Крылья тэнгу и чётки монаха: хрупкий свет запретной любви

      Он не спал. В этом я был уверен. За три дня пути я не поймал ни мгновения, когда дыхание монаха сбилось бы в ровный ритм сна. Его веки не трепетали во сне, плечи не расслаблялись. Даже когда я притворялся спящим, прикрыв глаза и замедлив дыхание до медитативного — ничего. Монах сидел под старой криптомерией, сложив руки в мудру и смотрел сквозь меня. Его лицо было напряжено так, будто он держал зубами нить, на которой висела его душа. Каждая черточка — сжатые губы, нахмуренный лоб, линия челюсти, вырезанная из гранита — кричала о внутренней борьбе. Но с кем? С собой? С демонами? Со мной? Я не мог понять. И это бесило.       На четвертый день мы вышли на поляну, окруженную вековыми деревьями, а от запаха множества цветов, такого густого, что эта приторная сладость оседала на языке, кружилась голова. Я уже расправил крылья, собираясь взлететь на вершину сосны, чтобы осмотреться, когда за спиной раздался голос: — Демон, который не знает дороги? — его голос был ровным, как лезвие, которое только что вынули из ножен. — Какая ирония.       Я обернулся. Монах стоял, сложив руки в рукавах и на его губах играла тень усмешки — не теплой, нет, скорее ледяной, как снег на горе Тяньши. — Я бы уже был там, где надо, — я позволил своим словам упасть с тем же холодом, — если бы твое заклятие не привязало меня к твоей скучающей заднице. — Заклятие Связанных Судеб, — поправил он и в его голосе проскользнула нотка превосходства, как у учителя, поправляющего тупого ученика. — И оно существует не для твоего удобства, тэнгу. — Тогда давай так: я донесу тебя до города за час. Два удара крыльев — и мы на месте. — я шагнул к нему. — Неужели твоя гордость стоит лишнего дня пути?       Монах поднял бровь — ровно на миллиметр, но этого хватило, чтобы я почувствовал себя муравьем, которого рассматривают перед тем, как раздавить. — Я не позволю демону и его скверне прикоснуться ко мне. — он произнес это так, будто читал вслух проповедь - с твердой верой и высокомерием, от которого сводило челюсть, — Мы пойдем пешком.       Во мне что-то лопнуло. Теплая, густая ярость поднялась откуда-то изнутри и я представил, как мои пальцы смыкаются на его белой шее, как он хрипит, как его глаза — эти вечно спокойные янтарные глаза — расширяются от страха. Всего мгновение. Одно движение. — Даже не думай, — его голос разрезал мои мысли и я вздрогнул. Он смотрел на меня в упор, и в его взгляде не было страха. Только сталь. — Заклятие убьет тебя раньше, чем твои пальцы успеют сжаться. — Ты лжешь, — выплюнул я. — Попробуй, — он развел руки в стороны, открывая грудь. — Проверь. — и в его голосе не было насмешки. Только абсолютная, пугающая серьезность. — Монастырь Золотого Феникса, Что Восстает Из Пепла исповедует принципы чести и благородства. Я не подниму руку на того, кто слабее меня. Даже если это презренный демон вроде тэнгу.       Слабее. Он считал меня слабее. И, возможно, был прав. Это ударило сильнее, чем любая пощечина.       Я взмыл в воздух, даже не дав себе времени на ответ. Крылья резали воздух, ветер свистел в ушах, но заклятие тянуло меня назад невидимой цепью. Не дальше трех ли. Всегда в пределах его досягаемости. Как собака на привязи.       Лес подо мной был зеленым морем. А потом я увидел его — озеро. Идеально круглое, как зеркало, из которого поднимался легкий пар. Термальный источник. Вода была такого бирюзового оттенка, что казалась жидким нефритом.       Я резко вильнул вниз, даже не думая.       Одежда полетела на камни. Сюэцзы с глухим стуком ударились о землю. Я распустил волосы — они упали на спину мокрыми змеями, тяжелые от пота и пыли. Тело ныло от трех дней пути, от битвы с теми девятью демонами и их безумной предводительницей. Я все еще чувствовал вкус их крови на языке.       Вода обожгла теплом. Я погрузился с головой, а когда вынырнул, стряхнул капли с ресниц и потер кожу мыльным корнем, который, к счастью носил с собой для подобных случаев, сдирая с себя пыль, засохшую кровь, пот — всю эту дорожную грязь. И, клянусь всеми демонами Бездны, я подумал о монахе с завистью. За три дня этого путешествия он не испачкался. Его одежда — красно-оранжевое ханьфу с золотой вышивкой — оставалась безупречной, будто он только что вышел из храма. Ни пятнышка крови, ни лишней складки, ни пыли. Как?       Я провел ладонями по груди, смывая остатки грязи с демонических татуировок — черные линии, что вились от ключиц к ребрам и ниже. Вода стекала по мускулам, по животу, по бедрам. Я откинул голову назад, закрыв глаза, и выдохнул.       