Стеклянные нити

Тот день, когда Юнги поставил точку, Чонгук не плакал. Он просто смотрел на закрывшуюся перед ним дверь, чувствуя, как внутри него что-то безвозвратно ломается. Все его планы, все светлые мечты о жизни в другом городе, о маленькой квартире с балконом — всё это рассыпалось, как карточный домик под порывом ледяного ветра. Он уехал через неделю. Без прощаний, без лишних слов. Следующие годы стали для Чонгука бесконечной, изматывающей гонкой. Он не просто работал — он жил работой, вытравливая из памяти лицо Юнги тяжелым физическим трудом и бесконечными ночными чертежами. Он понял простую истину: в мире, где правит капитал, любовь — это роскошь, которую может позволить себе только сильный. А чтобы стать сильным, нужно перестать быть тем «наивным архитектором», которого когда-то так легко раздавили. Чонгук брался за самые грязные, самые сложные проекты. Он строил ангары, торговые центры в промзонах, бетонные коробки для корпораций, которым не было дела до красоты, только до прибыли. Он учился считать деньги, учился выбивать скидки на материалы, учился смотреть людям в глаза так, чтобы они чувствовали его холодную, почти осязаемую власть. Он больше не носил мягких свитеров. Его гардероб сменился на идеально подогнанные костюмы темных оттенков, которые подчеркивали его раздавшуюся в плечах фигуру. Он научился скрывать свои эмоции за маской вежливого, но непроницаемого профессионализма. Он стал машиной, лишенной слабостей. Каждый его успех был ответом на те оскорбления, что бросил ему папа Юнги. Каждый заработанный миллион был кирпичом в той стене, которую он возводил вокруг своего сердца. Пять лет спустя. Сеул. Огромный кабинет на 50-м этаже небоскреба в самом сердце делового квартала Сеула был погружен в полумрак. Панорамные окна во всю стену открывали вид на ночной город — море огней, которые снизу казались ослепительными, а отсюда, с высоты птичьего полета, — лишь управляемыми потоками муравьев. Чон Чонгук стоял у окна, заложив руки в карманы брюк. Он выглядел иначе. В его осанке, в том, как он держал голову, чувствовалась сталь. Его взгляд, раньше такой открытый и теплый, теперь был холодным, проницательным, как у хищника, который давно просчитал все ходы противника. Он стер себя прежнего — парня, который верил в «светлые окна и террасы». Вместо этого он учился строить крепости из стекла и стали, которые невозможно пробить. Он учился говорить на языке цифр, откатов и контрактов. Его успех не был случайностью. Это была планомерная, холодная месть самому себе — за то, что был слаб. К концу третьего года Чонгук открыл свое архитектурное бюро. Он никогда не искал встреч с прошлым. Он просто методично расширял свое влияние, скупая доли в строительных фирмах и шаг за шагом подбираясь к тем вершинам, где обитала элита Сеула. К пятому году он стал «серым кардиналом» строительного бизнеса — человеком, чьи подписи под проектами значили больше, чем слова политиков. В кабинете Ыну пахло дорогим деревом и холодом. Он стоял у окна, глядя на город, который привык подчиняться его желаниям. Ыну был тем типом людей, которые считали, что деньги и статус — это единственные инструменты управления реальностью. Он не просто владел компанией — он наслаждался властью, которую она ему давала. На столе перед ним лежал отчет. Его секретарь, ссутулившись, ждал ответа. — Этот «архитектор»… — Ыну медленно повернулся. В его глазах не было любопытства, только холодное раздражение. — Он требует полной автономности в выборе материалов для нашего нового комплекса? Кто он такой, чтобы ставить условия мне? — Господин Чха, его бюро сейчас самое востребованное в стране. Их проекты… они безупречны. Они не просят, они диктуют тренды. — Я не плачу за тренды, я плачу за исполнение моих приказов, — Ыну швырнул папку на стол. — Найди способ связаться с ним лично. Я хочу увидеть, кто прячется за этой маской «призрака». Если он думает, что может играть в прятки с семьей Чха, он сильно заблуждается. Ыну привык к тому, что люди либо ломались, либо исчезали. В его мире не было места тем, кто осмеливался играть по своим правилам. Он не чувствовал опасности — лишь азарт охотника, который видит новую, упрямую добычу. В архитектурном бюро «JK-Design» царила дисциплина, граничащая с армейской. Чонгук не терпел промедлений. Он сидел в своем кабинете, отделенном от остального пространства тонированным стеклом, и перед ним на столе лежали макеты — строгие, минималистичные, безупречные. — Сроки сдачи по проекту «Вест-Сити» переносятся на два дня раньше, — голос Чонгука звучал холодно и отрывисто. — Если подрядчики не справляются, расторгайте контракт. Мне нужны профессионалы, а не те, кто будет оправдываться нехваткой материалов. Он не кричал. Он говорил спокойно, но в этом спокойствии была такая сила, что никто не смел спорить. В бизнесе Чонгука знали как человека, который не прощает ошибок. Никто из этих людей — бизнес-партнеров, жадных до денег инвесторов, конкурентов — не знал, какой ценой ему достался этот статус. Когда он выходил из офиса, его лицо превращалось в маску. Он был холодным, расчетливым профессионалом, у которого, казалось, не было сердца. Но стоило двери квартиры, которую он купил для семьи, закрыться за его спиной, как «Призрак» архитектурного мира исчезал. В прихожей пахло свежезаваренным чаем. С кухни доносился шум: Тэхён о чем-то спорил с Исоном, а Тэ Джун читал газету в гостиной. — Папа, я дома, — Чонгук разулся, проходя вглубь квартиры. Исон вышел в коридор, вытирая руки о передник. Его взгляд, обычно такой спокойный, сразу стал внимательным. — Ты опять поздно, Чонгук. Выглядишь как выжатый лимон. Чонгук мягко кивнул, позволяя отцу забрать свой пиджак. — Опять работа? — Тэ Джун поднял глаза от газеты, глядя на сына. — Мы же просили тебя не разрываться. — Работа такая, отец. Нужно всё контролировать, — Чонгук опустился на диван и прикрыл глаза, чувствуя, как напряжение, скопившееся за день, начинает отступать. Тэхён плюхнулся рядом, толкнув его в плечо. — Ну что, «великий архитектор», когда уже