Тактическое соглашение

      Музыка в "Poison" была настолько громкой, что вибрировала не в ушах, а где-то в грудной клетке, выстукивая по рёбрам лихорадочный ритм. Чонгук позволил Чимину утащить себя в самую гущу танцпола, и это оказалось лучшим решением за весь вечер. Текила сделала своё дело, превратив мышцы в податливый воск, а мысли — в лёгкую, пустую пену.       Он двигался в такт музыке, закрыв глаза и запрокинув голову. Светодиодные лучи стробоскопов рисовали под веками причудливые узоры. Руки сами собой поднимались вверх, тело покачивалось, забыв о строгих линиях костюмов и важности соблюдения субординации. Рядом, как яркий мотылёк, порхал Чимин, то пританцовывая вприсядку, то выделывая такие па, что Чонгук, открыв глаза на секунду, только усмехнулся.       — Расслабься, Гуки! — прокричал ему Пак прямо в ухо, перекрывая грохот басов. — Ты как натянутая струна!       — Я расслаблен! — крикнул в ответ Чонгук и, чтобы доказать это, дернулся в таком диком движении бедрами, что стоящая рядом девушка одобрительно свистнула.       Чимин заливисто рассмеялся и закружился волчком, исчезая в толпе. Чонгук остался один, но одиночество в этом море тел не тяготило. Он просто плыл по течению, позволяя музыке и алкоголю заменить ему мысли.       Прошло, наверное, около часа, прежде чем он понял, что ему невыносимо жарко. Кожа под футболкой стала влажной, воздух в клубе превратился в густой, тяжёлый сироп, которым невозможно было дышать. В горле пересохло, и даже текила больше не помогала, а лишь оставляла неприятный, горьковатый привкус.       Он огляделся в поисках Чимина, но друг где-то запропастился — наверное, флиртовал с барменом или фотографировался с поклонниками. Чонгук махнул рукой: сам разберётся. Протискиваясь сквозь толпу к выходу, он чувствовал, как каждый шаг отдаётся пульсом в висках.       Свежий ночной воздух ударил в лицо, как пощёчина, но пощёчина приятная, отрезвляющая. Чонгук сделал глубокий вдох, прислонившись спиной к кирпичной стене бара. Тишина после грохота музыки казалась почти осязаемой, ватной. Он полез во внутренний карман куртки, нащупал помятую пачку и зажигалку. Прикурил, жадно затягиваясь, и выпустил дым в тёмное небо, усеянное редкими, равнодушными звёздами.       — Отвратительная привычка, — раздался рядом ледяной, до мурашек знакомый голос.       Чонгук вздрогнул так, что едва не выронил сигарету. Он резко обернулся. В двух шагах от него, в свете тусклого фонаря, стоял Мин Юнги. Без мантии, в простом чёрном пальто, наброшенном на плечи поверх, кажется, всё того же безупречного костюма. Он выглядел так же неуместно здесь, у прокуренного входа в грязный бар, как снегирь посреди пустыни.       — Ты… — выдохнул Чонгук, и это прозвучало скорее как констатация факта, чем как ругательство. — Ты следишь за мной? Тебе мало было унижений в зале суда?       Юнги чуть склонил голову набок, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на скуку.       — Не страдай манией величия, Чон. Я здесь по делам. И, в отличие от некоторых, не нуждаюсь в допинге, чтобы пережить собственный провал. — Он кивнул на сигарету в руке Чонгука. — Это тебя медленно убивает, кстати. Лучше бы ты чупа-чупсы сосал — отвлекает от курения.       Злость, притупленная алкоголем, вскипела в Чонгуке с новой силой. Вот он, идеальный, вездесущий, читающий нотации о вреде курения. Чудесно.       — Ах, по делам? — Чонгук сделал шаг вперёд, вторгаясь в личное пространство Юнги. — Какие у тебя могут быть дела в этом районе, господин судья? Пришёл приговорить кого-то к скуке смертной своим видом?       Он говорил громче, чем следовало, и слова вылетали из него помимо воли, подогретые текилой и обидой.       — Или, может, у тебя тут рандеву? — он усмехнулся, окидывая Юнги насмешливым, липким взглядом. — Хотя вряд ли. Кто ж позарится на ходячую глыбу льда?       Юнги даже бровью не повёл, но в глазах его что-то неуловимо изменилось. Стало ещё холоднее.       — Ты пьян, Чон. Иди проспись. И прекрати нести чушь.       — Чушь? — Чонгук шагнул ещё ближе, теперь между ними было не больше полуметра. Он чувствовал запах дорогого парфюма Юнги, такой контрастный к смраду перегара и сигарет, исходившему от него самого. — А может, я попал в точку? Может, ты поэтому и достаёшь меня на каждом заседании? — Он понизил голос, делая его нарочито томным и провокационным. — Не знаешь, как ещё привлечь моё внимание? Дёргаешь за косички, как школьник? Смотришь на меня своими глазищами, словно рентгеном просвечиваешь… Может, тебе на самом деле хочется чего-то другого? Ах да, чупа-чупс... Хочешь посмотреть, как я облизываю конфету и представить на её месте кое-что повкуснее?       Юнги дёрнулся, как от удара. Его невозмутимость дала первую трещину — на скулах заходили желваки.       — Закрой рот, — процедил он сквозь зубы. — Ты сам не понимаешь, что говоришь.       — А что такого? — Чонгук уже не мог остановиться. Алкоголь ликовал, отпуская поводья. — Ты здесь, я здесь. Ночь, звёзды. Романтика! — Он развёл руками и театрально поклонился. — Может, хватит играть в судью и адвоката? Может, перейдём к чему-то более… — он многозначительно повёл бровью, — увлекательному? Видишь, я уже без костюма. Непринуждённый такой.       — Ты жалок, — выплюнул Юнги, и в его голосе впервые за всё время знакомства прорезалась настоящая, незамутнённая ярость. — Ты проиграл дело, напился и теперь пытаешься самоутвердиться за мой счёт?       — А ты попробуй меня заткнуть, — усмехнулся Чонгук, чувствуя какое-то извращённое, пьяное удовольствие от того, что наконец-то пробил эту ледяную броню. — Или ты только молотком стучать горазд?       Юнги сжал кулаки. Казалось, ещё секунда — и он влепит Чонгуку пощёчину. Но вместо этого он сделал глубокий вдох и уже открыл рот, чтобы, вероятно, выдать очередную уничтожающую тираду, как вдруг их обоих вырвал из конфликта грубый, насмешливый голос.       — Ну надо же, какие люди! Сам господин Чон! А мы тебя по всему городу ищем.       Чонгук резко обернулся. От тёмного угла парковки отделились три фигуры и неторопливо направились к ним. Даже в тусклом свете было видно, что одеты они неброско, но в руках у того, что шёл первым, поблёскивал воронёной сталью ствол пистолета, направленный ему в живот.       — Не дёргайтесь, мальчики, — лениво протянул говоривший, коренастый мужчина с неприятной, хищной улыбкой. — Разговор есть.       Чонгук мгновенно протрезвел. Алкоголь ушёл, оставив после себя лишь липкий, животный страх. Он узнал этого типа. Это был подельник Кан Дон Ука — того самого подзащитного, чьё дело он сегодня так блистательно провалил, со своей мерзкой свитой. Того самого, которому теперь светил реальный срок, благодаря "невнятным уликам" Чонгука и стараниям судьи Мина.       — Господин Чон, — продолжил коренастый, поигрывая пистолетом. — Ты сегодня нас очень сильно подвёл. Шеф недоволен. Очень недоволен. Говорит, такой адвокат, а облажался по полной. — Он перевёл взгляд на Юнги, и улыбка его стала шире. — О, а это кто у нас? Симпатичный. Твой бойфренд, что ли?       — Он не… — начал было Чонгук, но Юнги вдруг шагнул вперёд, заслоняя его собой. Это было так неожиданно, что Чонгук на мгновение потерял дар речи.       — Отойдите, — голос Юнги звучал ровно и спокойно, как в зале суда. — Вы совершаете ошибку.       — Ошибку? — коренастый рассмеялся. — Слышь, парни, мы совершаем ошибку? — Его подельники противно захихикали. — Нет, это вы, ребята, совершили ошибку, когда вышли покурить именно сюда. А теперь придётся проехать с нами. По-хорошему.       