Шёпот во тьме

Ночь опустилась на квартиру плотным, почти осязаемым покрывалом тишины. В комнате было темно, но не той пугающей чернотой, что сжимает сердце, а мягкой, убаюкивающей полутьмой, в которой вещи теряют свои чёткие очертания и превращаются в причудливые силуэты. Уличный фонарь за окном едва пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы — его желтоватый свет ложился на пол длинными, неровными полосами, похожими на солнечные зайчики, только холодные и неподвижные. В комнате царило умиротворение. Слышалось лишь тихое, размеренное дыхание спящей Софии Стелман — ровное, спокойное, каким дышат люди, когда сны забирают их целиком, без остатка. Она лежала на боку, поджав колени к груди, укутанная в одеяло, и казалась маленькой и беззащитной, как ребёнок. А потом тишина шевельнулась. Силуэт отделился от тени балконной рамы — там, где стеклянная дверь была приоткрыта на ладонь, впуская в комнату холодный воздух и невидимую угрозу. Движение было плавным, почти нечеловеческим, лишённым веса и звука. Тень скользнула в комнату, не задев ни половицы, ни случайно брошенной на полу кофты. Пьеро ступал по половицам так, словно шёл по канату, натянутому над бездной — каждый шаг выверен, каждое движение точнее хирургического. Его красный костюм в полумраке казался чёрным, а колокольчики, которые днём звенели при каждом шаге, сейчас молчали — будто он умел повелевать даже ими. Его белое лицо в лунном свете сияло фарфоровой маской — гладкой, холодной, безупречной. А чёрные растянутые узоры вокруг глаз, создавали иллюзию бездонных провалов, в которых тонул даже слабый свет. Он казался не человеком, а ожившей куклой — красивой, жуткой и неестественной. Он приблизился к кровати. Возвышаясь над спящей хрупкой фигурой, Пьеро замер. В груди, под слоями яркого костюма и той наигранной, театральной печали, которую он носил на публике, что-то болезненно сжалось. Это чувство было странным, почти забытым — восхищение. Чистое, острое, почти болезненное. И ещё что-то другое, тёмное, что он не решался назвать даже мысленно. Собственническое. Жадное. «Моя», — шептало что-то внутри. «Моя леди». Тонкие, чувствительные пальцы в чёрных перчатках медленно поднялись и зависли в миллиметре от щеки Софии. Он не прикоснулся — только провёл рукой в воздухе, очерчивая контур её лица: невесомо, едва заметно, касаясь воображаемых линий бровей, скул, линии подбородка. Воздух между его пальцами и её кожей был тёплым от её дыхания. «Моя леди...» — мысленно произнёс он, пробуя слова на вкус. Его губы, прочерченные чёрным узором вечной, чуть печальной улыбки, уже приоткрылись, собираясь озвучить приветствие — низким, вибрирующим голосом, который он не использовал при чужих. И в этот момент затылок пронзило острое, липкое чувство опасности. Оно пришло ниоткуда — холодное, как лезвие ножа, приставленное к шее. Ощущение чужого взгляда. Тяжёлого, немигающего, направленного прямо в спину. Хищник в Пьеро мгновенно подобрался. Романтика улетучилась, сменившись ледяным расчётом. Не меняя позы — всё так же склонённый над спящей, — он медленно, едва заметно скосил глаза вправо. В поле зрения ничего не было — только стена, тумбочка, край шкафа. Но чувство не исчезало. Наоборот — становилось острее. Раздражение взяло верх. Кого принесла нелёгкая в такой момент? Он планировал тишину, покой, несколько минут, украденных у ночи. А вместо этого... Пьеро плавно повернул голову, разворачиваясь корпусом к двери — уже не скрывая своего недовольства. Его челюсть напряглась, глаза сузились, и в них загорелся холодный, опасный огонь. В дверном проёме стояла она. Закутанная в старый клетчатый плед — тот самый, что обычно лежал на диване в гостиной, — на пороге спальни замерла Диана. Соседка и по совместительству бдительный, до зубов вооружённый заботой страж Софии. Длинноволосыми русыми волосами и голубыми глазами, которые сейчас были распахнуты так широко, что казалось, вот-вот выпадут из орбит. В одной руке она сжимала огромную кружку с водой — видимо, решила попить в час ночи и на полпути из кухни услышала что-то подозрительное. Или просто почувствовала. Диана всегда чувствовала, когда что-то шло не так. Её лицо вытянулось в маске чистого, незамутнённого ужаса. Брови взлетели к линии волос, рот приоткрылся, но ни звука не вырвалось — только