начнешь строить особняки для нас? — усмехнулся брат. Чонгук открыл глаза и посмотрел на брата, а затем перевел взгляд на Исона, который уже ставил на стол горячий ужин. «Мир изменился, — думал Чонгук, наблюдая за тем, как Исон накрывает на стол. — Чтобы защитить этот дом, эту теплоту, мне пришлось стать тем, кого я сам когда-то презирал. Но пока они в безопасности — это того стоит». За ужином он был собой. Он слушал сплетни, жаловался на пробки, смеялся над шутками Тэ Джуна. Он был любящим сыном и заботливым братом. Но в его глазах, когда он смотрел на семью, читалась не просто любовь, а ответственность. Он был их щитом. В особняке семьи Чха не было запаха домашней еды. Здесь пахло дорогими антисептиками, холодным мрамором и выдержанным алкоголем. Юнги сидел в гостиной, глядя на пустой бокал. Прошло пять лет, но тишина в этом доме оставалась такой же удушающей. Слышны были только шаги Ыну, который ходил по кабинету этажом выше. Юнги не был хозяином этого дома. Он был элементом декора. Красивым, функциональным, но не имеющим права голоса. Дверь открылась, и вошел Ыну. Он выглядел безупречно, как всегда. Его присутствие сразу заполнило комнату холодом. — Завтра у нас важный ужин, — сказал Ыну, даже не взглянув на мужа. — Будут представители архитектурного бюро, которое сейчас у всех на слуху. Это наш шанс расширить влияние в строительном секторе. Ты должен быть безупречен. — Хорошо, — тихо ответил Юнги. — Ты снова выглядишь так, будто ждешь похорон, — Ыну остановился и посмотрел на него с легкой усмешкой. — Перестань. Ты живешь в роскоши, о которой другие даже не мечтают. Просто сделай то, что я прошу. Улыбайся, будь приятным собеседником и не задавай лишних вопросов. — Я не задаю вопросов, Ыну. — Вот именно, — отрезал он. — И это твое лучшее качество. Юнги отвел взгляд. Он не хотел спорить. Он привык к тому, что его чувства здесь никого не интересовали. Он просто встал и вышел из комнаты, зная, что завтра ему снова придется надеть маску, чтобы выжить в мире, который когда-то отнял у него всё. Он не знал, что завтрашний вечер навсегда изменит его жизнь. Что человек, которого он вычеркнул из реальности, снова войдет в неё, не оставив шанса на отступление. В офисе «JK-Design» Чонгук стоял у панорамного окна, глядя на город. Его рабочий день подходил к концу, но для него он только начинался. На столе лежали документы по проекту нового бизнес-центра — того самого, который должен был стать «золотым стандартом» для холдинга семьи Чха. — Все готово, — произнес его заместитель, входя в кабинет. — Смета утверждена, юридическая группа проверила контракт. Но вы уверены, что хотите присутствовать лично? Мы могли бы отправить кого-то из старших менеджеров. Чонгук обернулся. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в глазах застыл холодный блеск. — Нет. Я буду там сам. Мне нужно видеть их лица, когда они поймут, с кем имеют дело. Он не нуждался в поддержке. Он не нуждался в присутствии семьи — они были его тылом, его единственной слабостью, которую он тщательно скрывал от чужих глаз. В мир бизнеса Чонгук входил один, как одинокий волк, готовый разорвать любого, кто встанет на его пути. Вечер. Ресторан «Sky Lounge» Зал ресторана был закрыт для других посетителей. Только избранные, только элита. Ыну выбрал столик у самого окна, откуда открывался вид на огни Сеула. Ыну сидел, не сводя глаз с Юнги. Его взгляд был тяжелым, собственническим, лишенным всякого уважения к личному пространству мужа. Он протянул руку и коснулся пальцами подбородка Юнги, заставляя того поднять голову. — Ты сегодня молчалив, — произнес Ыну, и в его голосе сквозила приторная нежность, от которой Юнги внутри содрогался. — О чем ты думаешь? О том, как тебе повезло быть здесь со мной? Юнги не ответил. Он смотрел сквозь Ыну, его лицо напоминало фарфоровую маску. Холодную, безупречную и совершенно пустую. — Твоя холодность меня заводит, Юнги, — Ыну усмехнулся, убирая руку, но продолжая сверлить его взглядом. — Но не забывай, кому ты принадлежишь. Ты — моё самое ценное приобретение. Я вырвал тебя из той серости, в которой ты жил, и дал тебе всё. Ты должен быть благодарен. — Я благодарен, — тихо ответил Юнги, хотя его голос звучал как сухой шелест опавших листьев. — Надеюсь, сегодняшний ужин пройдет так же быстро, как ты обещал. Ыну рассмеялся, откидываясь на спинку стула. Его высокомерие было почти осязаемым. — Сегодняшний ужин решит всё. Мы поглотим эту архитектурную фирму, их талант и их ресурсы. Если их владелец окажется сговорчивым, я сделаю его богатым. Если нет — я уничтожу его бизнес за неделю. Никто не смеет диктовать мне условия. Он был настолько уверен в своем превосходстве, настолько опьянен властью, что даже не заметил, как в зал вошел человек. Чонгук двигался уверенно. На нем был темный костюм идеального кроя, который подчеркивал его широкие плечи и изменившуюся, более жесткую осанку. Он не был похож на того парня из прошлого — того, кто носил старые куртки и смущался своей бедности. Теперь он излучал ауру человека, который сам устанавливает правила. Администратор проводил его к столику Чха. Ыну даже не встал. Он продолжал сидеть, небрежно попивая вино, ожидая увидеть наемного работника или типичного карьериста. — Опоздали, — бросил Ыну, не глядя на вошедшего. — Я не люблю ждать, когда речь идет о бизнесе. Надеюсь, ваш проект оправдывает это неуважение. Чонгук остановился в двух шагах от них. Он не произнес ни слова, ожидая, пока Ыну соизволит поднять голову. Юнги, который до этого смотрел в окно, медленно перевел взгляд на гостя. В одно мгновение весь шум ресторана, звон бокалов и свет ламп перестали существовать. Юнги замер. Его дыхание перехватило, сердце, казалось, пропустило удар и ударилось о ребра с такой силой, что стало больно. Чонгук. Перед ним стоял Чонгук. Только это был не тот Чонгук, которого он помнил. Его взгляд — тяжелый, безжалостный, стальной — вонзился в Юнги, как клинок. В нем не было тепла. В нем не было узнавания. Там была только холодная, расчетливая пустота. Ыну, наконец, поднял