Обними меня

Июль плавился над Харьковской областью, как забытый на солнцепеке пластилин. Территория детского оздоровительного лагеря «Юность» насквозь пропахла нагретой сосной, дешевым столовским компотом из сухофруктов и той специфической, тягучей скукой, которая накрывает только в шестнадцать лет, когда лето кажется бесконечным, а заняться в нем абсолютно нечем. Тэхён лежал на скрипучей панцирной сетке своей кровати, закинув босые ноги на облупившуюся железную спинку, и тупо смотрел в растрескавшийся потолок. В наушниках, подключенных к потертому плееру, дребезжал какой-то заезженный инди-рок, скачанный из ВКонтакте еще в мае. В палате первого, самого старшего отряда, рассчитанной на четверых, висел густой запах средства от комаров и пыли. Остальные пацаны свалили на речку еще час назад, но Тэ было лень. Ему вообще все было тотально лень в эту смену. Мать запихнула его сюда со словами: «Нечего в городе по подъездам шататься, подышишь воздухом». Воздухом он дышал уже две недели. Легкие, казалось, скоро слипнутся от этого хвойного изобилия, а мозг атрофируется от бесконечных линеек, кричалок и дискотек, где девочки жались по углам, а парни неуклюже пытались казаться взрослыми. Очередной приступ дремоты был прерван резким скрипом двери. В душную комнату ворвался сквозняк из коридора, а следом — взмыленный вожатый Саня, студент-третьекурсник местного педа. — Ким, ты живой там? — Саня отер лоб тыльной стороной ладони. — Давай, отлепляйся от матраса. У нас ЧП районного масштаба. Пополнение. Тэхён нехотя стянул один наушник. Темные, отросшие до самых глаз челки прилипли ко лбу. — Какое еще пополнение, Сань? Экватор смены прошел. — А вот такое. Родственники из самого, блять, Питера прислали племянничка на перевоспитание, а местная родня не придумала ничего лучше, чем спихнуть его к нам, от греха подальше. Принимай соседа, короче. Только не залупайся сразу, ладно? Пацан сложный. Саня отступил в сторону, освобождая проход. Тэхён лениво свесился с кровати, ожидая увидеть очередного забитого ботана или перекачанного гопника. Но в палату шагнул он. Первое, что резануло глаз — абсолютно неуместный, глухой черный цвет. Черная объемная футболка, черные рваные на коленях джинсы, тяжелые мартинсы на ногах, покрытых слоем светлой лагерной пыли. В руках — не дешевая спортивная сумка, с которыми сюда приезжали все нормальные люди, а стильный, матово-черный чемодан на колесиках. Но главное было не в шмотках. Лицо. Тонкие, но упрямые черты, проколотая бровь, и взгляд — тяжелый, колючий, исподлобья. Он обвел взглядом обшарпанные стены палаты, тумбочки с отклеивающимся шпоном и, наконец, остановился на Тэхёне. В этих темных глазах плескалась такая концентрированная, ледяная надменность, смешанная с отвращением ко всему происходящему, что Тэ невольно подобрался. Они оба были корейцами по крови, но русскими по менталитету до мозга костей — таких на постсоветском пространстве называли просто «местными». Но если Тэхён был своим в доску харьковским пацаном, с выгоревшими на солнце волосами и вечно сбитыми костяшками, то этот тип выглядел так, будто сошел с обложки какого-то андеграундного питерского журнала. — Чонгук, — Саня неловко хлопнул новенького по плечу, от чего тот едва заметно, но красноречиво дернулся, сбрасывая чужую руку. — Это Тэхён. Он тут старожила. Койка у окна свободна, располагайся. Если что надо — я в вожатской. Вожатый поспешно ретировался, закрыв за собой дверь. В комнате повисла вязкая, звенящая тишина. Слышно было только, как за открытым окном истерично орут цикады. Новенький — Чонгук — не произнес ни слова. Он подошел к пустой кровати у окна, брезгливо провел пальцем по металлической сетке, скривился и рывком закинул на нее свой чемодан. Щелкнули замки. Тэхён сел на кровати, скрестив ноги по-турецки, и с нагловатым прищуром принялся наблюдать. — Из Питера, значит? — нарушил он тишину, намеренно растягивая гласные с легким южным