безмолвный крик, застывший на губах. Выражение её лица было настолько комичным, насколько это вообще возможно в ситуации, когда над спящей подругой склонился двухметровый клоун с лицом фарфоровой марионетки. Если бы Пьеро умел смеяться в такие моменты, он бы, пожалуй, оценил. Её шок мог бы соперничать с лучшими гримасами самого Арлекина — и это при том, что Диана вообще не пользовалась гримом. Она стояла, не двигаясь, только кружка в её руке чуть заметно дрожала, выдавая мелкую дрожь во всём теле. И смотрела. Смотрела на него — на эту высокую, жуткую фигуру, склонившуюся над её лучшей подругой. Время словно замедлилось, растянулось, как старая резинка, и каждый миг стал ощущаться отдельно, будто их нарезали тонкими ломтиками. Пьеро смотрел на неё. Диана смотрела на Пьеро. А София спала, не подозревая, что её спальня только что превратилась в сцену для немого триллера. Диана стояла в дверном проёме и смотрела на склонившуюся над её лучшей подругой высокую фигуру в жутком костюме. В тусклом свете уличного фонаря этот силуэт казался порождением больного воображения — галлюцинацией, вызванной хроническим недосыпом, стрессом на работе и слишком поздним часом. «Этого не может быть, — билось где-то на задворках сознания. — Клоуны не лазают по ночам в чужие квартиры. Это бред. Это сон». Но это был не сон. Пьеро смотрел на свидетеля. На эту хрупкую с виду, но сжатую как пружина девушку с бешеными голубыми глазами. И чувствовал, как внутри нарастает раздражение — густое, тёмное, почти удушающее. Он планировал тишину. Он планировал одиночество. Он планировал несколько минут спокойного созерцания. А вместо этого — зрители. Свидетели. Помеха. Но сквозь раздражение пробивалось и нечто иное — холодное, профессиональное любопытство. Он оценивал её: стойку, напряжение в плечах, готовность к броску. «Надо же, — мысленно усмехнулся он, даже не пытаясь скрыть свою заинтересованность. — Такая смелая. Или такая безрассудная. Интересно, что она сделает?» И тут тишину разорвал крик. Это не был пронзительный, истеричный визг, которого можно было ожидать от перепуганной девушки в ночной рубашке. Нет. Это был гортанный, низкий боевой вопль — такой издают воины перед атакой или разъярённые матери, защищающие детёнышей. Диана не раздумывала ни секунды. Ноль колебаний. Ноль страха — или страх был настолько велик, что переплавился в чистую, незамутнённую ярость. Она размахнулась и швырнула в клоуна кружку. Траектория была идеальной — прямая, выверенная, смертельная. Тяжёлая керамика, описав короткую дугу, с противным, глухим стуком вписалась Пьеро точно в лоб, чуть выше брови. Звук был такой, будто раскололось нечто большее, чем просто посуда. Пьеро, застигнутый врасплох этой совершенно безумной, неожиданной физической атакой, не успел уклониться полностью. Он дёрнулся, но было поздно. Удар пришёлся в цель А содержимое кружки — всё ещё холодная, не выпитая вода — широкой, сверкающей дугой полетело на кровать. Вода окатила лицо и грудь спящей Софии мгновенно, будто кто-то вылил на неё ведро. София подскочила с истошным, хриплым вздохом — тем самым, который вырывается у людей, когда они выныривают из толщи воды после долгого ныряния. Глаза распахнулись, в них плескался дикий ужас. — А?! Что?! Потоп! — закричала она, инстинктивно хватаясь за мокрую, прилипшую к телу футболку. — Пожар? Грабители?! Она моргала, пытаясь сфокусировать взгляд, но картина, открывшаяся её заспанным, слезящимся глазам, была куда страшнее любой коммунальной аварии. Её подруга Диана — с пледом наперевес, развевающимся за спиной, как плащ супергероя — накинулась на высокого незнакомца. Она не просто била. Она глушила его. Жестоко. Профессионально. Попутно накинув голову Пьеро пледом, чтобы тот ослеп и не видел, откуда летят удары, она молотила кулаками по его спине, плечам, по всему, до чего могла дотянуться. — Извращенец! Маньяк! Я тебе покажу, как в окна лазить по ночам! — вопила Диана, и голос её звенел от праведного гнева. — Я твою поганую морду наизнанку выверну! Ты у меня попрыгаешь по балконам! Пьеро шипел. Шипел по-настоящему, как разъярённый кот, которого окатили водой. Он пытался стряхнуть с себя и плед, и озверевшую девицу, вцепившуюся в него мёртвой хваткой. Его галантность — эта дурацкая, старомодная галантность, въевшаяся в плоть