глаза, ожидая увидеть подчиненного, но его лицо медленно вытянулось, когда он понял, что перед ним не «мальчик на побегушках». Ыну нахмурился, его самоуверенная улыбка померкла. Он чувствовал, что ситуация выходит из-под контроля, хотя еще не понимал причины. — Вы, — Ыну прищурился, пытаясь вспомнить, где он мог видеть это лицо, но память услужливо стерла того «нищего студента» из его сознания. — Вы и есть тот самый архитектор? Чонгук медленно перевел взгляд с Юнги на Ыну. Его лицо оставалось маской безразличия. — Я тот, кто пришел обсудить ваш бизнес, Чха Ыну, — произнес Чонгук, и его голос был низким, уверенным, лишенным страха. — Хотя, глядя на то, как вы ведете дела, я сомневаюсь, что вам нужно что-то строить. Вам нужно учиться проигрывать. Юнги вцепился пальцами в край стола так, что костяшки побелели. Он не мог сказать ни слова. Он был парализован тем фактом, что человек, которого он предал пять лет назад, вернулся не как сломленный бедняк, а как хозяин положения. Ыну не спешил. Он лениво отпил вина, глядя на Чонгука как на наемного работника, который вот-вот начнет оправдываться за свое опоздание. — Вы, — повторил Ыну, растягивая слова. — Я навел справки. Ваш бюро «JK-Design» сейчас нарасхват. Я дам вам шанс. Мы построим этот комплекс, и я сделаю так, чтобы ваше имя гремело на весь мир. Разумеется, на моих условиях. Юнги замер. Он смотрел на Чонгука, не в силах оторвать взгляд. Это был он. Пять лет назад он был другим, но взгляд — этот пронзительный, почти осязаемый взгляд — остался прежним. Только теперь в нем не было ни капли любви, ни капли тепла. Только лед. Чонгук не ответил сразу. Он медленно опустился на стул напротив них, но не как проситель, а как человек, который пришел на инспекцию. Он даже не посмотрел на Юнги, хотя чувствовал его взгляд кожей. — Вы ошиблись, Чха Ыну, — произнес Чонгук, и его голос был пугающе спокойным. — Я пришел сюда не для того, чтобы обсуждать условия сотрудничества. Я пришел, чтобы сообщить, что никакого проекта не будет. Ыну замер с бокалом в руке. Его лицо медленно исказилось в гримасе недоумения, переходящей в раздражение. — Что вы себе позволяете? — голос Ыну стал опасным, низким. — Вы хоть понимаете, с кем разговариваете? — Я прекрасно понимаю, с кем разговариваю, — Чонгук наклонился вперед, его глаза впились в лицо Ыну. — Я разговариваю с человеком, чей кругозор ограничен собственным отражением в зеркале. Я изучил вашу компанию. Она не строится на качестве или видении будущего. Она строится на подавлении, шантаже и неуважении к тем, кто действительно создает что-то ценное. Ыну бросил бокал на стол. Звон стекла показался выстрелом в тишине ресторана. — Да кто ты такой, чтобы судить мой бизнес?! — рявкнул он, окончательно теряя маску светского льва. — Ты никто! Ты приполз сюда, надеясь на контракт, который сделает твою никчемную фирму значимой! Я могу раздавить тебя одним звонком! Чонгук даже не моргнул. Он лишь слегка усмехнулся, и эта улыбка была холоднее самой глубокой зимы. — Видите ли, в этом ваша главная проблема, Чха Ыну, — Чонгук медленно поднялся, поправляя пиджак. — Вы настолько ослеплены собственной властью, что не видите ничего дальше собственного носа. Вы думаете, что все в этом мире продается. Но вы забыли одну простую истину: люди, у которых отняли всё, больше не боятся потерять что-то снова. Он перевел взгляд на Юнги. На секунду в глазах Чонгука мелькнуло что-то похожее на тень прошлого — горькое узнавание, — но он тут же подавил его, вновь становясь холодным профессионалом. — Можете попробовать «раздавить» меня, — бросил Чонгук в сторону Ыну, не оборачиваясь. — Но советую перед этим посмотреть на отчеты ваших счетов за последний квартал. Вы слишком заняты тем, чтобы считать себя хозяином жизни, и совершенно не заметили, как почва уходит у вас из-под ног. Чонгук развернулся и пошел к выходу. Его шаги звучали отчетливо и твердо, выбивая ритм его превосходства в этом зале. — Стой! — крикнул Ыну, вскакивая с места. Его лицо побагровело от ярости. — Я тебя уничтожу! Ты слышишь?! Чонгук даже не обернулся. Он вышел из ресторана, оставив Ыну бесноваться в пустом зале, а Юнги — сидеть неподвижно, глядя в пустоту, с осознанием того, что человек, которого он предал, только что объявил ему войну. Юнги закрылся в ванной, чувствуя, как стены этого огромного особняка давят на него со всех сторон. Дрожащими пальцами он набрал номер Тэхена. Тот ответил почти сразу, как будто ждал этого звонка с тех пор, как увидел их имена в списках гостей на ужин. — Ты знал, — голос Юнги был тихим, но в нем слышалась сталь. — Тэхен, ты знал, что он вернулся, и молчал все это время? На том конце провода повисла тяжелая тишина. Юнги не нужно было видеть брата Чонгука, чтобы понять, что тот сейчас чувствует. — Юнги, послушай… — Пять лет! — Юнги сорвался на крик, переходя на тяжелое дыхание. — Пять лет мы общались, ты рассказывал мне, как он живет, как он учится, а потом… потом он просто вернулся в Сеул, и ты решил, что мне не нужно об этом знать? Ты предал меня. — Он запретил мне! — голос Тэхена звучал отчаянно. — Ты понимаешь, что он пережил? Для него ты — это прошлое, которое он выжег из своей памяти. Он не хотел, чтобы ты знал о нем, не хотел, чтобы ты снова лез в его жизнь, которую он собирал по кусочкам! Юнги сполз по стене на холодный кафельный пол. Слезы, которые он так долго сдерживал при Ыну, наконец хлынули из глаз. В памяти всплыл тот день: Чонгук, смотрящий на него с такой верой, и Юнги, произносящий те жестокие слова, чтобы «спасти» брата. — Я не лез в его жизнь, — прошептал Юнги, задыхаясь от боли. — Я просто хотел знать, что он жив. Я ждал его каждый день, каждую минуту, Тэхен. А ты… ты позволил мне жить в иллюзии, что он далеко, пока он был здесь и ненавидел меня. — Он не ненавидит тебя, Юнги, — горько произнес Тэхен. — Ему просто все равно. Он стал другим. Тот Чонгук, которого ты любил, умер в тот день, когда ты ушел. Юнги сбросил вызов. Он обхватил себя руками, раскачиваясь из стороны в сторону. Он был зол на Тэхена, но еще больше он