акцентом. — И че ты тут забыл, культурная столица? У нас тут музеев нет. Только туалеты на улице и макароны с тушенкой. Чонгук замер. Медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по Тэхёну — от растрепанных волос до старой, выцветшей футболки с логотипом Nirvana — и вернулся к чемодану. — Тебя ебет? — голос оказался низким, с легкой, едва уловимой хрипотцой, и абсолютно равнодушным. Тэхён хмыкнул. Внутри шевельнулось неприятное, колкое чувство. В своей компании он был негласным лидером, к его мнению прислушивались, его шутки всегда заходили. А этот хмырь смотрел на него как на пустое место. — Полегче на поворотах, принцесса, — Тэ спрыгнул на пол, оказавшись на полголовы ниже новенького, но ничуть не смутившись. — Ты тут на моей территории. И если будешь строить из себя дохера аристократа, быстро зубы обломаешь. Чонгук усмехнулся. Искренне так, коротко. Достал из чемодана стопку идеально сложенных футболок, небрежно бросил их в недра своей тумбочки и повернулся всем корпусом к Тэхёну. — Твоя территория? — он обвел взглядом убогую комнату. — Гордишься тем, что ты король помойки? Поздравляю. А теперь отвали и не отсвечивай. Я здесь не для того, чтобы заводить друзей, и уж тем более не для того, чтобы мериться с тобой яйцами. Он достал из кармана наушники, вставил в уши и демонстративно отвернулся, начиная перестилать казенное постельное белье со штампом лагеря. Тэхён стиснул челюсти так, что желваки заходили ходуном. Внутри вспыхнула горячая, злая искра. Ну пиздец. Смена обещает быть веселой. Первые три дня они существовали в режиме холодной войны. Чонгук оказался мастером игнорирования. Он существовал в каком-то своем, отдельном вакууме. На построениях стоял сзади всех, спрятав руки в карманы и надвинув кепку на глаза; в столовой ковырялся вилкой в слипшемся рисе, едва съедая пару ложек; на дискотеки не ходил вообще, оставаясь в палате. Остальные пацаны из комнаты — Леха и Димон — поначалу пытались наладить с ним контакт, расспрашивали про Питер, про клубы, про девчонок. Чонгук отвечал односложно, глядя сквозь них, и на второй день парни просто забили, окрестив его «отмороженным мажором». Но Тэхёна это показательное равнодушие бесило до зубовного скрежета. Его раздражало всё. Раздражало, как Чонгук методично расставлял свои дорогие умывалки на полочке в обшарпанной раковине. Раздражало, что он курил — Тэхён случайно засек его ночью за 5-м корпусом — какие-то тонкие, ментоловые сигареты, элегантно стряхивая пепел в темноту. Раздражало даже то, как он спал — на спине, ровно, не раскидываясь по кровати, словно даже во сне контролировал себя. В нем чувствовалась какая-то надломленная, взвинченная струна. Тэхён, выросший на улицах, где всё было просто и понятно — кто прав, кто виноват, кто дал в морду, а кто стерпел, — не понимал этой сложной питерской тоски. Но, как назло, не мог перестать за ней наблюдать. На четвертый вечер зарядил дождь. Настоящий летний ливень, с раскатами грома, от которых дрожали стекла в старых деревянных рамах корпуса. Температура резко упала, принеся долгожданную прохладу и запах мокрого асфальта. Отбой давно прошел. Леха с Димоном дрыхли без задних ног после турнира по футболу. В комнате было темно, только тусклый свет фонаря с улицы выхватывал кусок облупленного пола. Тэхён лежал с открытыми глазами, слушая, как капли барабанят по жестяному подоконнику. С соседней койки доносилось ровное, чуть прерывистое дыхание. Внезапно Чонгук резко сел на кровати. Пружины жалобно скрипнули. В темноте блеснул экран телефона — новенького айфона, на который здесь все пялились с завистью. Тэ замер, притворившись спящим, но сквозь полуопущенные ресницы наблюдал. Чонгук кому-то звонил. Раз, второй, третий. Сбрасывал и набирал снова. С каждым разом его движения становились всё более резкими, нервными. Наконец, на том конце, видимо, взяли трубку. — Да, это я, — голос Чонгука звучал хрипло, почти шепотом, но в