и кровь — не позволяла ему ударить леди. Даже такую разъярённую, даже такую опасную. Но уворачиваться от града ударов, будучи наполовину ослеплённым, с пледом на голове и с кружкой, только что вписавшейся в лоб, — было чертовски трудно. Диана действовала на чистых рефлексах. Словно включился какой-то древний, животный механизм выживания, не знающий пощады. Её взгляд упал на прикроватную тумбочку. Там стояла лампа. Тяжёлая, наверное, ещё с советских времён, с массивным металлическим абажуром в форме конуса — настоящее орудие убийства. Не раздумывая ни секунды, она схватила её обеими руками — как бейсбольную биту, как дубину первобытного человека — и со всей дури, на которую была способна, обрушила светильник на голову фигуре, барахтающейся под пледом. Раздался глухой, тошнотворный удар. Человек в пледе издал сдавленный, шипящий звук — не то стон, не то проклятие — и начал медленно, нелепо заваливаться на бок. Плед немного сполз, открывая яркие лохмотья костюма. Для верности леди добавила ещё пару ударов — по удаляющемуся туловищу, на всякий случай. Чтобы уж точно не встал. Перестраховалась, так сказать. — Хватит! — вдруг заорала София, перехватывая руку подруги на замахе. Голос её сорвался на крик. — Диана, остановись! Ты его убьёшь до того, как приедет полиция! Ты вообще слышишь себя?! Диана замерла. Тяжело дышала, прижимая лампу к груди, как младенец — орудие убийства. Её глаза всё ещё горели безумным огнём, но где-то на заднем плане уже начинало пробиваться осознание происходящего. Тело в ярких лохмотьях, видневшихся из-под сползшего пледа, перестало подавать признаки жизни. Не двигалось. Не стонало. Только грудь едва заметно вздымалась — значит, жив. Но не шевелился. В комнате повисла звенящая тишина. Такая густая и тяжёлая, что её можно было резать ножом. Слышно было только тяжелое, прерывистое дыхание двух девушек и свист ветра из открытого настежь балкона — холодный, равнодушный, уличный ветер, которому не было никакого дела до того, что в этой маленькой квартире только что едва не совершилось убийство. София смотрела на неподвижное тело на полу, потом на подругу с лампой в руках, потом снова на тело. Мокрая футболка холодила кожу, по спине текли капли воды. — Диана, — прошептала она, — ты... ты только что чуть не убила человека лампой. Диана моргнула. Опустила лампу. Потом снова подняла. — Он первый начал, — сказала она таким тоном, будто обсуждала погоду. Голос у неё дрожал, но упрямо звучал. — Он... он склонился над тобой. Я защищала тебя. — Пледом и лампой? — устало переспросила София, чувствуя, как к горлу подкатывает истерический смех. — Пледом для дезориентации в пространстве, — поправила Диана, продолжая сжимать орудие преступления. — А лампой... ну, лампой для убедительности. Диана стояла, не сводя глаз с «трупа», и вдруг прикрыла веки — то ли проверяя, какие ощущения возникают, когда смотришь на поверженного врага сквозь ресницы, то ли пытаясь успокоиться и мысленно досчитать до десяти. Судя по тому, как подрагивали её пальцы, счёт не очень помогал. Но когда она снова открыла глаза, голос прозвучал твёрдо, как приговор: — Это капец. Звони в полицию. Надо извращенца связать, пока не очухался. У тебя верёвка есть? Она всё ещё сжимала лампу, на абажуре которой теперь красовалась небольшая вмятина — вещественное доказательство и, возможно, будущий экспонат в музее «Как я провёл ночь». Но хватка уже не была такой мёртвой, буд внутри понемногу отпускало, уступая место странной, почти болезненной расслабленности. — Давай... давай посмотрим, кто это? — осторожно предложила София, делая шаг вперёд. — София, какая разница? — взорвалась Диана, наклоняясь и подбирая упавшую кружку. К её удивлению, та уцелела — ни трещины, ни скола, словно керамика была заговорённой. — Проник в дом, домогался до спящего человека — в каталажку его, и дело с концом! Не снимай плед, не нарушай место преступления! Но София будто не слышала. Её взгляд был прикован к полосатым ярким рукавам костюма — с острыми, почти зубчатыми краями — и к знакомому чёрно-жёлтому узору, который она уже видела сегодня утром. В груди похолодело. «Нет. Только не это. Пожалуйста, только не это». Игнорируя ворчание подруги, она решительно шагнула вперёд и резким движением сорвала плед с головы лежащего. Сердце ухнуло в