был зол на самого себя. За то, что позволил Ыну сломать свою судьбу, и за то, что сейчас, когда Чонгук был так близко, он не мог сделать ни шагу, чтобы исправить содеянное. Тем временем в кабинете отца Ыну атмосфера была такой, что воздух, казалось, можно было резать ножом. Отец Ыну, мужчина с ледяными глазами, медленно вышагивал по комнате, даже не глядя на сына. — Ты провалился, — голос отца звучал тихо, но в нем слышалась угроза, от которой Ыну невольно сжал кулаки. — Он просто зазнавшийся архитектор, который решил, что может играть по своим правилам, — бросил Ыну, пытаясь сохранить остатки своего высокомерия. — Я найду способ поставить его на место. Отец резко остановился и ударил ладонью по столу, заставив Ыну вздрогнуть. — Мне плевать на твои обиды и твое ущемленное эго! — прорычал отец. — Ты думаешь, что эта компания — твоя песочница? Ты думаешь, что можешь играть в «хозяина», когда наши акции летят вниз? Я отдал тебе эту империю, чтобы ты преумножал ее, а не чтобы ты угробил ее из-за своей неспособности договориться с одним выскочкой! — Он оскорбил меня лично! — Он оскорбил не тебя, он оскорбил мои деньги! — отец подошел вплотную к Ыну, его взгляд был полон презрения. — Не забывай, кто здесь главный. Ты — лишь лицо этой компании, которое я могу заменить в любой момент, если ты продолжишь вести себя как избалованный ребенок. Отец схватил Ыну за подбородок, заставляя его смотреть себе в глаза. — Этот проект — единственный способ спасти нас от краха. Мне плевать, что ты чувствуешь к этому архитектору. Завтра ты пойдешь к нему. Ты извинишься. Ты подпишешь этот контракт на любых условиях, которые он выдвинет. Ты сделаешь всё, чтобы получить его подпись. Если ты вернешься без контракта — можешь не возвращаться вовсе. Ыну стоял, глядя в пол, его лицо перекосилось от ненависти. Впервые в жизни он почувствовал себя той самой пешкой, которой сам всегда привык управлять. Унижение жгло его изнутри, но он знал — ослушаться отца значило потерять всё. — Да, отец, — выдавил он, сжимая зубы так, что заныла челюсть. — И еще кое-что, — добавил отец, направляясь к выходу. — Если этот Чонгук так важен для успеха проекта, значит, ты будешь делать всё, чтобы удержать его интерес. Даже если придется ползать перед ним на коленях. Мне нужен этот контракт. Любой ценой. Дверь захлопнулась, оставив Ыну одного в тишине. Он смотрел на свои руки, которые мелко дрожали от ярости. Он поклялся самому себе, что Чонгук заплатит за это унижение. Заплатит с процентами. Но для начала ему придется унизиться самому. В течение следующих двух недель Чонгук превратил жизнь Ыну в ад, о котором тот даже не подозревал. Компания семьи Чха направила три официальных запроса на встречу. Чонгук приказал своему секретарю отвечать стандартными отписками: «Господин Чон занят», «График заполнен на месяц вперед», «Ваше предложение не представляет интереса в текущем формате». Для Ыну это было равносильно удару по лицу. Каждый день он начинал с того, что проверял почту, ожидая ответа, и каждый день его ярость росла. Его отец начал открыто высказывать недовольство, требуя немедленных результатов. Ыну, привыкший к тому, что все двери открываются перед ним по первому щелчку пальцев, оказался в ситуации, где его статус ничего не значил. Чонгук сидел в своем кабинете, наблюдая за тем, как нервничают представители конкурентов. Он не торопился. Он хотел, чтобы Ыну почувствовал себя никчемным, прежде чем он даст ему хоть какую-то надежду. На десятый день, когда Ыну уже был готов сорваться и приехать в офис Чонгука лично, не дожидаясь приглашения, на почту семьи Чха пришло короткое письмо: «Господин Чха, я пересмотрел ваши условия. Если вы готовы к полной передаче контроля над логистикой и финансовыми потоками проекта, я согласен на встречу завтра. У вас есть час на ответ». Чонгук знал: Ыну ответит «да». У него не было выбора. Когда пришло подтверждение, Чонгук не почувствовал триумфа. Он почувствовал лишь холодное удовлетворение. Игра началась. В особняке, где жил Юнги, тишина была особенно тяжелой. Юнги сидел в своей спальне, глядя на старую фотографию в рамке, которую он прятал в глубине ящика комода. Там были он и Югем, еще до того, как их жизнь превратилась в золотую клетку. В памяти всплыл тот вечер. Югем тогда был испуганным, бледным, с трясущимися руками. Юнги помнил Югем совершил страшную ошибку, убив человека. Ыну и все были там , то время Ыну видели как спасателя. Ыну знал всё. Он купил свидетелей, он стер записи с камер, он вытащил Югема из рук правосудия. Но у этого спасения была цена. «Я не прошу тебя любить меня, Юнги, — сказал тогда Ыну, глядя на него свысока, пока родители в слезах просили сына согласиться. — Я просто хочу, чтобы ты был моим. Если ты станешь моим мужем, твой брат будет жить так, словно ничего не случилось. Если нет… завтра утром Югем отправится в тюрьму. Выбирай». Юнги посмотрел на отца и на папу. Они не могли заставить его, но их отчаяние было невыносимым. Югем плакал, закрыв лицо руками, а отец, всегда такой гордый, выглядел раздавленным. Юнги тогда понял, что его жизнь уже не принадлежит ему. Он согласился ради Югема. Ради того, чтобы брат мог дышать, ходить в университет, жить нормальной жизнью. Юнги прижал рамку к груди, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли. Он продал свою свободу, чтобы спасти брата, а в итоге оказался в ловушке человека, который методично разрушал всё, что Юнги любил. Он вспомнил, как после той ночи Югем долго не мог прийти в себя, как он смотрел на Юнги с немым ужасом, понимая, что его брат принес себя в жертву ради него. Юнги тогда лишь погладил его по голове и сказал: «Всё хорошо, Югем. Мы справимся». Но они не справились. Юнги потерял Чонгука, потерял себя и потерял возможность быть счастливым. Он спас Югема от тюрьмы, но заточил себя в пожизненное заключение в браке с человеком, которого ненавидел всем сердцем. Теперь, спустя пять лет, когда Чонгук вернулся, Юнги понял: это была самая дорогая цена, которую он когда-либо платил. И с каждым днем эта цена