ночной тишине Тэхён слышал каждое слово. — Почему ты сбрасываешь? Я... нет, послушай меня. Ты не можешь просто так... Пауза. Молчание длилось секунд десять. Чонгук тяжело, прерывисто выдохнул, запустив свободную руку в волосы и оттягивая их у корней. — Я скучаю, — слово вырвалось у него так беспомощно и надрывно, что у Тэхёна внутри что-то екнуло. Вся эта непробиваемая броня надменного питерского сноба треснула в одну секунду. — Блять, ну пожалуйста, не клади... Короткие гудки раздались даже в тишине комнаты. Чонгук медленно опустил телефон. Секунду он сидел неподвижно, сгорбившись, как от удара под дых. А затем с силой, со всей дури швырнул телефон в стену. Раздался глухой стук, аппарат отлетел под тумбочку. Чонгук уткнулся лицом в ладони, и Тэхён услышал судорожный, рваный вдох. Новенький не плакал, нет. Он задыхался от какой-то глухой, яростной бессильной злобы. Тэхён должен был промолчать. Отвернуться. Сделать вид, что спит. Это было не его дело. Это была территория чужой, уязвимой боли, на которую с ногами не лезут. Но язык сработал быстрее мозга. — Экрану пиздец, — тихо сказал Тэхён в темноту, садясь на постели. Чонгук вздрогнул, мгновенно поднимая голову. В полумраке его глаза блестели лихорадочно. — Спи, блять, — прошипел он, словно загнанный в угол зверь. — Закрой глаза и сделай вид, что оглох. Тэ не послушал. Он скинул ноги на холодный линолеум, подошел к стене, присел на корточки и пошарил рукой под тумбочкой. Пальцы наткнулись на гладкий металл. Поднял телефон, нажал кнопку блокировки. Экран мигнул, покрытый мелкой сеткой трещин, но загорелся. Обои — темная фотография какого-то размытого ночного города. Тэхён выпрямился и подошел вплотную к кровати Чонгука. Тот смотрел на него снизу вверх, настороженно и зло, как бездомный кот, готовый вцепиться в руку. Вблизи от новенького пахло дорогим парфюмом — чем-то древесным, с нотками черного перца — и едва уловимо табаком. — Живой твой кирпич, — Тэ протянул телефон. Чонгук не шевельнулся. Его грудная клетка тяжело вздымалась под тонкой черной майкой. — Я сказал, отвали от меня. Что тебе непонятно в этой фразе, местный? Тэхён усмехнулся, но без издевки. Впервые без издевки. Он положил телефон на тумбочку Чонгука и прислонился плечом к оконной раме, глядя на тоного сверху вниз. Дождь за окном шумел, скрадывая их голоса. — Да понятно все. Просто... — Тэ пожал плечами, глядя на черные ветки деревьев за окном, мечущиеся под ветром. — Знаешь, когда меня первый раз бросила девчонка, я разбил кулак о кирпичную стену котельной за школой. Шрам до сих пор остался. А ты бьешь дорогие вещи. Видимо, разница в менталитете. — Меня не бросала девчонка, — процедил Чонгук, отворачиваясь к стене. — Значит, парень. Какая разница, — абсолютно спокойно, без малейшей тени насмешки констатировал Тэхён. Для Харькова тринадцатого года это звучало бы как провокация, но Тэ было плевать. Он интуитивно понял, что здесь нужна не агрессия, а факт. Чонгук резко повернул голову обратно. В его глазах читался откровенный шок, смешанный со страхом разоблачения. Он ждал удара, ждал насмешки, ждал чего угодно, но не этого ленивого, понимающего спокойствия. — Ты че, психолог? — огрызнулся Чонгук, но градус враждебности в его голосе заметно упал, оставив только глухую защиту. — Не-а. Я Тэхён, король местной помойки, помнишь? Впервые за эти дни уголок губ Чонгука дрогнул в тени полуулыбки, горькой и усталой. Он провел рукой по лицу, стирая остатки напряжения. — У тебя сигареты есть? Мои кончились, — вдруг спросил он, глядя прямо в глаза Тэхёну. — Есть. «Прима», если ты такое вообще в руках держал. — Пойдет. Тэ выудил из-под своего матраса помятую пачку и зажигалку. — На пожарную лестницу пойдем. Там козырек, не намочит. Они тихо, чтобы не разбудить пацанов, выскользнули в коридор, где пахло мокрой штукатуркой, и толкнули тяжелую скрипучую дверь запасного выхода. Воздух на улице был упоительно свежим, озоновым. Дождь