Пока горит сцена.

Глава 1. «Дом культуры» 1985 год. СССР. Весна. В конце апреля город всегда пах одинаково — густо, многослойно, так, что этот запах можно было безошибочно узнать даже с закрытыми глазами, просто высунув нос в приоткрытую форточку. Каждое утро начиналось с сырости: пахло мокрой, согретой землей после короткого ночного дождя, который успел лишь прибить пыль и остановить лужи на асфальте. К этому аромату добавлялся резкий, но приятный запах свежей извести. Коммунальщики в синих халатах, переговаривались и гремели ведрами, и торопливо белили бордюры и нижние половины стволов старых тополей перед майскими праздниками. К маю город готовился, как пионер перед торжественной линейкой: умытый после дождей, побеленный, причесанный молодой листвой и немного гордый собственной аккуратностью. Чуть позже, когда солнце поднималось выше, над привокзальной площадью и возле автобусной остановки начинал подниматься тягучий запах нагретого асфальта. И над всем этим царил главный аромат весны — молодой, клейкой листвы. Она только-только выбралась из почек, была нежной и светлой. Если посмотреть сквозь такой лист на небо, можно было увидеть тонкие словно прожилки, пульсирующие чистой жизнью. Утро здесь никогда не начиналось с резких, подрывных будильников. У города был свой, куда более интеллигентный метод. Оно начиналось с радио. Ровно в семь часов из сотен открытых настежь форточек, укутанных тюлевыми занавесками, в прохладный воздух выпиливал знакомый, родной и абсолютно спокойный голос диктора. Этот голос казался вечным, как сама земля. — « Говорит Москва. Московское время восемь часов…» Следом за позывными шел ровный, размеренный блок новостей о трудовых подвигах и заграничных визитах, которые мало кто слышал внимательно, но это создавало нерушимое ощущение стабильности. Потом гремела утренняя гимнастика, а за ней неизменно следовала музыка. Где-то на втором или третьем этаже соседней хрущевки, уже крутилась на пластинке новая песня Аллы Пугачевой. Кто-то из жильцов, едва проснувшись сделал магнитофон слишком громко и выставил на подоконник. Мелодия лениво, будто нехотя, разносилась по двору, смешиваясь со скрипом несмазанных качелей и первыми голосами прохожих. Во дворе оглушительно, хлопнула тяжелая, деревянная дверь подъезда. Женщина в ярком цветастом халате и накинутой на плечи кофте, щурясь от яркого света, вышла к бельевым веревкам. Она ловко стряхнула с огромной важной простыни остатки воды, и привычными движениями закрепила ее деревянными прищепками между двумя тополями. Мальчишка на потрепанном велосипеде «Орленок» промчался на еще пустой, не успевшей заполниться машинами улицей. Он нещадно звонил в звонок на руле, потому что ему безумно нравилось, как чистое эхо разноситься между домами. Пожилой дворник в фартуке, шурша огромной метлой из прутьев, неторопливо подметал дорожку. Он то и дело прерывал свою работу, чтобы погладить усы и с достоинством поздороваться с каждым редким прохожим. Они здоровались так, будто расстались только вчера вечером за партией лото, хотя, в общем-то , так оно и было. Из местной булочной на углу уже во всю тянуло ароматом свежеиспеченного ржаного хлеба и сдобных сайок по девять копеек. Редкие автобусы глухо рычали на остановке, выпуская клубы дыма. Город просыпался медленно. Без суеты, без нервной спешки. Он просыпался с глубоким чувством собственного достоинства, будто прекрасно понимал все, что должно случиться сегодня. И незачем бежать ему навстречу сломя голову. На главной, залитой солнцем центральной улице города возвышался Дом культуры. Его архитектура напоминала о временах великих надежд: пассивные колонны, лепнина с колосьями и звездами. Но время брало свое. Белая штукатурка местами уже облупилась и осыпалась, обнажая шершавый, темно-красный кирпич, который смотрелся, как глубокие шрамы на теле старого солдата. На широких гранитных ступенях, ведущих к главному входу, появлялись тонкие трещины, глубоко отполированы тысячами подошв. Огромные, обитые потемневшии от сырости деревом двери каждым раз скрипели при открытии. По этому скрипку узнавали каждого, кто переступал порог: от робкого первоклассники до руководителя хора. Над входом, на массивном козырьке, гордо высились огромные красные буквы «ДОМ КУЛЬТУРЫ». Краска на них давно выцвела под безжалостными лучами солнца и дождя, став бледно-розовой. Некоторые буквы особенно «Л» и «У» слегка покосились от времени. Но ни у кого в городе даже в мыслях не было их менять или выравнивать. Без этой косой буквы «Л» ДК потерял бы свое лицо. Но стоило только только толкнуть эту тяжелую дверь и оказаться внутри, как человек мгновенно попадая в совершенно иной мир. Внешний город