казалась всё более непосильной. В гостиной родительского дома стояла звенящая тишина. Юнги сидел на краю дивана, глядя в пол. Сынмин, его папа, суетился вокруг, пытаясь разрядить обстановку, в то время как Минхёк, его отец, сидел в кресле напротив, сжимая подлокотники так, что кожаные вставки хрустели. — Ыну звонил сегодня, — мягко начал Сынмин, ставя перед Юнги чашку чая. — Он сказал, что переживает из-за твоей холодности. Юнги, сынок, ты должен понимать… он альфа с тяжелым характером, но он искренне к тебе привязан. Не провоцируй его. Если ты будешь… более открытым, если проявишь хоть немного той любви, которую он ждет, в доме станет намного спокойнее. Нам всем станет спокойнее. — «Спокойнее»? — голос Минхёка прозвучал как удар хлыста. Он резко поднялся, не в силах больше слушать. — Ты предлагаешь нашему сыну прогибаться под этого подонка ради «спокойствия»?! Сынмин вздрогнул, но не отступил, его лицо стало жестким. — Минхёк, не начинай! Ты прекрасно знаешь, что произошло на той вилле! Ыну держит нас за горло. Если Юнги не будет играть роль счастливого супруга, Ыну спустит всех собак на Югема. Ты хочешь, чтобы наш младший сын оказался в тюрьме или на улице? — Я хочу, чтобы мой старший сын был свободен! — Минхёк подошел к Юнги и положил руку ему на плечо, его пальцы слегка дрожали от ярости. — Каждый раз, когда я вижу этого Ыну, я с трудом сдерживаю себя, чтобы не вышвырнуть его вон. Он сломал тебя, Юнги. Он забрал тебя, как вещь. Я ненавижу его за каждый день, который ты проводишь в его доме. Юнги поднял глаза на отца. В глазах Минхёка читалась такая глубокая боль и чистая, незамутненная ненависть к Ыну, что у Юнги перехватило дыхание. Отец был единственным, кто действительно видел, как Юнги гибнет в этом браке. — Ты ненавидишь его, — прошептал Юнги. — Но ты ничего не делаешь. — Потому что я связан по рукам и ногам! — Минхёк сорвался на крик, ударив ладонью по столу. — Твой папа прав, мы все связаны этой сделкой, совершенной на вилле. Ыну — дьявол, и я ненавижу его до глубины души. Я виню себя за то, что позволил всему этому случиться. Но я не могу допустить, чтобы ты подверг семью опасности, открыто восставая против него. Сынмин подошел к мужу, пытаясь успокоить его, но Минхёк отстранился. — Перестань пытаться «подстроить» Юнги под него, Сынмин! — бросил отец. — Ты ведешь себя так, будто Ыну — наш спаситель, а не наш палач. — Он обеспечивает нашу жизнь! — возразил Сынмин, его голос сорвался на плач. — Я боюсь, Минхёк. Я боюсь, что если Юнги перестанет притворяться, Ыну уничтожит нас всех. Я просто хочу, чтобы мы выжили. Юнги смотрел на родителей. Его отец был готов убить Ыну, но боялся за семью, а папа был готов предать чувства сына, лишь бы сохранить комфорт и безопасность. Эта война между ними изматывала его больше, чем сам брак. — Перестаньте, — тихо сказал Юнги, поднимаясь. — Вы оба правы и оба ошибаетесь. Папа боится потерять то, что у нас есть, а отец… — Юнги посмотрел на Минхёка, — отец ненавидит его, но ненависть не вернет мне пять лет жизни. Он посмотрел на них, чувствуя себя абсолютно одиноким. — Я пойду. Мне нужно домой. К Ыну. — Юнги, сынок, — Сынмин схватил его за руку, пытаясь заглянуть в глаза. — Просто будь помягче с ним, ради всех нас, хорошо? Минхёк ничего не сказал. Он просто смотрел на сына с такой тоской и бессильной злобой, что Юнги понял: отец единственный, кто понимает, что сегодня вечером он возвращается не домой, а в камеру к своему мучителю. В офисе «JK-Design» было тихо, лишь гудение мощной системы вентиляции нарушало тишину. Чонгук стоял у панорамного окна, глядя на город, когда дверь кабинета резко распахнулась. Ыну вошел без стука, его лицо было бледным от ярости, а руки сжимали кожаную папку так, будто он хотел раздавить её. — Доволен? — Ыну швырнул папку на стол, едва не сбив чашку с кофе. — Твои игры затянулись, Чонгук. Акции моей компании просели на пять процентов за эти две недели, что ты «думал». Ты получил то, что хотел — я здесь. Теперь подписывай. Чонгук даже не обернулся. Он медленно подошел к столу и сел в кресло, глядя на Ыну с той же холодной отстраненностью, с какой смотрят на надоедливое насекомое. — Ты пришел не потому, что захотел, Ыну, — Чонгук позволил себе легкую, почти незаметную усмешку. — Ты пришел, потому что твои инвесторы поставили тебе ультиматум. Ты банкрот, если этот проект не начнется. — Подписывай! — Ыну подался вперед, опираясь руками на стол. Его голос вибрировал от ненависти. — Тебе плевать на бизнес? Ты строишь из себя неприступного, но ты такой же, как все. Тебе нужны деньги. Чонгук медленно открыл папку, не спеша просматривая страницы. Он демонстративно читал каждую строчку, заставляя Ыну нервно переминаться с ноги на ногу. — Знаешь, в чем твоя главная проблема, Чха Ыну? — Чонгук поднял взгляд, и в его глазах не было ни капли тепла. — Ты настолько привык считать себя центром вселенной, что перестал видеть дальше собственного носа. Ты думал, что достаточно просто щелкнуть пальцами, чтобы все прогнулись под тебя. Ты не умеешь уважать людей, которые делают для тебя реальную работу. Чонгук взял ручку, но не подписал контракт. Он начал медленно перечеркивать несколько пунктов в тексте. — Я меняю условия. Ты получаешь контракт, но теперь твоя компания — лишь подрядчик, выполняющий мои указания. Никаких «твоих» решений. Никаких правок. Если ты хоть раз попытаешься вмешаться в архитектурный план или логистику — я расторгну договор и подам на тебя в суд за несоблюдение сроков, что окончательно уничтожит твою репутацию на рынке. Ыну застыл. Лицо его побагровело. — Ты не можешь этого сделать! Это мой проект! — Был твоим, — холодно парировал Чонгук. — Теперь это проект «JK-Design», который я милостиво разрешил тебе спонсировать. Выбирай: либо ты подписываешь сейчас и сохраняешь хоть какое-то подобие статуса, либо я звоню твоим инвесторам прямо сейчас и сообщаю, что сделка не состоится. Ыну тяжело дышал. Он смотрел на Чонгука, и в его взгляде читалось бессилие. Он привык властвовать, привык, что все боятся его гнева, но