стеной обрушивался на землю в метре от них. Тэхён закурил первым, прикрывая огонек ладонью, и передал пачку Чонгуку. Тот неумело вытащил дешевую сигарету без фильтра, закурил, затянулся и тут же надсадно закашлялся, с непривычки обжигая горло едким дымом. — Пиздец, — прохрипел Чонгук, смахивая выступившую от кашля слезу. — Из чего это делают? Из мертвых голубей? — Из отборных харьковских веников, — хмыкнул Тэхён, опираясь спиной о холодную кирпичную стену. — Привыкай. Они стояли в полуметре друг от друга. Плечом к плечу. Две противоположности, случайно столкнувшиеся в пропахшем соснами вакууме летнего лагеря. Тэхён смотрел на профиль Чонгука — острый, нервный, красивый до одури в свете далекого фонаря — и ловил себя на мысли, что эта смена перестала быть скучной. — За что тебя сюда сослали? — тихо спросил Тэ, стряхивая пепел в лужу. Чонгук затянулся еще раз, уже осторожнее, глядя в темноту дождливой ночи. — За то, что я слишком сильно любил того, кого в моей семье считают «неправильным», — голос Чонгука был ровным, но за этим спокойствием чувствовалась зияющая дыра. — А когда он слился, я немного... слетел с катушек. Наделал глупостей. Родители сказали, что мне надо «остыть вдали от пагубного влияния». Тэхён молчал, переваривая услышанное. Он не знал, каково это — когда от тебя отказываются свои же, пытаясь «исправить». У него самого отец давно ушел, а матери было в целом плевать, лишь бы под ногами не путался и в милицию не попадал. Но боль Чонгука, запертая в этом тесном, чужом для него пространстве, фонила так сильно, что Тэ физически это ощущал. Он протянул руку и аккуратно, двумя пальцами забрал у Чонгука тлеющую сигарету. Тот не сопротивлялся, только перевел на него вопросительный, темный взгляд. — Остывать тут не выйдет, Чонгук, — Тэхён затянулся, не отрывая глаз от лица напротив. — У нас тут летом жарко. Плавится всё. И мозги, и люди. Взгляды скрестились. Долгая, тягучая секунда, наполненная только шумом дождя и запахом дешевого табака. В глазах Чонгука, где до этого плескалась только питерская хандра и колючий лед, вдруг мелькнуло что-то живое. Темное, опасное, но живое. — Посмотрим, кто расплавится первым, — тихо, почти на выдохе ответил Чонгук. Тэхён усмехнулся, бросил окурок в лужу, где он зашипел и потух, и потянул на себя дверь корпуса. — Пошли спать, культурная столица. Завтра день Нептуна. Я тебя лично в речке утоплю. Когда они вернулись в палату, тишина между ними была уже другой. Не враждебной. А похожей на натянутую тетиву лука, которая только ждет повода, чтобы сорваться. И Тэхён, засыпая под шум стихающего дождя, впервые за долгое время чувствовал, как внутри быстро, тревожно и предвкушающе бьется сердце.

***

Утро после ливня встретило лагерь ослепительным, умытым солнцем и оглушительным треском колонок над главным плацем — вожатые врубили какую-то бодрую попсу, созывая всех на зарядку. Из-за влажности воздух казался густым, как сироп, и дышать было трудно уже в восемь утра. Чонгук проснулся первым. Тэхён открыл глаза от того, что сквозь сетку кровати понизу потянул знакомый древесный парфюм. Питерец сидел на краю своей постели, натягивая на ноги кеды. Лицо у него было помятое, под глазами залегли тени, но взгляд уже вернул привычную холодную собранность. Разве что лед в нем немного подтаял. — Че уставился? — негромко спросил Чонгук, заметив, что Тэ наблюдает за ним. Без ночной истерики его голос звучал суше, но уже без прежней ядовитой спеси. — Думаю, выживешь ты сегодня на речке или нет, — Тэхён сладко потянулся, так что хрустнули позвонки, и сел, взъерошив и без того лохматые волосы. — Наш физрук, Михалыч, шутить не любит. Если на Нептуна не явишься, он тебя в наряд по столовой запихнет. А поверь мне, чистить три мешка гнилой картошки в тридцатиградусную жару — это ад. Чонгук коротко вздохнул, завязывая шнурок на тугой узел. — Я плавать умею, местный. Не переживай. — Ну-ну. «День Нептуна» в «Юности» всегда проходил по одному сценарию: дикие вопли, ведра речной воды, летящие во все стороны, и обязательное массовое купание в Северском Донце. Весь лагерь высыпал на песчаный пляж, окруженный вековыми соснами. Воздух звенел от смеха, визга девчонок и брызг, сверкающих на солнце, как разбитое стекло. Тэхён, как главный заводила отряда, уже через пять минут после прихода на пляж был мокрым до нитки — Леха с Димоном окатили его из пожарного ведра. Отряхнувшись, как пес, Тэ вытер лицо ладонью и огляделся. Чонгук стоял чуть поодаль, в тени огромной раскидистой ивы. Он так и не снял футболку — остался в черной майке-алкоголичке и шортах, сиротливо прислонившись спиной к прохладному стволу дерева. Его бледная на фоне местных загорелых пацанов кожа казалась почти прозрачной. Он смотрел на беснующуюся толпу со стороны, и в его глазах читалась странная смесь отчуждения и… легкой, едва заметной тоски. Ему явно хотелось быть частью этого хаоса, но дурацкие внутренние барьеры не пускали. Тэхён ухмыльнулся. Набрав в пластиковое ведерко прохладной речной воды, он бесшумно, ступая по влажному песку, обошел дерево сзади. — Эй, культурная столица! — окликнул он. Чонгук обернулся на голос, и в ту же секунду Тэхён с размаху плеснул в него водой. Заряд угодил точно в грудь, мгновенно промочив черную майку и заставив парня судорожно глотнуть воздух от неожиданности. — Ты че, дебил?! — Чонгук отпрыгнул, его глаза вспыхнули настоящим, живым гневом, а проколотая бровь взлетела вверх. — Совсем берега попутал? — Во-первых, не дебил, а Тэхён, — Тэ бросил пустое ведро на песок и сделал шаг вперед, вызывающе улыбаясь. Его собственные мокрые волосы облепили лоб, а с подбородка капала вода. — Во-вторых, у нас тут традиция. Неискупанных на пляж не пускают. Так что смывай свой питерский пафос, Чонгук. Тебе идет быть мокрым. Чонгук тяжело дышал, глядя на Тэхёна. Мокрая майка облепила его тело, очерчивая на удивление крепкий рельеф плеч и груди — видимо, в своем Питере он из спортзалов не вылезал. Злость в его глазах вдруг сменилась каким-то азартом. Он сузил глаза, шагнул навстречу и, перехватив Тэхёна за затылок, резко дернул на себя, увлекая за собой прямо в воду. Они оба с грохотом повалились на мелководье, подняв тучу брызг. Вода была теплой, как парное молоко, у берега пахла тиной и нагретым песком. Тэхён вынырнул, отплевываясь и смеясь во весь голос. Чонгук сидел рядом по пояс в воде, его черные волосы облепили лицо, скрывая глаза, но он тоже… улыбался. Это была первая нормальная, открытая улыбка, которую Тэхён видел на его лице. И от нее Чонгук вдруг стал выглядеть на свои шестнадцать — без этой напускной взрослой драмы. — Ну ты и зараза, Ким, — тихо сказал Чонгук, смахивая воду с лица. Из его речи ушла матерная броня, осталась только чистая, пацанская подначка. — Зато тебе весело, — Тэхён подплыл ближе, ложась на спину и удерживаясь на воде. — Признай, у вас на Неве в июле хрен так искупаешься. Там же вода ледяная и серая, как твоя прошлая тумбочка. — Вода как вода, — Чонгук тоже лег на воду рядом. Они дрейфовали на мелководье, почти касаясь друг друга плечами. Вокруг продолжался лагерный шум, но здесь, у самой кромки ивовых ветвей, образовался какой-то свой, тихий карман. — Но здесь… по-другому. Теплее. — То-то же, — выдохнул Тэ, глядя в пронзительно-синее харьковское небо, по которому ползли редкие белые облака. — Расслабься, Чон. Никто тебя здесь не укусит. Мы хоть и «помойка», по твоим словам, но люди у нас простые. Если ты к ним с душой, то и они к тебе так же. Чонгук промолчал. Но Тэхён почувствовал, как напряжение, державшее питерца последние дни, окончательно растаяло в теплой речной воде. После тихого часа лагерь погрузился в ленивое оцепенение. Солнце пекло нещадно, асфальтовые дорожки между корпусами буквально дышали жаром. Леха и Димон ушли играть в карты под навес к девчонкам из второго отряда, а Тэхён остался в палате — разморило