с его автобусами и бельем на веревках исчезали. Здесь царил свой собственный микроклимат, и у него была своя неповторимая палитра запахов, которую невозможно перепутать. И над всем этим парил густой аромат крепкого чая, заваренного в огромном алюминиевом чайнике. А в полутемных коридорах, где деревянные панели были густо увешаны черно-белыми фотографиями прошлых отчетных концертов, с которых улыбались молодые, еще не знающие морщин лица. На самой сцене, в темноте которой, если прислушаться, все еще жило и вибрировало эхо сотен спетых песен, стихов и пьес… Дом культуры никогда не был для горожан просто бездушным строением из кирпича и бетона. Он был живым организмом. У него было сердце, и оно билось в такт городскому ритму. Он жил своей собственной и насыщенной жизнью. Днем ближе к двум часам, его тишину взрывал веселый детский гам — сюда стайками прибегали школьники после уроков. Они разбегались по кружкам: судомодельный, вязание, выжигание по дереву. А ближе к вечеру, когда город ложился на вечерний курс, ДК преображался. Загорались люстры в фойе. Начинали репетировать все разом: за одной дверью народные танцоры, за другой пели каверы и собирали вечера самодеятельности. Старый Дом культуры молча, с мудростью пожилого родителя, собирал под своей крышей людей. Таких разных, шумных, амбициозных и скромных. Он принимал их всех, обогревал уютом своих коридоров, дарил им общую мечту. Тот, кто хоть раз вдыхал этот запах за кулисами, навсегда оставлял здесь крошечную частичку своей души… *** В замершем зале старого Дома культуры стояла та особая, густая тишина, какая бывает только в пустых, огромных зданиях с историей. Где-то далеко, в конце темного коридора, монотонно капала вода из неисправного крана. На просторной, залитой утренним косым светом сцены царил привычный хаос. Огромный советский усилитель стоял со вскрытым брюхом наружу торчали разноцветные внутренности проводов. Возле него, прямо на досках, сидел Андрей. Он не был главным героем этой сцены. Он вообще редко предендовал на первый роли. Андрей просто делал то, что умел лучше всего — возвращался к жизни то, что все остальные давно списали в утиль. Отвертка с глухим металлическим звонком выскользнула из пальцев и покатилась по деревянному полу. Андрей недовольно выдохнул, уткнувшись лбом в прохладный металлический корпус. — Ну давай же родной….— негромко промолвил он. Провод за проводом, он бережно перебирал сплетения, словно искал пульс. Постучал согнутым пальцем по колонке. Она в ответ глухо захрипела, выдала короткий фон, и наконец-то, ровно задышала. Губы Андрея тронула едва заметная улыбка. — Вот видишь. Не все еще потеряно. Он говорил тихо, мягко, будто общался не грудой железа, а со старым преданным другом, который просто устал. Рядом со сценой, прислонившись к потертому стулу, ждала своего часа гитара. Граненый стакан с чаем, стоявший на полу, покрылся тонкой пленкой и совершенно остыл. Из старого радио на стене еле слышно пробивалась эстрадная мелодия прошлых лет. Время от времени музыка прерывалась диктором для новостей. Дом культуры просыпался. И тут покой ДК разлетелся вдребезги. Потому что появилась Вера. Она не просто вошла. Она влетела в зал. Тяжелая дубовая дверь распахнулась с грохотом, ударившись о стену. Вера споткнулась сходу, выронив из рук пухлую картонную папку. Старая связка лопнула, и по полу, подхваченные сквозняком, веером разлетелись белые листы. — Андрей! — ее голос эхом разлетелся под самый потолок зала. Андрей даже головы не поднял от колонки. Только рука с паяльником на секунду замерла. — Угу. — Андрей, у нас катастрофа! У нас проблема! — Какая именно? — он спокойно отложил инструмент в сторону. — Пока не знаю. — честно призналась она, тяжело дыша и пытаясь поймать листы — Но огромная . — Тогда садись и рассказывай по порядку. Вера опустилась на колени в попытках сгрести кучу бумаги, на которых размашистым почерком были написаны списки, фамилии и расписания. — Мне Тамара Павловна прямо с порога заявила: Составь программу ко Дню Молодежи. Срочно! — Вера поднялась, прижимая бумаги к себе. — Угу. — И знаешь что? — М-м? — Андрей вытер испачканные пальцы. — Никто. Ничего. Не хочет. Андрей наконец оторвал взгляд от техники и посмотрел на сестру снизу-вверх, спокойно и выжидающе. — Совсем? — Абсолютно! — у Веры всплеснула рука, едва не выронив документы. — Танцоры уезжают на гастроли, они заняты. Хор заперся в классе. Они круглосуточно готовятся к какому-то региональному фестивалю, к ним страшно и опасно подходить. Театральный кружок вообще никого не пускает, у них видетели репетиция новой пьесы. Я даже к баянисту нашему зашла! А про и след простыл! Санаторий, путевка, понимаешь? В