Чонгук смотрел на спину Юнги и не верил своим глазам. Этот человек, который час назад уничтожал его в суде, а минуту назад был готов вцепиться ему в глотку, сейчас стоял между ним и вооружёнными бандитами.       — Машина, Чон, — вдруг резко бросил Юнги, не оборачиваясь. — Где она?       — Ч-что? — опешил Чонгук.       — Ключи, идиот! Где твоя чёртова "Тойота"? — рявкнул Юнги, и в его голосе прорезались стальные нотки, не терпящие возражений.       — Там, за углом… — машинально ответил Чонгук, протягивая ключи.       — Отлично. — Юнги выхватил ключи и, прежде чем кто-либо из бандитов успел среагировать, сделал резкий выпад в сторону коренастого, выбивая пистолет ударом ноги. Грохнул выстрел, пуля ушла в асфальт. На секунду все замерли.       — Бегом! — заорал Юнги, хватая Чонгука за рукав куртки и с силой дёргая в сторону, в спасительную темноту переулка.       Они рванули так, словно за ними горел ад. Чонгук бежал, спотыкаясь о мусорные баки, чувствуя, как лёгкие разрываются от нехватки кислорода. Сзади слышались топот и мат преследователей.       — Направо! — скомандовал Юнги, таща его за собой.       Они вылетели на соседнюю улицу, где у тротуара сиротливо стояла знакомый седан. Юнги на бегу нажал кнопку на ключах, фары приветливо моргнули.       — Залезай! — прошипел он, распахивая водительскую дверь.       Чонгук тяжело дыша рванул пассажирскую дверь, но вместо того, чтобы нырнуть в салон, замер, сжигаемый диким, нерациональным желанием драться.       — Нет! Я не побегу! Я им покажу! — выпалил он, разворачиваясь в сторону переулка, откуда уже доносились приближающиеся голоса.       — Да чтоб тебя черти туда-сюда! — выругался Юнги с такой яростью, которой Чонгук от него никогда не слышал. Он вылетел из машины, схватил упирающегося адвоката в охапку и, не церемонясь, буквально зашвырнул его на заднее сиденье, как мешок с картошкой.       — Лежать! — рявкнул он, захлопывая дверь и падая на водительское кресло.       Двигатель взревел. "Тойота" сорвалась с места, когда из переулка выбежали трое с пистолетами. Юнги выкрутил руль, заставляя машину вписаться в поворот на визжащих покрышках. Сзади хлопнули выстрелы, что-то звонко цокнуло по багажнику.       — Голову вниз! — крикнул Юнги, вжимая педаль газа в пол.       Городская ночь за окном превратилась в размытую полосу огней. Юнги вёл машину с пугающим хладнокровием и мастерством, виляя между рядами, проскакивая на желтый, ныряя в переулки. Чонгук, лежа на заднем сидении и пытаясь отдышаться, смотрел на его напряжённый затылок и чёткий профиль, отражающийся в боковом стекле. В голове не укладывалось: судья Мин только что спас ему жизнь.       Погоня отстала минут через двадцать. Юнги вырулил на шоссе, ведущее за город, и лишь тогда позволил себе сбавить скорость. Несколько километров они ехали в полной тишине, нарушаемой только шумом мотора.       Наконец, Чонгук приподнялся на локте и сел, глядя на Юнги в зеркало заднего вида. Тот был бледен как смерть, на лбу выступила испарина, но руки на руле лежали всё так же неподвижно и уверенно.       — Ты… — начал Чонгук, но голос сорвался. Он прокашлялся. — Какого чёрта ты это сделал?       Юнги не ответил, лишь сильнее сжал руль.       — Ты мог погибнуть! — Чонгук не унимался. — Из-за меня! Из-за придурка, который только что нес про тебя всякую пьяную чушь!       Юнги молчал. За окнами проносились тёмные поля и редкие огоньки придорожных кафе. Они выезжали за пределы города, в ночь, в неизвестность, и у Чонгука было такое чувство, что он впервые в жизни видит этого человека по-настоящему. И это его немного пугало.