после реки. Он лежал на боку, лениво перелистывая какой-то старый детектив, найденный в местной библиотеке, когда дверь тихо отворилась. Вошел Чонгук. На нем были сухие шорты и просторная белая футболка. В руках он держал свой треснувший телефон и старый, потрепанный блокнот с карандашом. Он сел на свою кровать, оперся спиной о стену и открыл блокнот. Тэхён притих, делая вид, что увлечен книгой, но краем глаза наблюдал. Чонгук начал быстро, уверенно набрасывать что-то на бумаге. Его пальцы, длинные и тонкие, двигались с удивительной точностью. Лицо снова стало серьезным, но теперь это была сосредоточенность художника, а не загнанного в угол подростка. — Рисуешь? — не выдержал Тэхён минут через пятнадцать. Чонгук не вздрогнул. Он привыкал к тому, что Ким постоянно нарушает его личные границы. — Набрасываю. Так, фигня. — Покажи, — Тэхён отбросил книгу и пересел на край своей койки, которая стояла в метре от чонгуковой. Чонгук помедлил секунду, словно решая, стоит ли делиться, но потом молча повернул блокнот. Тэхён замер. На плотной пожелтевшей бумаге карандашом был нарисован вид из их окна. Но это не было просто изображение деревьев и забора. Чонгук поймал саму суть этого полдня: косые, тяжелые лучи солнца, пробивающиеся сквозь листву, пылинки, зависшие в воздухе палаты, и силуэт самого Тэхёна — растрепанного, лежащего с книгой. Рисунок был живым, дышащим, с невероятной игрой теней. — Нифига себе… — искренне выдохнул Тэхён, подаваясь вперед. — Ты че, в художку ходишь? — Ходил, — Чонгук опустил блокнот на колени, глядя на свои пальцы, испачканные графитом. — Отец хотел, чтобы я на архитектурный поступал. В академию художеств. А мне… мне просто нравится рисовать то, что чувствую. В Питере всё серое, графичное. А здесь линии другие. Мягкие какие-то. Тэхён поднял взгляд на Чонгука. В полумраке комнаты лицо питерца казалось удивительно мягким. Исчезла та колючая маска, которую он нацепил в первый день. — Значит, ты у нас непризнанный гений, — тихо улыбнулся Тэ, чувствуя, как внутри разливается странное, щемящее тепло. — Слушай, Чонгук… А тот парень, из-за которого ты… Ну, ночью. Он тоже из художников? Чонгук заметно подобрался, пальцы сильнее сжали карандаш. Тэхён испугался, что перегнул палку, что сейчас пацан снова закроется в своей раковине или пошлет его куда подальше. Но Чонгук только горько усмехнулся, глядя в окно. — Нет. Он студент. Старше меня на три года. Красивый, умный… Мне казалось, что это всё по-настоящему. А когда отец узнал и устроил скандал, тот просто… испугался. Сказал, что это была ошибка, детские глупости, и заблокировал меня везде. Понял, что проблемы с моими предками ему не нужны. Голос Чонгука звучал тихо, без мата, без злости — только чистая, выкристаллизовавшаяся обида, которая ломает шестнадцатилетних подростков, впервые столкнувшихся с предательством. — Он придурок, — твердо сказал Тэхён. Чонгук повернул к нему голову. — Почему? Он просто жить хочет нормально. В нашей стране за такое… сам знаешь. — Да плевать на страну, — Тэхён сел еще ближе, так что их колени почти соприкоснулись в узком проходе между кроватями. — Если любишь — ты не бежишь, когда становится сложно. Ты держишь за руку, даже если вокруг весь мир рушится. А он струсил. Оставил тебя одного разгребать это дерьмо. Так что он трус и придурок. И Питер твой, выходит, тоже трус, раз таких людей растит. Чонгук смотрел на Тэхёна во все глаза. В харьковском пацане было столько этой простой, ясной, железобетонной искренности, что она пробивала любую защиту. Чонгук привык к сложным питерским разговорам с двойным дном, к намекам, к вечной рефлексии. А Тэхён рубил с плеча, но в этой его прямоте было столько тепла и поддержки, сколько Чонгук не получал за последние полгода от всей своей семьи. — Может, ты и прав, — тихо сказал Чонгук. Он протянул руку и неожиданно легко, почти невесомо коснулся плеча Тэхёна, смахивая с выцветшей футболки какую-то