И тут я услышал звук.       Сдавленный. Короткий. Будто кто-то поперхнулся воздухом.       Я открыл глаза.       Монах стоял на берегу.       Он застыл, как статуя, и смотрел на меня. Его взгляд скользил по моему телу — по мокрым плечам, по груди, по животу, по распущенным волосам, что прилипли к спине темными прядями. Его лицо… впервые за три дня на нем появилось что-то, кроме ледяного спокойствия. Румянец — яркий, неровный — залил его щеки. Желваки на скулах обозначились так резко, что казалось, он сжимал зубы до скрежета.       Он отвел взгляд. Слишком резко. Слишком поспешно.       Я позволил усмешке расползтись по лицу. Медленно. Как змее, пробующей воздух языком. — Любуешься, монах? — Ты… — голос сорвался. Он прокашлялся, прогоняя хрипоту, и выдавил ледяным тоном: — Ты думаешь только о грехе, демон. — О грехе? — я рассмеялся. Низко. С хрипотцой. Рывком ушел под воду по самую шею, так, чтобы пар заклубился вокруг лица. — А откуда ты знаешь, о каком грехе я думаю, а, святой человек?       Монах дернулся, будто я ударил его по лицу. Его пальцы сжались в кулаки внутри рукавов и я услышал, как треснула ткань — он порвал подкладку.       Он отвернулся. Весь. Резко, как от удара и встал боком, чтоб не пялиться на меня напрямую и в то же время, чтоб держать в поле зрения. Теперь я видел только его прямую спину и линию плеч, натянутых до звона. Он дышал — я слышал — сбито, часто, не в такт своему монашескому ритму. — Если ты о похоти, — я положил подбородок на сложенные руки, вода колыхнулась вокруг груди, — то ты можешь не переживать. Я, знаешь ли, предпочитаю других мужчин. Красивых. Так что твоя святая задница в безопасности.       Гробовое молчание. Тишина такая плотная, что ее можно было резать ножом. Затем звук — скрежет зубов. Буквально. Судорога прошла по его челюсти, когда он сжал ее до хруста. — Не оскверняй мои глаза своей грязной демонической плотью, — процедил монах. Голос звучал так, словно каждым словом можно было пробить стену. — Или я заставлю тебя пожалеть о каждой секунде этой выходки. — Заставишь? — я наклонил голову, разглядывая его как редкую диковинку. Тёплый ветер играл с моими мокрыми волосами. — Как? Ты не ударишь слабого, помнишь? А я сейчас голый и безоружный. Твой кодекс чести не позволит тебе прикоснуться ко мне. — Ты... — голос монаха стал ниже на октаву. Он прокашлялся, поправил воротник и когда заговорил снова, в нем появилась та же сталь, но теперь она дрожала, как лезвие, которое слишком долго держали на морозе. — Ты оскверняешь священное озеро. — Оно термальное, — я провел ладонью по воде, поднимая волну. Капли упали на мои бедра, на живот, на грудь. — И кто сказал, что оно священное? Ты? Твои боги? — Вода — дар небес, — он говорил, но его глаза метались. Они пытались смотреть на верхушки сосен, на небо, на камни у ног — куда угодно, только не на меня. — И ты, демон, оскверняешь ее своей... — Своей чем? — я сделал шаг вперед, к берегу. Вода дошла до пояса, открывая линию талии, татуировку, что змеей спускалась к бедру. — Своей наготой? Своей кожей? Тем, что я мужчина?       Он замер. Его кадык дернулся, когда он сглотнул. — Это не имеет значения. — Имеет, — я вышел из воды полностью.       Капли стекали по моему телу, по рельефу мышц, по черным линиям татуировок, что вились вокруг сосков, спускались к животу, исчезали под линией бедер. Я стоял перед ним — мокрый, голый, распустив волосы, которые падали на плечи тяжелыми прядями, и смотрел, как его лицо краснеет все сильнее. — Прикрой свои постыдные места, тэнгу, — голос сорвался на последнем слове, будто он вдохнул слишком много воздуха. — Нам пора идти. Иначе...       Я наклонил голову, позволяя мокрым волосам упасть на плечо и улыбнулся — медленно, лениво, как зверь, который знает, что добыча уже в ловушке. — Угроза? — Предупреждение. — Тогда, — я поднял ладони, показывая, что сдаюсь и отступил к камням, где лежала моя одежда. — Как скажешь, монах. Но знай...       Я остановился, обернувшись через плечо и поймал его взгляд. — Ты можешь отворачиваться от меня. Но не сможешь отворачиваться от своих желаний.       Его кулаки вновь сжались. Он смотрел, как я натягиваю сюэцзы, как завязываю пояс, вешаю лук на спину, как собираю мокрые волосы в узел на затылке. В его взгляде была ненависть. Глубокая, плотная, живая. И под ней — что-то еще, что он пытался спрятать глубоко, за семью печатями и молитвами.       Что-то, что пугало его больше, чем любой демон.