перед ним сидел человек, которому было глубоко плевать на его статус. Ыну схватил ручку и с силой, дрожащими от ярости пальцами, поставил подпись. — Ты пожалеешь об этом, — прошипел Ыну, бросая ручку на стол. — Я уничтожу твое бюро, как только проект будет завершен. Чонгук даже не моргнул. Он аккуратно сложил бумаги и убрал их в сейф. — Сначала попробуй не разориться до конца месяца, — спокойно ответил Чонгук. — Можешь идти. Мой секретарь свяжется с твоим офисом, когда нужно будет прислать отчеты. Ыну развернулся и вылетел из кабинета, хлопнув дверью так, что стекла в рамах задрожали. Чонгук остался один. Он наконец-то выдохнул, но это не было облегчением. Он понимал: Ыну теперь опасен, как раненый зверь. Но, по крайней мере, теперь Чонгук держал поводок в своих руках. Офис «JK-Design» был погружен в полумрак. Чонгук, не отрываясь, изучал отчеты, когда на его стол легла тяжелая, кремовая бумага. Секретарь, чувствуя холод, исходящий от шефа, осторожно отступил. — Господин Чон, курьер от семьи Чха. Личное приглашение. Чонгук даже не поднял головы. Он взял конверт, ожидая увидеть очередную формальность от Ыну, который до смерти боялся потерять контракт. Но когда он открыл карточку и прочитал имена, его пальцы сжались так сильно, что бумага жалобно хрустнула. «Семья Чха имеет честь пригласить господина Чона Чонгука на торжественный ужин в честь пятой годовщины свадьбы господина Чха Ыну и господина Мина Юнги». В кабинете стало тихо, как в склепе. Чонгук медленно поднял взгляд на окно, отражающее его собственное лицо. В его глазах не было ни капли тоски. Только ледяная, концентрированная ненависть. Юнги. Он всё ещё помнил, как пять лет назад этот человек выбрал комфорт, деньги и безопасность рядом с Ыну, оставив Чонгука гнить в полной безызвестности. Юнги не просто ушел — он предал всё, чем они когда-то дорожили, выбрав «золотую клетку» вместо их общего будущего. Чонгук ненавидел его за слабость, за лицемерие и за то, что теперь этот человек называет себя супругом того, кто когда-то уничтожил их жизни. Чонгук усмехнулся, и эта улыбка не предвещала ничего хорошего. Ыну был настолько самонадеян, что даже не подозревал, кого именно он зовет в свой дом. Он думал, что приглашает делового партнера, чтобы похвастаться своим «трофеем». Он не знал, что приглашает палача. Для Чонгука это был идеальный шанс. Он не хотел возвращать Юнги. Он хотел видеть, как тот живет. Он хотел посмотреть в глаза человеку, который предал его, и увидеть в них страх, когда тот поймет, кто теперь держит его будущее в своих руках. Чонгук нажал на кнопку интеркома. — Да, господин? — отозвался голос секретаря. — Примите приглашение, — холодно ответил Чонгук, глядя на имя «Мин Юнги» с таким отвращением, будто это была язва. — Передайте им, что я буду. И скажите Ыну, что я приду с подарком, который он запомнит надолго. Он положил трубку и подошел к окну. В его мыслях не было места жалости. Только холодный, расчетливый план. Юнги выбрал эту жизнь — жизнь приспособленца рядом с подонком Ыну. Что ж, пришло время посмотреть, как эта жизнь начнет рушиться. Вечер был пропитан запахом дорогих духов и фальшивых улыбок. Ыну, сияющий в центре зала, не отпускал руку Юнги, демонстрируя всем «идеальный» брак. Чонгук вошел в зал бесшумно, но его присутствие сразу создало зону высокого напряжения. Когда он подошел к паре, Ыну искренне улыбнулся — для него это был лишь жест уважения со стороны делового партнера. — Господин Чон, какой сюрприз, — Ыну принял сверток. — Юнги, посмотри, господин Чон принес подарок. Юнги чувствовал, как у него немеют пальцы. Он смотрел на сверток, зная, что внутри. Когда Ыну развернул холст, перед ними предстала та самая картина — автобус, вечерний свет, их с Чонгуком общие мазки. — Поразительно, — проговорил Ыну, не видя в картине ничего, кроме мастерства. — Юнги, это ведь твоя работа? — Я… да, — голос Юнги дрогнул. — Очень старая. Я думал, она давно продана. — Именно так, — вклинился Чонгук. Его голос был вкрадчивым, полным скрытой угрозы. — Она была выставлена на благотворительном аукционе фонда поддержки молодых художников. Мне посчастливилось её выкупить. Я слышал, что это была одна из первых работ господина Юнги. В этот момент к ним подошел Сынмин. Он сразу узнал картину, и его сердце пропустило удар. А затем он поднял глаза на Чонгука — и увидел того самого парня, который пять лет назад, будучи униженным и отвергнутым их семьей, поклялся, что однажды они все будут стоять перед ним на коленях. Сынмин почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он помнил, как этот человек смотрел на них с ненавистью, как он разрушал их репутацию в попытках вернуть Юнги. Сынмин заставил себя вдохнуть. Ыну не должен был ничего узнать. Никаких «бывших», никакой любви, никакого позора. Сынмин сжал бокал так, что побелели костяшки, но на его лице застыла безупречная, светская маска. — Ах, какая ностальгия, — громко и четко произнес Сынмин, вступая в разговор. — Господин Чон, вы невероятно наблюдательны. Да, мой сын действительно продал эту работу фонду, когда только начинал свой путь. Мы с отцом тогда так гордились, что его творчество оценили на таком уровне. Правда, Юнги? Юнги взглянул на папу и увидел в его глазах отчаянную мольбу: «Подыграй мне». — Да, — выдохнул Юнги. — Именно так всё и было. Чонгук перевел взгляд на Сынмина. В его глазах мелькнуло холодное узнавание. Он прекрасно видел, как Сынмин дрожит от страха, как он старается казаться человеком, который видит его впервые, хотя пять лет назад они были злейшими врагами. Чонгук усмехнулся — это была улыбка зверя, почуявшего добычу. — Господин Сынмин, верно? — Чонгук слегка поклонился, не сводя глаз с папы Юнги. — Прошу прощения, мы ведь не представлены официально? Не припомню, чтобы мы встречались раньше. Сынмин встретил его взгляд, подавляя желание отступить. — Нет, не встречались, — твердо ответил Сынмин, вкладывая в каждое слово холодную вежливость. — Но я наслышан о вашем таланте архитектора. Очень приятно познакомиться. — Мне тоже, — Чонгук сделал