ниточку. Его пальцы задержались на ткани на долю секунды дольше, чем нужно. — Спасибо, Тэ. От этого сокращенного «Тэ», произнесенного с мягкой питерской интонацией, у Тэхёна внутри словно струна лопнула. Сердце сделало глухой, тяжелый кувырок где-то в районе горла. Он посмотрел на губы Чонгука — чуть сухие, с маленькой родинкой под нижней губой, — и поймал себя на пугающей, но абсолютно отчетливой мысли: он хочет подойти еще ближе. Но в коридоре оглушительно затопали чьи-то ноги, раздался громкий смех Лехи, и момент был безвозвратно утерян. Чонгук быстро убрал руку, возвращаясь к своему блокноту, а Тэхён откинулся на подушку, чувствуя, как горят щеки. Лето две тысячи тринадцатого определенно плавило не только асфальт. Оно плавило всё, что Тэхён раньше знал о себе. К концу второй недели от прежнего «отмороженного» Чонгука не осталось и следа. Нет, он не стал душой компании и по-прежнему игнорировал массовые хороводы вожатых, но в отряде его приняли. Он оказался классным защитником в футболе, а его умение круто рисовать на плакатах для вечерних лагерных конкурсов сделало его незаменимым. Но по-настоящему живым он был только с Тэхёном. Они стали неразлучны. Это замечали все, но в лагере подростковская дружба — вещь обычная, поэтому никто не задавал лишних вопросов. Они вместе бегали в местный ларек за территорию лагеря за дешевым лимонадом «Живчик» и мороженым, вместе прятались от вожатых в старой заброшенной лодочной станции на реке, вместе курили по ночам на пожарной лестнице. Мат из их общения почти исчез. Он больше не нужен был как щит. Им стало удивительно легко разговаривать обо всем на свете: о питерских крышах, о харьковских дворах, о музыке, о том, как страшно взрослеть и не понимать, что делать дальше. Вечер пятницы выдался душным. Лагерь гудел — сегодня была «королевская ночь», предпоследний день смены. Все мазали друг друга зубной пастой, устраивали набеги на соседние корпуса и готовились к финальной, самой долгой дискотеке. На танцполе, организованном на летней эстраде под открытым небом, крутились разноцветные огни прожекторов. Гулко бухали басы. Тэхён стоял в толпе, пританцовывая вместе с девчонками из своего отряда, но глазами неотрывно искал Чонгука. Тот стоял чуть поодаль, опершись на перила деревянной ограды, в своей неизменной черной футболке. В свете синих и неоновых ламп его лицо казалось нереальным, будто нарисованным. Когда диджей — тот самый вожатый Саня — объявил медляк и из колонок полилась тягучая, старая песня «Океана Эльзы», толпа разбилась на пары. Тэхён, не говоря ни слова, вышел из круга танцующих и направился прямо к Чонгуку. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая музыку. Ему было плевать, если кто-то увидит. Плевать на всё. За эти три недели Чонгук стал для него центром вселенной, и скрывать это больше не было сил. — Пошли отсюда, — тихо сказал Тэхён, подойдя вплотную. Чонгук посмотрел на него, и в его темных глазах отразились огни прожектора. Он не спросил «куда», не стал шутить. Он просто кивнул. Они незаметно выскользнули за территорию эстрады и пошли по темной, заросшей тропинке в сторону старого пирса. Музыка позади становилась все тише, растворяясь в шелесте сосновых крон. Пирс встретил их прохладой и запахом большой воды. Деревянные доски, нагретые за день, теперь отдавали остатки тепла. Луна висела над рекой — огромная, желтая, оставляя на воде длинную серебряную дорожку. Они сели на самый край, свесив ноги к воде. Река тихо плескалась о сваи. — Завтра автобусы, — негромко сказал Чонгук, глядя на лунную дорожку. — Утром. Меня дядя забирает, и сразу на вокзал. В Питер. У Тэхёна внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Слова Чонгука прозвучали как приговор. Три недели пролетели как один день, и осознание того, что послезавтра между ними снова будут тысячи километров серого асфальта и чужих городов, ударило под дых. — Знаю, — Тэ сглотнул вставший в горле ком. Он