себя хорошо, — бросил он напоследок, выходя из дома. — Я вернусь вечером. Хорошенько отдохни.       Роберт остался стоять в холле, бесстрастный, неподвижный, похожий на мраморную статую в дорогом костюме. Его голубые глаза, холодные, как льдинки, скользнули по Нилу с привычным безразличием.       — Ты слышал приказ? — произнёс он безэмоционально и его голос был таким же пустым и бесцветным, как его лицо. — Иди в свою комнату.       Нил не проронил ни слова. Поднялся наверх, чувствуя, как каждое движение отдаётся тупой болью в пояснице.       Он просидел в спальне несколько часов, то проваливаясь в тяжёлое забытьё, то просыпаясь от малейшего скрипа в доме. Каждый раз, когда где-то внизу хлопала дверь, его сердце начинало колотиться в груди, а мышцы сводила судорога ожидания. Он прислушивался не вернулся ли Ходж? В каком он будет настроении? Что его сегодня ждёт — ласка, похожая на наказание, или наказание, похожее на ласку?       В дверь постучали, коротко, отрывисто, без ожидания ответа. Вошёл Роберт с подносом в руках. Его лицо не выражало ничего.       — Ходж распорядился, чтобы ты пообедал, — произнёс он, составив поднос на прикроватный столик. — Ешь. Я прослежу.       — Я не голоден, — прошептал Нил, даже не глядя на еду. Его желудок скрутило спазмом при одной мысли о пище. Это было странно, после такого сытного завтрака организм, казалось, забыл, что такое голод.       — Мне плевать, — отрезал Роберт и в его голосе впервые прорезалось что-то живое — плохо скрываемое раздражение. — Ты съешь всё до последней капли. Не потому, что ты голоден, а потому, что Ходж так сказал.       Нил вздрогнул, как от пощёчины. Он взял ложку дрожащими пальцами и начал есть пресный куриный суп, не чувствуя вкуса. Каждая ложка давалась с трудом, его подташнивало, но он ел, не отрываясь, под ледяным взглядом Роберта. Тот стоял, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди, и смотрел с выражением бесконечно усталого презрения.       Когда с едой было покончено, Роберт забрал поднос и, не проронив больше ни слова, вышел, плотно закрыв за собой дверь.       День тянулся бесконечно. Нил лежал на кровати, свернувшись калачиком, смотрел в потолок. Его мысли текли вяло. Он вспоминал вчерашний вечер, когда Ходж, пьяный, странно смягчившийся, спрашивал его о жизни до него. Спрашивал с каким-то почти человеческим интересом, словно правда хотел знать. Словно ему было не всё равно.       «Зачем ему это? — мучительно размышлял Нил. — Зачем ему знать, кем я был? Какая разница, если сейчас я никто? Пустое место. Его вещь».       Ходж вернулся около девяти вечера. Нил услышал глухой стук входной двери и всё его тело мгновенно напряглось.       Шаги по лестнице — тяжёлые и уверенные. Нил по звуку шагов научился угадывать настроение хозяина. Сегодня они были ровными не слишком быстрыми и не слишком медленными. Значило ли это хорошее настроение? Или затишье перед бурей?       Дверь распахнулась. Ходж стоял на пороге, высокий, широкоплечий, в идеально скроенном чёрном пальто, которое он ещё не успел снять. Его тёмные волосы были слегка растрёпаны, глаза, цвета горького шоколада, смотрели на Нила с привычным собственническим интересом. В одной руке он держал кожаную папку для документов, а в другой несколько больших бумажных пакетов с логотипами дорогих бутиков.       — Я вернулся, — констатировал он очевидное, переступая порог. Он поставил папку на стол и бросил пакеты на кровать, прямо к ногам Нила. — Встань.       Нил поднялся так быстро, что у него закружилась голова. Халат соскользнул с одного плеча, обнажая выступающую ключицу и россыпь синяков вокруг неё. Ходж задержал взгляд на этих синяках и в его глазах мелькнуло что-то тёмное, холодное, голодное и он медленно облизнул губы.       Ходж снял пальто и небрежно бросив его на кресло, подошёл ближе, возвышаясь над Нилом, как скала.       — Я купил тебе кое-что, — произнёс он, кивнув на пакеты. — Разверни. Посмотри.       Нил дрожащими пальцами открыл первый пакет. Оттуда выпало несколько вещей, простые, но явно дорогие — пара чёрных футболок, несколько пар мягких домашних штанов тёмно-серого цвета и комплект нижнего белья. Всё было чёрным, серым, белым. Гикаких ярких цветов, как и всё в жизни Ходжа.       — Это для повседневной носки, — прокомментировал Ходж, засовывая руки в карманы брюк и наблюдая за Нилом с высоты своего роста. — Чтобы ты не шатался по дому в моём халате. Хотя, должен признать, мой халат тебе идёт. Но надо соблюдать приличия.       Во втором пакете оказалось нечто совершенно иное. Нил достал оттуда комок невесомой ткани нежно-розового цвета и замер, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Это была пижама. Если это можно было вообще применить к тому, что он держал в руках. Короткие шорты из струящегося шёлка. Они должны были обтягивать ягодицы и едва прикрывать верхнюю часть бёдер. И короткая рубашка на крошечных пуговицах из того же полупрозрачного материала.       — Наденешь это, — приказал Ходж. Его голос стал ниже, глубже, наполняясь той особой вибрацией, которая всегда предвещала что-то опасное. — Я хочу посмотреть.       Нил стоял неподвижно, сжимая в пальцах невесомую ткань. Краска стыда заливала его лицо. Он чувствовал, как горит кожа под пристальным взглядом Ходжа, как пересыхает во рту, как мелко подрагивают колени.       — Я не… — начал он и осёкся.       — Ты не хочешь? — Ходж загнул бровь и в его голосе послышалась угроза. — Это был не вопрос, маленький. Это был приказ. Надень эту пижаму. Сейчас же.       Нил медленно, как в кошмарном сне, снял с себя халат. Он стоял полностью обнажённым посреди спальни, чувствуя, как воздух касается его израненной кожи.       Ходж внимательно смотрел. Его тёмные глаза скользили по телу Нила, внимательно, оценивающе, с холодным любопытством собственника, изучающего своё имущество на предмет изъянов.       — Ты прекрасен в своей разрушенности, — произнёс Ходж задумчиво, словно размышляя вслух. — Ты как разбитая фарфоровая статуэтка, склеенная заново. В каждой трещине своя история. Моя история.       Нил ничего не ответил, лишь опустил глаза, чувствуя, как к горлу подступает комок, но он сдерживал слёзы.       Дрожащими пальцами он начал одеваться. Сначала натянул крошечные шорты. Ткань была холодной, скользящей, она обтягивала ягодицы, как вторая кожа, подчёркивая каждую линию. Он чувствовал, как шёлк касается самых интимных мест, как трётся о воспалённую кожу. Затем надел рубашку, с трудом справившись с мелкими пуговицами, пальцы не слушались и соскальзывали. Когда последняя пуговица была застёгнута, он поднял глаза на Ходжа.       Полупрозрачная ткань не скрывала ничего, сквозь неё просвечивали потемневшие соски, синяки, проступающие рёбра. Шорты сидели так низко на бёдрах, что виднелись выступающие тазовые кости.       Ходж медленно прошёл вокруг него. Нил чувствовал его взгляд кожей, чувствовал, как этот взгляд обжигает, проникает внутрь и выворачивает наизнанку. Ходж остановился у него за спиной. Нил услышал его неровное и учащённое дыхание.       — Тебе нравится? — спросил Ходж вкрадчиво. Его горячее дыхание коснулось затылка Нила, заставив того дрогнуть. — Нравится носить то, что я выбираю для тебя?       Нил молчал, судорожно подбирая слова. Он не знал, как ответить. Какой ответ будет безопасным? «Да» могло разозлить Ходжа — дерзость и неуместный энтузиазм. «Нет» — тоже могло разозлить, ведь это подарок хозяина, его выбор.       — Я… — голос сорвался. — Я… не знаю, хозяин.       Ходж усмехнулся, сухо и коротко.       — Честно, — бросил он. — Это хорошо.       Он отошёл и начал расстёгивать запонки. Нил стоял, боясь пошевелиться, чувствуя прохладу, скользящую по открытой коже. Пауза затягивалась. Ходж молча снял запонки, положил их на туалетный столик, потом повернулся к Нилу и неожиданно спросил:       — Ты ел? Обедал?       Нил растерялся от резкой смены темы.       — Да, — ответил он, судорожно соображая, помнил ли он или об этом отчитался Роберт?       — Молодец, — бросил Ходж, развязывая галстук. — Что делал, пока меня не было?       — Ничего.       — Ничего? — Ходж резко обернулся, впился в него взглядом. — Совсем ничего? Лежал, смотрел в потолок?       — Да, хозяин.       Ходж нахмурился. Его брови сошлись на переносице, образуя глубокую складку. Казалось, он был недоволен, но не столько Нилом, сколько ситуацией в целом.       — Заняться тебе нечем, — констатировал он. — Я не подумал об этом, — он помолчал, потирая подбородок. — Ты умеешь читать?       Нил посмотрел на него таким удивлённым взглядом, что Ходж невольно хмыкнул.       — Что? — переспросил Ходж и в его голосе послышалась тень веселья. — Вдруг нет. Откуда мне знать, чему тебя там учили, пока ты не попал ко мне?       — Я умею читать, — произнёс Нил тихо. — Я… даже любил читать раньше.       — Любил читать, — эхом повторил Ходж. — Отлично. Пойдём, покажу тебе библиотеку.       Он развернулся и вышел из спальни, даже не оглянувшись, уверенный, что Нил последует за ним. И Нил последовал, босиком, в этой нелепой, прозрачной розовой пижаме, чувствуя, как шёлк скользит по его телу при каждом движении.       Библиотека располагалась в западном крыле особняка. Нил замер на пороге, потрясённый. Стены от пола до потолка были уставлены книжными стеллажами, на которых теснились сотни книг. В центре комнаты стояли массивные кожаные кресла и диван, а также низкий столик с хрустальным графином, наполненным чем-то янтарным.       — Здесь есть всё, — произнёс Ходж, обводя комнату широким жестом. — От научных трудов по квантовой физике до бульварных романов, которые моя мать коллекционировала когда-то. Она была помешана на литературе, — его голос дрогнул на слове «мать», но он быстро взял себя в руки. — Можешь брать, читать. Но, — он резко обернулся к Нилу, схватил его за подбородок, заставляя поднять голову и встретиться с ним глазами, — Если ты хоть одну книгу потеряешь или испортишь… Пожалеешь. Ты меня понял?       — Да, хозяин, — прошептал Нил, глядя в эти тёмные, бездонные глаза.       — Вот и славно. — Ходж отпустил его так же резко, как и схватил, и отступил на шаг. — Выбирай что хочешь. А я должен поработать. Увидимся позже.       Он вышел, оставив Нила одного среди книжного великолепия.       Нил ещё несколько минут стоял неподвижно, оглушённый, не веря в происходящее. Целая комната книг. Он медленно подошёл к ближайшему стеллажу и провёл кончиками пальцев по корешкам. Запах старой бумаги и пыли он вдыхал его, как драгоценные духи.