паузу, намеренно затягивая её, наслаждаясь тем, как Сынмин с трудом сохраняет самообладание. — Я часто слышу о вашей семье. Теперь я понимаю, почему господин Юнги такой… талантливый. У него прекрасные учителя, которые умеют ценить то, что на самом деле важно. Ыну, ничего не подозревая, довольно рассмеялся: — Видишь, Юнги, господин Чон очень высокого мнения о тебе. Это большая честь для нас. Чонгук посмотрел на Юнги. В этом взгляде была вся их история: боль, предательство и то самое «вместе», которое теперь стало оружием. — Конечно, честь, — тихо ответил Чонгук, не отводя глаз. — Никто не знает цену этой работы лучше, чем я. Сынмин стоял рядом, чувствуя себя так, будто он стоит на краю пропасти. Он знал: Чонгук пришел не ради бизнеса. Он пришел за тем, чтобы растоптать их жизнь, и начался этот путь с этой картины, которую они так старательно пытались скрыть за ложью о «продаже в фонд». — Надеюсь, вам понравится этот подарок, — добавил Чонгук, обращаясь к Ыну. — Он… очень многое значит для автора. Он развернулся и ушел в толпу, оставив Юнги и Сынмина вдвоем, с картиной, которая кричала о правде громче любого признания. То, как Чонгук смотрел на них, не предвещало ничего хорошего. Он не просто пришел на праздник — он пришел за ними. Сынмин, чей разум лихорадочно сопоставлял факты, понял это в ту же секунду, когда услышал фамилию «Чон». Его лицо, еще минуту назад полное светской любезности, превратилось в маску ужаса. — Юнги, иди за мной. Живо, — прошептал Сынмин, впиваясь пальцами в локоть сына. Он едва сдерживался, чтобы не сорваться на крик, и лишь крепче сжал ладонь, увлекая Юнги прочь из шумного зала. — Папа, что ты… — начал было Юнги, но Сынмин почти втащил его в ближайшую уборную и запер за ними дверь. В маленьком, стерильном пространстве пахло дорогим одеколоном и страхом. Сынмин развернул Юнги к себе, его глаза метали молнии. — Ты знал? — его голос дрожал, он едва мог дышать от охватившей его паники. — Ты знал, что он вернулся?! Юнги выглядел потерянным, его бледность стала почти пугающей. Он прислонился спиной к прохладной стене, тяжело дыша. — Я узнал об этом совсем недавно, папа. Не успел тебе сказать, да и не знал, как, — тихо ответил Юнги. — Ты понимаешь, что он сделал?! — Сынмин вцепился в лацканы пиджака сына, его голос срывался на плач. — Он пришел с этой картиной! Он показал Ыну и всем гостям, что у нас есть общее прошлое. Он не просто пришел, он пришел, чтобы уничтожить нас, Юнги! Как ты можешь стоять так спокойно? Юнги перевел взгляд на отца, и в его глазах была не холодность, а глубокая, почти осязаемая боль. — А что ты хочешь, чтобы я сделал? — горько спросил он. — Умолял его простить меня? Ты думаешь, это поможет? — Я думаю, он всё ещё чувствует что-то… — начал было Сынмин, но Юнги резко перебил его. — Нет, папа. Ты ошибаешься, — голос Юнги дрожал от подавляемых эмоций. — Он не чувствует ко мне любви. Он не хочет меня вернуть. Чонгук ненавидит меня. Юнги замолчал на секунду, вспоминая взгляд Чонгука, который пронзал его насквозь в зале. — Ты же видел его глаза, когда он смотрел на меня? В них нет ничего, кроме ярости и ненависти. Он презирает меня за то, что я выбрал эту жизнь, за то, что я ушел. Для него я — предатель, человек, который уничтожил всё, что нам было дорого. Он смотрит на меня как на врага. Эта картина… это не подарок. Это напоминание о том, как сильно он меня ненавидит. Сынмин замер, видя, как Юнги сжимает руки в кулаки, борясь с нахлынувшими воспоминаниями. — Он не прощает меня, папа, — продолжил Юнги, и его голос стал глухим. — Каждое его слово, каждый его взгляд направлен на то, чтобы показать, как сильно он меня презирает. Он пришел сюда, чтобы я почувствовал эту ненависть каждой клеткой своего тела. Он не хочет меня вернуть. Он хочет, чтобы я страдал от осознания того, что я потерял, и чтобы я видел, как сильно он теперь меня ненавидит. Юнги прислонился головой к прохладной плитке стены. — Я не могу ничего изменить. Я не могу стереть то, что было. И если он хочет ненавидеть меня — пусть так и будет. Это меньшее, что я заслужил после того, как поступил с ним. Сынмин смотрел на сына, и впервые за этот вечер его охватил не страх за репутацию или Ыну, а жалость к Юнги, который оказался зажат между прошлым, которое не отпускает, и настоящим, которое превратилось в пытку. — Мы должны выйти, — Юнги оттолкнулся от стены и поправил галстук, снова надевая маску спокойствия. — Если мы задержимся, Ыну начнет задавать вопросы. Он посмотрел на отца, и в этом взгляде было смирение человека, который знает, что его ждет только боль. — Просто… постарайся вести себя как обычно, папа. Чонгук не уйдет, пока не добьется своего. Его ненависть будет преследовать меня весь вечер. Нам придется это вытерпеть. Вечер стремительно перетекал в ночь. Шампанское лилось рекой, а фальшивый смех гостей, казалось, начинал давить на виски. Юнги, вернувшись из уборной, заставил себя снова надеть маску равнодушия, но внутри него всё дрожало. Он старался не смотреть в ту сторону, где стоял Чонгук, но его взгляд предательски соскальзывал туда снова и снова. Чонгук, будучи «главным гостем» вечера и человеком, от которого зависело благополучие многих присутствующих здесь семей, стал центром притяжения. Вокруг него кружились омеги — холеные, идеально одетые, жаждущие внимания самого завидного холостяка этого города. Юнги стоял у края зала, сжимая в пальцах бокал, и наблюдал. К Чонгуку подошел очередной омега — высокий, с яркой улыбкой, он что-то зашептал ему на ухо, коснувшись плеча. Чонгук рассмеялся — холодным, коротким смехом, — и ответил, не отстраняясь. Юнги почувствовал резкий, болезненный укол в груди. Это была не просто ностальгия, это была острая, колючая ревность, которую он ненавидел в себе больше всего. Видеть Чонгука таким — открытым, расслабленным, флиртующим — было невыносимо. Он вспомнил, как когда-то этот смех предназначался только ему, как эти руки касались только его кожи… В этот момент Чонгук, словно почувствовав на себе чужой взгляд, медленно повернул голову. Он