пятки. Где-то в районе живота образовалась пустота, будто пол ушёл из-под ног. На полу, прижимая ладонь к разбитой голове, лежал Пьеро. Его светлые волосы растрепались, торчали в разные стороны. На лбу, чуть выше брови, красовалась свежая ссадина — точно там, куда прилетела кружка. А куда именно пришёлся удар абажуром, оставалось только гадать. И бояться. — Боже мой... — выдохнула София, закрывая рот обеими руками. — Пьеро! Она резко присела рядом с ним, не думая ни об опасности, ни о том, что Диана, возможно, права. Диана поперхнулась воздухом — так резко, что захрипела. Она впилась взглядом в это распростёртое на полу существо, пытаясь разглядеть что-то, понятное только ей одной. Какую-то улику, деталь, подтверждение своей правоты. — Пьеро? — переспросила она с недоверием. — Это что, кличка такая? Цирковая? — Диана! Срочно неси аптечку! — командным тоном крикнула София, уже ощупывая голову клоуна, проверяя, нет ли открытой раны хуже, чем ссадина. — Идиотка! — зашипела Диана, не двигаясь с места. — Нам сейчас не о его здоровье волноваться надо, а о том, чтобы он не очнулся и не прибил нас обеих! Если это твой знакомый, это ещё хуже! В сто раз хуже! — Но я его знаю! — почти взмолилась София, поднимая на подругу умоляющие глаза. — Это... это мой друг! — Поздравляю, — саркастично бросила Диана, и в голосе её зазвенел яд. — У тебя в знакомых извращенец, который по ночам по карнизам ползает и на спящих девушек пялится. Отличная компания, ничего не скажешь. А теперь где твой телефон? Я звоню в полицию. Одной в комнате я тебя с ним не оставлю. Этот клоун, — она сделала страшное ударение на слове «клоун», словно это было ругательство почище всяких матерных, — опасен. — Не надо никуда звонить! — голос Софии сорвался на почти детский, отчаянный плач. — Диана, пожалуйста! — Ты головой вообще соображаешь?! — взвилась Диана, делая шаг вперёд — готовая силой оттащить подругу от потенциального маньяка. — Нет! Ты не соображаешь! Ты с ума сошла! В этот момент «труп» на полу издал слабый, сдавленный стон. Пьеро попытался поднять голову — мышцы на шее напряглись, руки задрожали, — но, зашипев от боли, снова уронил её на пол. Стук получился глухим и каким-то беспомощным. — Пьеро, извини Диану, она не хотела, — быстро затараторила София, пытаясь подложить ему под голову край того самого пледа — теперь уже не орудие дезориентации, а подушку. — Она испугалась, понимаешь? Ты неожиданно появился, она просто защищала меня... — Ещё как хотела, — с мрачным удовлетворением поддакнула Диана, даже не открывая глаз — она стояла с прикрытыми веками, словно медитирующий палач. — И ни капли не жалею. — Заткнись, — беззлобно, почти устало бросила ей София. Потом снова склонилась к Пьеро: — Извини её, пожалуйста. Диана, принеси лучше аптечку! Она в ванной, на верхней полке. — София, ты не осознаёшь ситуации, — голос Дианы стал тише, но от этого только страшнее. — Если ты не проявишь хоть каплю осознанности прямо сейчас, я тебя тоже заодно вырублю. И лампой, и кружкой, и... и табуреткой, если понадобится! Пьеро, всё ещё лежавший на полу, с трудом приподнялся на локте, переходя в сидячее положение. При этом он скосил взгляд на фурию, приоткрыв лишь один глаз — прищуренный, изучающий, словно у хирурга, мысленно репетирующего сложный разрез. Он попытался встать, но Диана мгновенно сжала ту самую лампу — вмятиной кверху, точно боевое знамя после побоища, — и наставила её на клоуна с самым мрачным, самым хмурым выражением, на которое вообще была способна. — Сидеть! — скомандовала она, и от этого неожиданного тона даже София вздрогнула. Этот тон... он был до боли знаком каждому, кто хоть раз сидел за школьной партой. Тон учительницы, которая ещё не сказала, какое задание будет на дом, но класс уже замер на низком старте, готовый сорваться с места. Тот самый момент, когда звонок ещё не прозвенел, но дети уже напряглись — а эта фраза, короткая и властная, действовала как команда «стидеть» для хорошо обученной собаки. Тридцать человек, тридцать пар глаз, и ни один не смеет пошевелиться. Вот и Диана сейчас звучала именно так — будто перед ней был не двухметровый клоун, а очередной нерадивый ученик, которого нужно поставить на место. — Диана! — повторила София, не поворачивая головы. Поняв, что словами ничего не добиться, она тяжело