***

      Чонгук провалился в сон незаметно. Ещё минуту назад он пытался разглядеть в зеркало заднего вида лицо Юнги, угадать хоть одну эмоцию на этом каменном лице, а в следующую — реальность растворилась в тягучем, чёрном киселе усталости. Сказались выпитая текила и дикий выброс адреналина, вкупе с выматывающей погоней.       Проснулся он от того, что машина перестала трястись по ухабам и замерла, заглушив двигатель. Тишина ударила по ушам, непривычная после гула мотора и визга шин. Чонгук рывком сел на заднем сидении, пытаясь сообразить, где он и который час.       За окном было темно. Не городской темнотой с оранжевым отблеском фонарей, а настоящей, плотной, деревенской чернотой. Луна подсвечивала силуэты покосившихся заборов и невысоких, приземистых домов с тёмными окнами-провалами. Пахло сыростью, прелой листвой и чем-то ещё неуловимо деревенским — то ли дымом, то ли сеном.       — Проснулся? — голос Юнги прозвучал в салоне сухо и устало. — Выходи. Приехали.       Чонгук потёр затекшую шею, выбрался наружу и тут же поёжился. Ночной холод пробрал до костей сквозь лёгкую кожаную куртку. Он обхватил себя руками и огляделся. Они стояли перед старым деревянным домом с заколоченными ставнями и покосившимся крыльцом. Место выглядело заброшенным и совершенно необитаемым.       — И чё это за хата? — хрипло спросил он, всё ещё пытаясь проснуться окончательно. — Ты чего, решил в лесные партизаны податься? Нас тут искать точно не будут, но и мы с голоду подохнем.       Юнги, уже двигавшийся к побитой временем двери дома, резко обернулся. В свете луны его лицо казалось высеченным из мрамора — бледным, с жёсткими тенями под скулами и глазами, горящими холодным огнём.       — Слушай сюда, — отчеканил он, чеканя слова. — Ты будешь делать то, что я скажу, и не задавать лишних вопросов. Это не твоё собачье дело, что это за дом. До утра мы перекантуемся здесь. А потом я решу, что с тобой делать. Всё ясно?       Чонгук открыл было рот для язвительного ответа, но, встретившись с этим взглядом, осёкся. Слишком много всего произошло за последние часы. Слишком странно было видеть судью Мина, который только что рисковал жизнью, вытаскивая его из переделки. И слишком вымотанным он сам себя чувствовал.       — Ясно, — буркнул он и, сутулясь, поплёлся за Юнги к крыльцу.       Внутри дом оказался именно таким, как и выглядел снаружи: старым, потрёпанным, но неожиданно чистым. Крохотная комната с низким потолком, маленьким зарешеченным окошком, грубо сколоченным комодом и двумя лежаками по разным сторонам. В углу стояла пузатая железная печка-буржуйка с выходящей в окно трубой. В стене виднелся дверной проем, за которым во тьме угадывались очертания чего-то смутно напоминавшего кухонный гарнитур. Пахло сухим деревом, пылью и запустением. Тусклая лампочка под потолком, которую Юнги включил щелчком старого выключателя, разогнала мрак, но не добавила уюта.       — Электричество есть, и ладно, — прокомментировал Чонгук, разглядывая голые дощатые стены.       — Раздевайся и ложись, — бросил Юнги, скидывая пальто. — Завтра тяжёлый день.       — А где тут уборная? Или мы… — начал было Чонгук, но Юнги перебил его, не дав договорить.       — Во дворе. Деревянный домик с сердечком. Если приспичит — найдёшь, — он повесил пальто на гвоздь, вбитый в стену. — Воды в доме нет, колодец тоже на улице. Умываться будешь утром.       Чонгук представил, как посреди ночи, в темноте, он будет искать этот "домик с сердечком", и его передёрнуло.       — Ладно, потерплю, — пробормотал он и начал расстегивать куртку.       Тут возник закономерный вопрос: где спать? В комнате было два лежака. Один — более-менее широкий деревянный топчан в углу у окна, застеленный тонким, но чистым на вид матрасом. Второй представлял собой жалкое подобие койки — узкую скрипучую раскладушку у двери, покрытую каким-то старым одеялом.       Юнги, не говоря ни слова, направился к топчану и сбросил на него свой пиджак, обозначая права на собственность.       — Э, нет! — Чонгук моментально забыл о своей усталости. Праведное возмущение придало ему сил. — Ты это чего? Почему ты на нормальной кровати, а мне — этот складной стул?       — Потому что это я вёл машину, — не оборачиваясь, ответил Юнги, расстёгивая ремень на брюках. — Потому что это я тебя вытащил. И потому что это, в конце концов, мой дом.       — Твой? — опешил Чонгук. — Ты же сказал, что это не моё дело.       — Я много чего сказал, — Юнги наконец повернулся и посмотрел на него с вызовом. — Это дом моей бабушки. Она умерла много лет назад. С тех пор тут никто не живёт. Устраивает такой ответ?       Чонгук скрестил руки на груди, пытаясь изобразить уверенность, хотя внутри него боролись любопытство и раздражение. Бабушка? У этого ледяного дементора была бабушка? И дом в забытой богом деревне? Мысль была настолько дикой, что он даже не нашёлся, что сказать. Но отступать было нельзя.       — И что с того? Я тоже устал! И замёрз! И вообще, я замёрз больше, потому что ты вон в пальто, а я в тонкой курточке! И меня чуть не убили! Имею право на нормальную кровать!       — Ты имеешь право заткнуться и лечь туда, куда сказано, — отрезал Юнги. Он подошёл к раскладушке, демонстративно пнул её ногой, проверяя устойчивость. Та жалобно скрипнула и чуть не сложилась. — Видишь? Это лучшее, что у нас есть. Хочешь — спи на полу.       Чонгук зарычал от бессильной злости. Он прекрасно понимал, что по-хорошему Юнги прав. Но признавать это вслух, да ещё и перед этим… этим человеком? Ни за что.       — Значит, так, — он решил зайти с другой стороны. — Давай по-честному. Кидаем монетку.       — У меня нет монетки.       — Тогда камень-ножницы-бумага.       — Ты серьёзно? — Юнги посмотрел на него как на умалишённого.       — Вполне.       Юнги тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу, будто снимая невидимую усталость, и покачал головой.       — Знаешь что, Чон? Мне плевать. Спи где хочешь. Хоть на потолке. Я ложусь.       С этими словами он, не обращая больше на адвоката никакого внимания, стащил с себя брюки, оставшись в одних трусах и майке, и с явным наслаждением растянулся на топчане, подложив под голову пиджак. Через минуту его дыхание стало ровным и глубоким.       Чонгук остался стоять посреди комнаты, чувствуя себя полным идиотом. Он постоял, постоял, плюнул и направился к раскладушке. Лечь на неё оказалось целым квестом: при малейшем движении она угрожающе кренилась и издавала душераздирающие звуки. В конце концов, он кое-как устроился, закутавшись в колючее одеяло, и уставился в тёмный потолок, слушая, как за стеной завывает ветер.       Сон не шёл. Мысли о сегодняшнем дне, о погоне, о том, как Юнги зашвырнул его в машину, и о том, как этот же самый Юнги сейчас безмятежно сопит на бабушкином топчане, хаотично крутились в голове. Заснул он только под утро, когда ветер стих, а за окном начал брезжить серый, неуверенный рассвет.

