Виктория и всё, всё, всё

      

«Я несу твоё сердце в себе, твоё сердце в моём Никогда не расстанусь я с ним И куда ни пойду, ты со мной, дорогая Я с тобой, моя радость Я судьбы не боюсь, ибо ты мне судьба и звезда Мне не нужен весь мир, ты мой…»

Vspak - Ты мой мир

      Виктория лежит на койке в родном Колдовстворце. Руки ноют адской болью, но еще сильнее ноет что-то внутри. Так тривиально, так… тупо. Все это так до смешного тупо. Она прокручивает воспоминания рокового вечера, смотря в белоснежный потолок. 

***

— Пожалуйста, пожалуйста, только, Гриша! — девушка спотыкается о свое же платье и летит к ногам молодого человека. — Вика! — кричит подруга, пытаясь ее поднять. — Вика вставай!       Фрейндлих орет что-то невнятное, мол, нет.        А он просто стоит и смотрит. Григорий стоит, смотрит, и не знает, что с этим делать. В его лицо переодически врезаются туманно-пьяные плачущие зеленые глаза, ее тонкие губы искривлены как-то по-уродски, тушь потекла и осталась под глазами черными синяками. В голове мелькает мысль, что для нее, для наследницы такого великого рода, для родственницы таких серьезных людей, — это ужасно унизительно.  — Вика, — он наконец сам поднимает ее, не желая видеть этот парад позора.        Чувствуя его настолько любимые руки на своих плечах, девушка тут же цепляется за них, будто за спасательный круг. Подруга умчалась куда-то, потому что нужно стирать следы пьянки, а какую-то девчонку вырвало прямо на пол.        Григорий, убедившись, что Фрейндлих крепко стоит на ногах, зачем-то кладет руки на ее щеки.  — Вика, поверь мне на слово, наши отношения были бы ошибкой. Мы… ну не подходим мы друг другу.        Девушка приоткрывает рот, хочет сказать что-то в роде: «Да откуда ты, блять, знаешь». Но ничего не выходит, слова не желают воспроизводиться. Она, нутром чувствуя, что он вот-вот может уйти, и на этот раз, скорее всего, навсегда, впивается в его плечи ногтями, сжимает. Каждое слово режет и жжет кожу.  — И я правда верю в то, что ты — хороший человек и умеешь любить. И ты найдешь человека, который полюбит тебя так же, как… Как ты этого достойна, — и это были последние его слова перед тем, как резко ее отпустить, с силой отодрав молящие руки и уйти. Просто уйти, даже не обернувшись.        Виктория вновь падает на колени, обнимает плечи руками. Она не любила и не умела громко плакать, поэтому ее тело тихо истерически трясется в приступах рыданий. На секунду кажется, что стало трудно дышать, Фрейндлих резко поднимает торс, но тут же, не в силах держать свое бренное тело, скрючивается на холодном каменном полу кабака.        Она не помнит, как дошла до своей комнаты (куда ее благородно пустила директриса на время летних каникул. Другого адекватного жилья у нее ведь нет). Помнит только холодную траву и острую гальку под босыми ногами. Помнит, как ее в дрянь пьяная подруга держится за нее, пока еле живая Вика несет ее до комнаты.        И вот, она у себя. Другие девчонки пока не вернулись с «праздника». Виктория пытается стянуть с себя платье, которое должно было стать «тем самым». Она специально выбрала красный, ведь он ей идет. Выходит дурно и она с силой рвет завязки. Это вызывает очередной удушающий приступ рыданий. Ей так отчаянно и мерзко хочется любви… Его любви. С чего он вообще взял, что они не подходят друг другу?        Прорыдав в одном нижнем белье, позорно склонив голову, Виктория еле-еле отдышалась. Дальше все уж точно как в тумане: доковыляла до уборной, благо она близко, достала бритвенное лезвие из шкафчика, села в душе, включила воду. В голове у нее, наверное, ничего не было. Она забыла про все свои амбиции, про желание мести Розье и Блэкам, про желание руководить магическим взводом СССР. В голове мельтешили почти бесчувственные синие глаза, проворачивались его слова, как на заевшей пленке. С чего она вдруг так привязалась к нему? И почему разрушает себя из-за него? Почему она не хохочет вместе с подругами? Почему этот праздник стал личным кошмаром? И дальше с этой болью жить просто невыносимо.       Она не хочет больше вспоминать его, запойно пить. Она не хочет чувствовать боль. Этот мерзкий вид боли, когда что-то давит в грудной клетке, когда трудно дышать, когда понимаешь, что все. Просто все.       Виктория несколько секунд смотрит на руку, затем медленно подносит лезвие, отворачивается и режет вдоль. Больно, конечно больно, но уже так все равно, так плевать. Так отчаянно больно в груди, что руку она почти не чувствует. Она чувствует горячую кровь, переводит глаза. Красный. Красный — ее любимый цвет.        Вторую руку она не успела довести до конца. Откуда-то прибежали подруги. И пока одна девушка вытаскивала ее из душа, другая, что метила в военные медики, уже делала жгут. Виктория, отключаясь от количества водки, рыданий и потери крови, слышит громкий крик брата. 

***

      Эти воспоминания вызывают очередной приступ рыданий. И хочется выть, хочется содрать эти повязки с рук и закончить начатое, потому что дальше, кажется, смысла нет. Да, все вот так вот просто, даже для нее. Из-за мальчика. Так бы и написали в некрологе… наверное. 

— Давай поедим? — улыбка брата выходит грустной.        Роберт нисколько не считает, что все, что было на вечеринке — позор для его сестры. Как только в ту ночь он узнал, что в лазарете Виктории ничего не угрожает, он догнал этого бухого мерзавца. Григорий даже не удосужился зайти в свою хату (ему повезло, он ведь жил с родителями на территории одноименной деревни). Роберт нашел его на лавке, разбудил и избил. Бил остервенело, бил ногами, бил в живот, душил, бил между ног. Он бы, наверное, убил бы парнишку, если бы его вовремя не оттащили соседи.        Роберт не любил пользоваться своим положением, но тут по-другому невозможно. Он слышал крики Григория, крики соседей и родителей. Его оттаскивали, но он вырывался и продолжать избивать парня, кричал что-то. — Я не хочу, — бурчит Виктория внимательно разглядывая свои бледные босые ноги.  — Почему же? — Роберт садится рядом. — Смотри, я попросил, чтобы сделали острее. Ты же любишь острое.  — Я опять буду реветь, — Виктория даже не смотрит в тарелку с аппетитным рагу.  — Ну и что. Зато поешь, — парень чуть ли не плачет. Он впервые видит сестру в таком состоянии и ему действительно страшно. Виктория была для него защитой всегда: на первых годах в Колдовстворце, когда их травили, в Хогвартсе, в ссыльном магическом поселении рядом с Мурманском, в детстве, когда отец после смерти матери ушел в долгий запой и бил все, что встречается на пути. Благо, сейчас он не пьет. — Ну хочешь, я отца позову?  — Я буду реветь, — повторяет Виктория. — Я правда не голодна.  — Ну Вик! Ну… ну хочешь я вымолю недолгую поездку в Германию? Хочешь? Lehrer то тебя точно накормит. Хочешь? Я жизнь свою продам за это, — не выдерживает Роберт и глаза его наполняются слезами.  — Не надо жизнь свою продавать, — Виктория почти улыбнулась, аккуратно вложив свою ладонь в ладонь брата. — У меня ведь тогда никого не останется. 

Они ревели вместе.