вздохнула, поднялась и пошла за аптечкой сама — решительно, твёрдо, не оставляя места для споров. — Что ты тут делал? — перевела взгляд на Пьеро Диана, когда ворчащая София вышла. — Давай по-хорошему. Без фокусов. Без цирка. Она встала в дверях, скрестив руки на груди, — живое воплощение надзирателя в женской тюрьме, только в пижаме и с растрепанными волосами. Внутри у неё всё дрожало от странной, липкой смеси: адреналиновая бравада таяла на глазах, сменяясь медленным осознанием полной, абсолютной абсурдности происходящего. Но вместе с этим росло и ледяное спокойствие — от понимания, что он... неважно кто он. Она справится. Пьеро молчал. Молчал, когда София вернулась с аптечкой. Молчал, когда та присела рядом, раскрывая коробочку. Только переводил взгляд с одной девушки на другую — медленно, напряжённо, как теннисный мячик на финальном матче. — Ему нельзя разговаривать на публике, — вдруг поняла София, замирая с ваткой в руке. — Он... он немой на людях. Только без свидетелей. — Как удобно, — хмыкнула Диана, и в этом хмыканье было всё: и сарказм, и неверие, и какое-то мрачное веселье. — А как в дома чужие влезать и домогаться до спящих — так можно, да? А как поймали с поличным — сразу «я буду беседовать только с адвокатом»? Ну зашибись! Прямо классика жанра. София вздохнула и хотела было наклониться к самому лицу Пьеро, чтобы тот мог прошептать ей на ухо — так, чтобы Диана не услышала, — но не тут-то было. Диана молниеносно, с рефлексами опытного борца, схватила подругу за шиворот футболки и дёрнула назад. — Ну уж нет! — прошипела она, прижимая Софию к себе как живой щит. — Ещё не хватало, чтобы тебя в заложники взяли! Будешь стоять здесь, на безопасном расстоянии. А ты, — она ткнула свободным пальцем в сторону клоуна, — давай, говори! Давай, колись! Меня от звонка в полицию и от ещё одного удара лампой по башке останавливает только моя безграничная, бесконечная, абсолютно идиотская любовь к этой ненормальной! Пьеро, с трудом сев на полу и прислонившись спиной к кровати, открыл рот. Его взгляд метался по комнате — от Софии к Диане, от Дианы к лампе, от лампы к открытому балкону, — он покраснел даже сквозь грим, нервно теребя в пальцах край своего жакета. Сказать было нечего. Точнее, правда звучала бы настолько жалко и нелепо, что лучше бы он продолжал молчать. «Я хотел полюбоваться»? «Я пришёл посмотреть, как вы спите»? Это прозвучало бы как признание серийного маньяка или сталкера, а не влюблённого идиота. Видя его смятение, София снова вступилась: — Диана, это уже переступает все возможные черты! Он не причинил мне вреда! Никакого! Вообще! — Это пока не причинил! — взвилась Диана, и голос её прозвенел на высокой ноте. — Прекрати меня позорить своей детской наивностью! — Она сложила губы трубочкой, передразнивая подругу: — «Выйди из моей комнаты!», «Он ничего не сделает, мы просто поговорим». Да, Пьеро? Клоун медленно — очень медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом, — перевёл взгляд на Диану. Не сводя с неё напряжённого, немигающего взгляда, он едва заметно кивнул. В его глазах читалась странная смесь: уважение к её бешеной смелости — и дикое, животное раздражение от её бесцеремонного вмешательства. — И ты веришь в это? — горько усмехнулась Диана, обращаясь к Софии. — Да. — А я нет, пока не доказано, не ёбет, что сказано. А он, — она кивнула в сторону клоуна, — даже рта раскрыть при посторонних не может. Какой удобный способ уклоняться от ответов! Пьеро в этот момент был мысленно согласен с каждой фразой суровой защитницы. Ситуация и впрямь была идиотской. Он — ночной гость с разбитой головой, две сумасшедшие леди в пижамах, лампа с вмятиной на абажуре и мокрое пятно на кровати. Прелестно. Просто прелестно. Решив прекращать этот цирк, видя, что его Леди вот-вот разрыдается, защищая его от собственной подруги, Пьеро набрал в лёгкие побольше воздуха. Его голос — максимально тихий, чуть хриплый, какой бывает у людей, которые долго молчали — прозвучал как треснувшая струна: — Я... прошу прощения. Диана резко повернулась к нему, будто услышала нечто невероятное. София продолжала что-то причитать, не расслышав шёпота, но Диана услышала. И замерла. Её взгляд — тяжёлый, оценивающий, сканирующий — прошёлся по фигуре клоуна, пока София эмоционально читала лекцию им обоим. Пьеро