повернул голову, всматриваясь в профиль Чонгука. — Ты… ты забудешь это всё? Лагерь этот, картошку, речку… Меня? Чонгук резко повернулся. Его лицо было совсем близко. В лунном свете было видно, как дрожат его ресницы. — Ты дурак, Ким? — его голос сорвался, став совсем тихим, до шепота. — Как я могу это забыть? Я… я здесь впервые за год дышать нормально начал. Из-за тебя. Чонгук подался вперед, преодолевая последние сантиметры между ними. Его рука, прохладная и немного дрожащая, легла на щеку Тэхёна, пальцы зарылись в отросшие выгоревшие волосы. Тэхён затаил дыхание. Время словно остановилось. Не было больше тринадцатого года, не было лагеря, не было скорого расставания — были только они двое на краю старого пирса. — Обними меня, — прошептал Чонгук, и в этом призыве было столько скопившейся, долгой тоски, что у Тэхёна перехватило дыхание. — Пожалуйста. Просто обними. Тэхён не выдержал. Он подался навстречу, крепко, до хруста в ребрах обхватывая Чонгука руками, утыкаясь носом в изгиб его шеи. От Чонгука пахло солнцем, рекой и тем самым перцовым парфюмом, который теперь навсегда станет для Тэхёна запахом этого лета. Чонгук судорожно выдохнул, утыкаясь лицом в плечо Тэ, его пальцы намертво вцепились в ткань футболки на спине, будто он пытался удержаться за Тэхёна, как за единственный спасательный круг в этом мире. Они сидели так долго, качаясь в такт тихому плеску воды. Это были не те объятия, которые бывают между друзьями. Это было что-то глубокое, надрывное, слоуберн, который зрел три недели и наконец прорвался наружу — чистая, острая подростковая любовь, которая случается раз в жизни и оставляет шрамы глубже, чем разбитые о кирпичную стену кулаки. Чонгук чуть отстранился, но руку с шеи Тэхёна не убрал. Его глаза были совсем близко, темные, бездонные. — Тэ… — тихо позвал он. И Тэхён сделал то, что должен был сделать еще в ту дождливую ночь. Он подался вперед и мягко, осторожно коснулся своими губами губ Чонгука. Поцелуй вышел робким, соленым от вкуса реки и вкуса близких слез, которые Чонгук так и не пролил. Чонгук ответил сразу — его губы были мягкими, горячими, он целовал бережно, словно боялся сломать то хрупкое, что возникло между ними. Это не было похотью или грязью — это была отчаянная попытка запомнить друг друга, впитать каждую секунду этого ускользающего лета. Когда они отстранились друг от друга, дыхание у обоих было частым. Чонгук прижался своим лбом ко лбу Тэхёна, прикрыв глаза. — Я вернусь, — тихо, но очень твердо сказал он в темноту. — В следующем году. Обязательно. Ты только жди меня здесь, на этой помойке, ладно? Тэхён слабо улыбнулся, чувствуя, как по щеке все-таки ползет горячая капля. — Куда я денусь, культурная столица. Я же король этой помойки. Буду охранять твою тумбочку. Субботнее утро встретило лагерь суматохой и шумом моторов старых автобусов «ПАЗ». Все бегали с чемоданами, обменивались адресами, анкетами, плакали и обещали писать во ВКонтакте. Тэхён стоял у ворот лагеря, засунув руки в карманы джинсов. Чонгук уже загрузил свой черный чемодан в багажное отделение. На нем снова были черные очки, скрывающие глаза, но перед тем как шагнуть на ступеньку автобуса, он обернулся. Они не стали обниматься при всех — это было лишним. Они просто встретились взглядами. Чонгук едва заметно кивнул и коснулся пальцами своей проколотой брови — их тайный знак, родившийся за эти недели. Тэхён кивнул в ответ, чувствуя, как внутри разливается глухая, но теперь уже теплая тоска. Автобус взревел, обдав дорожку сизым дымом, и медленно покатился по гравийной дороге, увозя Чонгука обратно в его далекий, холодный Питер. Тэхён смотрел вслед уплывающему пазику, пока тот не скрылся за поворотом среди вековых сосен. Лето заканчивалось. Но Тэхён знал совершенно точно: оно изменило его навсегда. И на следующий год, когда июльский зной снова растопит харьковский асфальт, он будет стоять здесь, у ворот, и ждать свой черный чемодан.