зале снова повисла тишина, но теперь звенящая и отчаянная. Андрей перевел взгляд с ее пылающего лица на пустоту зрительного зала. Несколько секунд он молчал и произнес: — Значит…сыграем сами. Вера на секунды застыла, а потом нервно рассмеялась: — Вдвоем, что-ли? На всю площадь?! — А почему нет? — Да потому что ты молчишь половину времени, Андрей! Из тебя слова не вытащить. — Зато ты, — он заметно прищурился — говоришь за двоих. С запасом. Вера закатила глаза, а щеки ее порозовели. — Это вообще, что сейчас было комплимент или мне обидеться? — Я еще не решил. Можешь пока подождать. Их диалог так так легко и привычно. Им не нужны были лишние слова, чтобы понимать друг друга. Они знали каждую интонацию, жест и эмоцию друг друга. Но развить мысль они не успели. Потому что в зале материализовалась Тамара Павловна. Директор ДК никогда не входила просто так. Она любила возникать из ниоткуда. Еще до того, как ее силуэт показался в проеме, из полумрака коридора долетал ее строгий голос: — Если вы здесь опять спорите и делите территорию... значит, в моем учреждении все идет стабильно. День начался хорошо. На свет вышла сама Тамара Павловна. Невысокая, подчеркнуто подтянутая, в неизменном строгом синем платье военного покроя. Очки в строгой оправе, как всегда, опасно сползли на самый кончик носа, но держались там каким-то чудом. В левой руке она держала тяжелую, внушительную связку ключей от всех кабинетов ДК, которая тихо позвякивала при каждом шаге. В правой — старую эмалированную кружку, от которой поднимался пар густого травяного чая. Она остановилась у края сцены, поверх очков внимательно изучая сначала взъерошенную Веру, затем невозмутимого Андрея, и, наконец, живописный веер бумаг на полу. — Красота, — сухо констатировала она, пригубив чай. — Ощущение, будто ураган пытался сдать мне отчет. Вера виновато сжалась и выдала самую обезоруживающую из своих улыбок: — Тамара Павловна, мы тут... думаем. Над концепцией концерта. — Думают они... — женщина поставила кружку на самый край сцены, прямо на деревянный помост. — И до чего же додумались, а? Вера беспомощно развела руками, демонстрируя пустые листы: — Людей нет. Все заняты. Кружки отказываются. Нам некого выпускать на сцену. — Так найдите. — Да где же их взять-то? — Интересный вопрос для работника культуры, — Тамара Павловна хмыкнула. — Среди людей, Верочка. Исключительно среди людей. Андрей, отвернувшись к усилителю, тихо, беззвучно усмехнулся. — Понимаете, нет профессионалов, — пустилась в объяснения Вера. — Нет сыгранных музыкантов. Нет художников для оформления. Нет поэтов. Одни любители... Тамара Павловна перевела строгий взгляд с одного на другую. Очки на её носу качнулись. И вдруг, вопреки ожиданиям, она просто и легко пожала плечами. — Так соберите своих. Повисла короткая, недоуменная пауза. — Что? — переспросила Вера, моргнув. — Людей соберите, говорю, — раздельно, как для глухих, повторила директор. — Кто дома на кухне песни под гитару пишет и стесняется. Кто в тетрадях карандашом рисует. Кто на старом пианино в коммуналке играть умеет, пока соседи не видят. Кто, в конце концов, просто придёт, чтобы потом вместе с вами тут чай пить и спорить до хрипоты. Дом культуры, девочки и мальчики, он ведь для этого и существует. Чтобы чужие люди становились своими. Вера закусила губу, глядя на директора уже совсем другими глазами. Идея, дикая и масштабная, медленно обретает форму в её голове. — А если... если никто не придёт? Если мы объявим, а зал будет пустой? Тамара Павловна уже развернулась и направилась обратно к выходу, её синее платье мягко шуршало в полумраке. Не оборачиваясь, бросая слова через плечо, она отчеканила: — Я вам идею предложила. А дальше решайте сами. Не хотите — как хотите. Моё дело — ключи держать. Тяжелая связка в её руке в последний раз звякнула. Дверь за ней закрылась с мягким, глухим щелчком. Несколько долгих секунд в зале царило абсолютное молчание. Слышно было только, как остывает паяльник Андрея. Потом Вера медленно, словно боясь спугнуть мысль, повернулась к другу: — Андрей... А ведь... Он поднял на неё глаза, откладывая инструмент. — Что? — Она ведь права. Андрей ничего не ответил. Он просто встал, подошел к краю сцены и посмотрел туда, куда смотрел каждое утро — в пустой, огромный зрительный зал. На бесконечные ряды старых красных кресел с потертой обивкой. На выцветшие, повидавшие виды кулисы. На гитару, ждущую своего часа. Потом он снова перевел взгляд на Веру. На её загоревшиеся, живые глаза. И впервые за всё это хмурое утро Андрей улыбнулся — совсем чуть-чуть, одними уголками губ, но эта улыбка меняла всё лицо. — Попробуем? Вместо ответа Вера уверенно и крепко протянула ему руку.