покрылся мурашками от этого взгляда. Так вот как это — быть объектом наблюдения? Девушка смотрела сквозь него, сквозь грим, сквозь костюм, пытаясь разглядеть что-то, доступное только её уставшему, перегруженному разуму. В голове у неё творился свой собственный «Цирк ужасов» под названием «Пьеро». Ситуация Диану в целом начала откровенно раздражать. Снова не спать из-за какого-то, в прямом смысле слова, клоуна. Ещё и София — лишённая малейшего инстинкта самосохранения. На окна надо ставить решётки. Что же делать? Голос у него, кстати, приятный. Тихий, слабый, но... стоп. Он заговорил. Удивительно послушный домогатель. Сидит, где посадили. Одет в яркий костюм — с таким только по форточкам лазить, а не воровать. Бесит. Что делать? Охота плюнуть на всё. А ведь если бы это была реальная ситуация с настоящим убийцей, мы бы тут уже обе остывали. Или бы я... — Диана! — резко, громко, почти на грани крика позвала София. — Да говорю же тебе — он ничего не сделает! Диана! Подруга замолчала. Удивлённо посмотрела на того, на кого секунду назад орала — с каким-то новым, незнакомым выражением. А в ответ сожительница смотрела на неё, и в уголках голубых глаз предательски начинали блестеть слёзы. Не жалкие, не истеричные — чистые, прозрачные слёзы обиды и пережитого страха. Без соплей, без всхлипов. Только напряжённые, сухие глаза, ставшие вдруг бездонными. Губы были плотно поджаты в нитку. — Разбирайся со своим ухажером сама, — голос Дианы дрогнул, но не сломался. — Но на сегодня с меня эмоциональных качелей хватит. Абсолютный лимит. Она резко развернулась — так, чтобы никто не увидел, как по щекам всё-таки текут слёзы. Не рев, нет. Просто стресс. Чистый, выжигающий, до костей — и это было заметно по её неестественно прямой спине, по напряжённым плечам, по тому, как побелели костяшки пальцев, всё ещё сжимавших лампу. София, будто получив разрешение, тут же ринулась на кухню — за ватными дисками, за перекисью, за пластырями, за всем, что могло понадобиться дополнительно помимо аптечки. Оставив их наедине в полумраке спальни. Диана стояла и смотрела в стену. Белый, ровный, безликий прямоугольник, на который можно было пялиться, ни о чём не думая. Пьеро, сидевший на полу, чуть сдвинулся — переложил ногу, перенёс вес. Она тут же, как по тревоге, повернулась к нему, сверля настороженным, полным опасения взглядом. Смесь напряжения и абсолютной боевой готовности в этом заплаканном, но не сломленном лице заставила Пьеро внутренне усмехнуться: «Прелестно выглядит. Совершенно прелестно». Вернулась София — с маленьким пластиковым контейнером, в котором лежали ватные диски, пузырёк с перекисью водорода, несколько пластырей и стерильная марля. Мигом подбежала к Пьеро, присела на корточки и начала осторожно, почти невесомо промокать кровь на его лбу ваткой, смоченной в перекиси. Пальцы её дрожали, но движения были уверенными — будто она делала это каждый день. — Ты извини нас, пожалуйста... — запричитала она, не поднимая глаз. — Она просто испугалась. По-настоящему испугалась, за меня. Мы так переволновались, ты уж прости её... Она добрая, правда. Просто у неё такая стрессовая реакция — бить первой, а потом разбираться. Диана стояла в отдалении, прислонившись к косяку. Она слышала, как подруга извиняется перед домогателем за свою защитницу — и внутри поднималась новая, густая, тёмная волна злости. Она извиняется за меня? За то, что я защищала её от ночного визитёра, который пролез через балкон и склонился над спящей? Бесит! Бесит до зубовного скрежета! К эмоциям прибавилась ярость — чистая, первобытная, — сделав коктейль в душе Дианы поистине гремучим. Она сжала челюсть так, что заныли зубы. А Пьеро смотрел на Софию снизу вверх, слушая её сбивчивый, виноватый лепет, — и его взгляд постепенно теплел, таял, как воск от пламени свечи. Леди добра. Чересчур добра. Так легко прощать не стоило — но она прощала. Просто потому, что не умела иначе. — Моя леди... — прошептал он ей на ухо, чуть наклонив голову, чтобы Диана не услышала. От него пахло хлопком и сладкой ватой, несмотря на разбитую голову. — Прошу простить меня за этот... неуместный визит. Я хотел удивить вас вечерним появлением... подарить момент тишины и покоя. Но, увы... позвольте загладить свою вину. В его руке — словно по волшебству, без единого лишнего