***

      Проснулся Чон от тишины. Она была какой-то особенной, звенящей, нарушаемой только мерным тиканьем старых ходиков на стене. Он сел на своей скрипучей раскладушке и первое, что увидел — пустой, аккуратно заправленный топчан Юнги. Пиджака на нём не было, пальто с гвоздя тоже исчезло.       Чонгук замер. Сердце неприятно ёкнуло. Уехал? Бросил его здесь одного, посреди леса, без денег, без связи, с бандой на хвосте? Эта мысль показалась настолько логичной в отношении судьи Мина, что он даже не удивился. Но где-то в глубине души шевельнулось острое, обидное разочарование.       — Вот же гнида… — пробормотал адвокат, вставая и натягивая джинсы.       Он решил осмотреться. В свете утра дом выглядел ещё более ветхим, но, как ни странно, производил странное, щемящее впечатление. Деревянные стены, потрескавшиеся, но чисто вымытые половицы, старый комод с резными ручками, на стене — выцветшая фотография в рамке: пожилая женщина с добрыми, усталыми глазами, очень похожая на Юнги. Та же линия скул, тот же внимательный, чуть прищуренный взгляд. Чонгук зачем-то подошёл и всмотрелся в фотографию. Бабушка. Значит, не врал.       Он выглянул в маленькое окошко. За ним простирался пустой, заросший бурьяном огород, упиравшийся в тёмную стену леса. Ни души. Тоска зелёная.       Исследовав дом дальше, Чонгук нашёл маленькую кухоньку с допотопной газовой плитой и пустым холодильником, который даже не гудел. Он дёрнул ручку двери на улицу и вышел на крыльцо. День был серый, но сухой. В лицо пахнуло свежестью и запахом прелой травы. Он нашёл колодец — старый, с проржавевшим ведром на цепи. Рядом стояла деревянная бадья. Вода в ведре оказалась ледяной и чистой. Умылся, фыркая и отплёвываясь.       "Домик с сердечком" обнаружился в углу участка — дощатый, с вырезанным окошком в форме сердца. Чонгук усмехнулся. Бабушка Мина, похоже, была женщиной с юмором.       Настроение стремительно падало. Машины у дома не было. Юнги и след простыл. Чонгук уже начал прикидывать, как будет добираться до цивилизации пешком, когда услышал знакомый звук мотора.       Во двор, подпрыгивая на ухабах, въехала его "Тойота". Из неё вышел Юнги, нагруженный двумя большими полиэтиленовыми пакетами. Он был всё в том же чёрном пальто, но волосы немного растрепались, и на щеках выступил лёгкий румянец — то ли от холода, то ли от быстрой езды.       Чонгук почувствовал такое облегчение, что у него даже колени подкосились. Но показывать это было нельзя. Он натянул на лицо маску недовольства.       — Явился, — буркнул он. — А я уж думал, сбежал, бросив меня тут подыхать с голоду.       Юнги молча прошел мимо него в дом, бросив на ходу:       — Продукты купил. В сельпо за пять километров. Помоги лучше.       Чонгук зашел следом. Юнги уже выгружал на стол содержимое пакетов: хлеб, яйца, пачку макарон, банку тушёнки, какие-то консервы, бутылку воды, зубную пасту и две дешёвые зубные щётки. Бросив вниматеный взгляд на адвоката, мужчина извлёк из пакета чупа-чупс и молча положил его на поверхность стола, подталкивая к Чону. Глядя на эту заботу, тот почувствовал необъяснимый укол раздражения и запихнул злополучную конфету в карман.       — Звонил другу, — не оборачиваясь, сказал Юнги. — Хорошему, надёжному. Он сказал, что того типа, что был с пистолетом, нашли, но его подельники разбежались. Ищут нас двоих. Ищут активно. Так что сидим тут тихо, как мыши, пока всё не уляжется.       Чонгук слушал и чувствовал, как внутри закипает злость. Злость на ситуацию, на свою беспомощность, на этого человека, который сейчас стоял к нему спиной и спокойно раскладывал тушёнку по полкам, как будто они были женатой парой, приехавшей на дачу.       — Ах, друг? — не удержался он. — Какой ещё друг? И откуда у тебя, интересно, такие осведомлённые друзья, которые в курсе всех полицейских ориентировок? Или у тебя там свои люди в погонах?       Юнги замер на секунду, но не обернулся.       — Это не твоё дело.       — Всё моё дело! — Чонгук повысил голос, делая шаг вперёд. — Ты меня сюда притащил, я теперь в бегах из-за тебя! Имею право знать, кому ты там звонишь и на кого мы надеемся!       — Из-за меня? — Юнги резко развернулся. В его глазах полыхнула такая ярость, что Чонгук невольно отступил на полшага. — Это ты втянул меня в эту переделку своим языком без костей в баре! Это твоя, — он выделил это слово с особым презрением, — некомпетентность привела к тому, что у твоего клиента теперь большие проблемы, а его дружки охотятся на нас! Если бы ты нормально делал свою работу, мы бы сейчас не прятались в этой дыре!       — Моя работа?! — Чонгук взорвался. Он почувствовал, как краска гнева заливает лицо. — Ты ещё смеешь говорить о моей работе?! Это ты её уничтожаешь на каждом заседании! Если бы ты не был таким… таким чёрствым сухарём, который получает удовольствие, ломая людям карьеру, мой клиент, может, и не сидел бы сейчас в СИЗО, а его дружки не искали бы виноватых!       — Твой клиент — мошенник! — рявкнул Юнги, и его голос, обычно ровный и холодный, сейчас звенел от напряжения. — Он обманывал людей, собирал деньги на несуществующий приют! Я всего лишь делал свою работу — наказывал виновного! А ты, вместо того чтобы защищать правду, пытался выгородить проходимца!       — А тебе какая разница?! — Чонгук был уже в сантиметре от него, прожигая взглядом. — Тебе лишь бы наказать, лишь бы приговорить! Ты же не людей судишь, ты ставишь галочки! И плевать тебе, что у подзащитного семья, мать больная, дети!       — Если бы твоего подзащитного волновала его семья, он бы не воровал у таких же, как они! — отрезал Юнги. — Не надо перекладывать ответственность!       Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, как два бойцовых петуха перед схваткой. В маленькой комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая только их сбивчивым дыханием.       Чонгук первым отвёл взгляд. Но злость никуда не делась. Она просто сменила направление. В голове застряло это слово — "друг". Кто этот друг? Почему он так спокойно о нём говорит? Почему Чонгука это так бесит?       — И что это за друг такой? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, но вышло натужно и фальшиво. — Твой любовник, что ли? Только ему и доверять такие секреты?       Юнги дёрнулся так, будто Чонгук его ударил. Его лицо на мгновение исказилось гримасой боли и удивления, но почти сразу же стало прежним — бесстрастной маской.       — А тебе-то что за дело? — тихо, но с ощутимой угрозой спросил он. — С какой стати тебя волнуют мои отношения?       Чонгук и сам не знал, с какой стати. Но вопрос застрял занозой. Почему его так задевает мысль о том, что у этого ледяного, высокомерного судьи, который портит ему жизнь, есть кто-то близкий? Кто-то, кому он доверяет, кому звонит в первую очередь, когда случается беда? Почему это вызывает в груди неприятное, жгучее чувство, очень похожее на ревность?       — Мне плевать, — соврал Чонгук, отворачиваясь и глядя в окно, за которым чернел лес. — Просто интересно, кому это ты ещё испортил жизнь, раз он готов тебе помогать.       Юнги ничего не ответил. Чонгук слышал, как он отошёл к столу и продолжил разбирать пакеты. Тишина в комнате стала ещё тяжелее, наполнившись невысказанными словами и вопросами, на которые не было ответов.