нашел Юнги в толпе. Их глаза встретились. На долю секунды в зале стало тихо, хотя музыка гремела на полную мощность. Чонгук не отвел взгляда. Напротив — его губы растянулись в хищной, насмешливой улыбке, предназначенной исключительно для Юнги. Он демонстративно наклонился к омеге, с которым только что беседовал, и положил руку ему на талию, придвигая ближе. Его пальцы на темной ткани пиджака омеги выглядели как клеймо. Чонгук не сводил глаз с Юнги, словно приглашая его стать зрителем этого маленького спектакля. Он начал флиртовать еще активнее, придвигаясь к собеседнику так близко, что их лица почти соприкасались, и что-то тихо шепча ему на ухо, отчего омега залился краской и радостно рассмеялся. Юнги перехватил дыхание. Он понимал, что Чонгук делает это нарочно. Каждый жест, каждое касание было направлено на то, чтобы ударить Юнги по самому больному месту. Чонгук наслаждался его реакцией, видел, как сжимаются пальцы Юнги на ножке бокала, как бледнеет его лицо. — Ты в порядке? — голос Ыну, внезапно возникшего рядом, заставил Юнги вздрогнуть. Муж положил руку ему на поясницу, и этот жест, который раньше казался Юнги защитой, сейчас вызвал лишь приступ тошноты. — Да, — выдавил Юнги, не отрывая взгляда от Чонгука, который в этот момент игриво поправил воротник рубашки своего собеседника, продолжая смотреть прямо на «бывшего». — Просто… немного душно. — Иди на террасу, подыши, — Ыну, довольный тем, что всё идет по плану, небрежно махнул рукой. — А я пока закончу переговоры с инвесторами. Юнги кивнул, почти сбегая из зала. Но он знал — даже там, в темноте террасы, он будет чувствовать на себе этот тяжелый, ненавидящий взгляд Чонгука, который продолжал «развлекаться», выжигая в Юнги остатки его самообладания. Чонгук хотел, чтобы Юнги чувствовал себя униженным, и он делал это с пугающим мастерством. Терраса встретила Юнги спасительной прохладой ночного воздуха. Гул вечеринки здесь превращался в приглушенный шум, и Юнги, наконец, смог позволить себе глубоко вдохнуть. Он прислонился к каменным перилам, чувствуя, как дрожат руки. Образ Чонгука — его смех, его рука на талии другого омеги — стоял перед глазами, вызывая жгучее, отравляющее чувство ревности, которое он так отчаянно пытался подавить. Юнги закрыл глаза, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Он чувствовал себя униженным. Он ненавидел Чонгука за то, что тот делает, ненавидел себя за то, что это до сих пор так сильно его ранит. — Тебе здесь не нравится, Юнги? — раздался за спиной вкрадчивый, глубокий голос, от которого по позвоночнику пробежал электрический разряд. Юнги вздрогнул и резко обернулся. Чонгук стоял всего в паре шагов, небрежно опершись плечом о дверной косяк. В полумраке его глаза казались почти черными. Он выглядел таким же безупречным, как и в зале, но теперь в его позе сквозила хищная расслабленность. — Что ты здесь делаешь? — выдохнул Юнги, стараясь придать своему голосу холодности, но та предательски дрогнула. Чонгук медленно, почти лениво, начал сокращать расстояние между ними. Он не торопился. — Мне показалось, тебе стало душно, — Чонгук усмехнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла. — Или тебе просто не понравилось мое общество там, внутри? Ты так внимательно наблюдал за мной, что я не мог не заметить. Юнги попытался отвернуться, глядя на огни ночного Сеула, чтобы скрыть смятение в глазах, но Чонгук уже оказался слишком близко. Он уперся рукой в перила прямо рядом с бедром Юнги, загоняя его в ловушку. — С чего ты взял? — Юнги с трудом сглотнул, чувствуя аромат его парфюма — такой знакомый, вызывающий болезненные воспоминания. — О, не строй из себя святого, — голос Чонгука стал тише, опаснее. Он наклонился ближе, так что Юнги почувствовал его дыхание на своей щеке. — Я видел, как ты сжимал бокал. Я видел, как изменилось твое лицо, когда я коснулся того омеги. Тебе больно было смотреть, да? Ты представил на его месте себя? Юнги задохнулся от возмущения и боли. — Ты... ты просто мерзавец, — прошептал он, глядя Чонгуку прямо в глаза. Чонгук рассмеялся, но этот смех был сухим и коротким. — Я просто зеркало, Юнги. Я лишь показываю тебе то, что ты заслужил. Ты выбрал эту жизнь, эту золотую клетку, этого человека, — он кивнул в сторону банкетного зала, где Ыну продолжал принимать поздравления. — Ты хотел комфорта? Ты хотел быть «господином Чха»? Наслаждайся. Чонгук протянул руку и кончиком пальца коснулся подбородка Юнги, заставляя его поднять голову и встретиться взглядом. В этих глазах Юнги видел не просто ненависть — он видел бурю, которая разрушала всё на своем пути. — Ревнуешь? — прошептал Чонгук, наслаждаясь каждой секундой его замешательства. — Тебе больно осознавать, что я теперь могу принадлежать любому, только не тебе? Что мои прикосновения теперь — чужая привилегия? Юнги хотел оттолкнуть его, хотел закричать, что это неправда, что ему плевать, но слова застряли в горле. Его собственная ревность, его собственное желание быть на месте тех омег душили его. — Ты ненавидишь меня, — прошептал Юнги, надеясь, что Чонгук подтвердит это, что это единственная причина его жестокости. Чонгук смотрел на него долго, пронизывающе, и в его взгляде на мгновение промелькнуло что-то такое, чего Юнги не смог расшифровать — не то боль, не то ярость, переходящая в отчаяние. — Ненавижу, — подтвердил Чонгук, но его пальцы на подбородке Юнги не дрогнули, они сжали кожу чуть сильнее. — И я сделаю всё, чтобы ты чувствовал эту ненависть каждый божий день. Ты будешь смотреть на меня, ты будешь слушать, как я флиртую с другими, и ты будешь осознавать, что потерял всё из-за своей трусости. Это моя месть, Юнги. И она только начинается. Чонгук отстранился так же внезапно, как и подошел. Он развернулся и ушел. Дверь закрылась, оставив Юнги одного в холодной тишине ночи. Он стоял, прижавшись к перилам, и чувствовал, как по щеке катится непрошеная слеза. Чонгук победил. Он заставил его чувствовать, он заставил его страдать, и самое страшное было то, что Юнги хотел бы, чтобы эта ненависть была чем-то другим.