движения — появилась маленькая алая розочка на тонком стебле. Он ловко извлёк её из скрытого кармана, который София и не заметила на его костюме. Точно такая же, как он дарил утром, только более крошечная — бутон размером с мизинчик, но такой яркий, словно капля крови. София расплылась в улыбке. Казалось, она готова была растаять и простить его за всё на свете — и за ночной визит, и за разбитую лампу, и за мокрую футболку. Но Диана, наблюдавшая за этим представлением из своего угла, демонстративно, нарочито громко хмыкнула. — Я, пожалуй, пойду, — произнёс Пьеро, аккуратно вставая. Плед окончательно упал с его плеч, открывая мрачный красный костюм. — Не хочется доставлять вам неудобств. Когда он поднялся во весь свой немалый рост — выпрямился, расправил плечи — и вознёсся над обеими девушками, словно готическая башня, челюсть Дианы чуть отвисла. Она быстро отступила на шаг назад, прижавшись лопатками к стене. «Как я вообще нашла в себе силы накинуться на эту махину? — мелькнула паническая, запоздалая мысль. — У меня же рост метр шестьдесят! Это... это суицид какой-то!» — Ты уже их доставил, — буркнула Диана в ответ на его вежливые слова, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и косясь на разгромленную комнату. Мокрое пятно на кровати, разбросанные вещи, плед на полу, лампа с вмятиной. Пьеро печально улыбнулся уголком рта — той самой своей вечной, чуть грустной улыбкой — и направился к балкону. — Ты куда? — дернулась София, хватая его за рукав. — Ты реально хочешь с пятого этажа спуститься так? По карнизу? В темноте? Он кивнул. Серьёзно. Спокойно. — Господи, Пьеро... — София закрыла глаза и потерла переносицу, как делала всегда, когда уставала от происходящего. — Можешь... просто... воспользоваться дверью, а? Как нормальные люди? Пьеро замер на секунду, обдумывая предложение. Затем кивнул снова — на этот раз как-то более живо, даже с намёком на благодарность, — развернулся и направился через комнату мимо Дианы. Проходя рядом с ней, он замедлил шаг. Диана инстинктивно — не в силах контролировать древний, животный рефлекс — сжала поудобнее черенок лампы, которую так и не выпустила из рук. Пальцы побелели, ладонь вспотела. Пьеро заметил это. И по его лицу скользнула едва заметная, хищная ухмылка — не злая, нет, скорее оценивающая. Он оценил её бдительность. И, кажется, одобрил. — Иди, проводи своего кавалера, — бросила Диана, не сводя с него настороженного взгляда. — Он мне не кавалер, — отмахнулась София, но всё же пошла провожать, бросив на подругу извиняющийся взгляд. До Дианы доносились лишь обрывки их тихого разговора — отдельные слова, приглушённые шёпоты, едва уловимая интонация. Но слушать уже не было сил. Ни физических, ни моральных. Она стояла у стены, прислонившись лопатками к холодным обоям, и смотрела в одну точку, пока где-то на периферии сознания не прозвучал звук, которого она ждала всем своим существом. Хлопнула входная дверь. Наконец-то. Наконец-то он ушёл. Наконец-то этот кошмар закончился — или хотя бы взял паузу. Услышав щелчок замка, Диана словно сдулась. Вся её боевая стойка, напряжённые плечи, сжатые кулаки — всё это растворилось в одну секунду, оставив после себя пустоту и дрожь. На автомате, будто заведённая кукла, она прошла через всю комнату, задвинула балконную дверь и провернула ручку замка. «Вот идиотка, — подумала она, глядя на стекло, за которым чернела ночь. — Окно нараспашку. С него всё и началось. Даже не заперла. Приглашение, блин, для всех желающих». Затем она машинально стянула мокрое постельное бельё — простыня, наволочка, пододеяльник — и отбросила его в угол, помогая Софии расстелить сухое. Руки дрожали. Мелко, противно, неудержимо. Казалось, ещё немного — и она просто рухнет в обморок от пережитого стресса, который сейчас, задним числом, навалился всей своей тяжестью. София всё это время что-то щебетала — про Пьеро, про то, какой он на самом деле хороший и безобидный, про то, что Диана просто не так его поняла. Но голос подруги звучал словно через толстый слой ваты: глухо, далёко, невесомо. Слова долетали, но не касались сознания, отскакивая от него, как горох от стены. — ...Диана? — вдруг пробилось сквозь шум в ушах. Она моргнула, с трудом фокусируя взгляд на лице подруги. — А? Да? — отозвалась Диана заторможенно, как человек, которого только что разбудили посреди глубокого сна. — Я говорю, всё уже позади, — повторила София, глядя на неё с тревогой. — Можно снова ложиться спать. Ты долго не засиживайся, ладно? Нам завтра на работу. Обеим. Не хватало ещё приползти туда с красными глазами и непониманием, какой сегодня день. Молча. Ничего не ответив. Даже не кивнув. Диана на автопилоте — ноги сами несли, руки сами толкали дверь — вышла в коридор и зашла в свою комнату. Закрыла за собой дверь. Прислонилась к ней спиной. И медленно, будто внутри что-то оборвалось, сползла вниз по шершавой поверхности, пока не оказалась сидя на полу. Руки сами собой обхватили колени. Лоб уткнулся в коленные чашечки. Мысли путались. Скакали. Натыкались друг на друга, как испуганные кролики в тесной клетке. «Правильно ли я сделала, что согласилась жить вместе с подругой? — вертелось в голове. — Может, пора съехать? В общежитие, к другим соседям, куда угодно — только подальше от всего этого цирка. Пока из окон по ночам не полезли уже настоящие монстры. А не просто влюблённые артисты из погорелого театра с разбитыми головами и букетиками из дурацких бумажных роз». Но эта мысль не задержалась. Она вспыхнула и угасла, как спичка на ветру, потому что вслед за ней пришла другая — тёплая, совсем не рассудочная, от которой почему-то защипало в глазах. «Нет. Бросить Софию на съедение этому клоуну я не могу». Диана вдруг отчётливо, как наяву, вспомнила, сколько всего они пережили вместе. Те ночи, когда София плакала у неё на плече после очередной ссоры с родителями. Те утра, когда Диана просыпалась от запаха блинчиков — София готовила их, когда чувствовала, что подруге грустно. Те бесконечные разговоры до трёх ночи, когда они обсуждали всё на свете: от глупых мальчишек до смысла жизни, от рецепта идеального капучино до того, кем хотят быть. Они ведь правда приросли друг к другу. Не просто соседки, не просто подруги по работе — что-то большее, то, что словами не описать. Близкие люди, которые выбрали друг друга не кровью, а душой. И внутри у Дианы разлилось странное, щемящее тепло — совсем не похожее на ту холодную ярость, которая кипела в ней ещё полчаса назад. Сейчас, в этой тихой комнате, среди ночной полутьмы, она вдруг поняла, что самое сильное чувство, которое вызывает в ней София, — это желание защищать. Заботиться. Быть рядом, даже если это тяжело. Даже если это страшно. «София умеет быть такой беззащитной, — подумала Диана, и в этой мысли не было ни капли осуждения, только нежность. — Такая вся из себя грозная на работе, а в жизни — просто ребёнок. И этот её дурной характер — вечно лезет не в своё дело, помогает всем подряд, даже тем, кто не просит... Но именно за это я её и люблю, наверное. За то, что она не умеет проходить мимо чужой беды». Диана вспомнила моменты, как подруга потом рассказывала об таких моментах с горящими глазами. И сейчас, несмотря на весь ужас этой ночи, на разбитую лампу и мокрую кровать, Диана вдруг улыбнулась. Грустно, но тепло. «Ладно, — решила она. — Надо бы почитать про этот цирк. Отзывы, форумы, может, даже документальные фильмы есть... Вся информация пригодится. Знать врага в лицо — уже полпобеды». Она с трудом поднялась с пола — ноги затекли, колени хрустнули — и, всё ещё не включая верхний свет, прошла к столу. Села на стул, включила настольную лампу, и тёплый жёлтый свет выхватил из темноты стопку книг, блокнот, пустую кружку. Комната наполнилась тишиной. Только мягкое, уютное шуршание страниц — Диана взяла с полки первый попавшийся блокнот, чтобы записывать важное, — нарушало ночной покой. Иногда постукивали клавиши ноутбука, когда она вбивала в поисковик очередной запрос: «цирк ужасов отзывы», «пьеро клоун легенды», «пропавшие люди цирк». А за открытой форточкой — совсем крошечной, на ладонь, чтобы воздух не застаивался — ветер всё так же шевелил шторы. И где-то далеко, на грани слышимости, из ночного города доносился призрачный, едва уловимый звук мелодии. Грустной. Тягучей. Словно старая шарманка крутила свою бесконечную песню. Словно Цирк Ужасов, сворачивая свои шатры до следующего вечера, прощался с этим домом, с этой улицей, с этим городом. А может быть, просто напоминал о себе — тихо, деликатно, почти нежно. Чтобы те, кто слышал, не забывали: представление ещё не закончено. Оно только начинается.