Горная мелодия любви

Возвращаясь домой, Сокджин словно парил над землей. Каждый его шаг был невесомым, а грудь разрывалась от симфонии чувств, для которой он пока не мог подобрать названия. Это было то самое ощущение, которое он лелеял в мечтах с самого детства, представляя идеальное первое свидание. Но реальность, хмельная и волнующая, оказалась ярче любых грез. Ни одна из тысяч выдуманных им сцен не могла сравниться с тем, что он пережил сегодня. Раньше в его жизни были лишь робкие попытки альф из школы: неловкие прогулки после занятий да стандартные подарки на День святого Валентина, которые скорее походили на дань традиции, чем на проявление чувств. Но сейчас, сжимая в руках этот букет, он чувствовал себя совершенно иначе. Это был его первый настоящий букет. Сердце колотилось где-то в горле, а в животе, кажется, поселился целый рой бабочек, чьи крылья бились о стенки желудка с непривычной, щекочущей силой. Это чувство было одновременно пугающим и пьянящим — доселе незнакомое, оно пьянило сильнее любого шампанского. Сокджин опустил взгляд на цветы. Стильные, собранные со вкусом, они были упакованы в шершавую крафтовую бумагу, которая приятно хрустела под пальцами. Единая цветовая гамма, неброская и благородная, заставляла его улыбаться до ушей. Раньше он никогда не задумывался о том, какие цветы ему нравятся, но сейчас, держа в руках этот шедевр, он точно знал: это оно. Его цветы. Перед глазами снова и снова всплывал взгляд Намджуна. Тяжелый, пронзительный, он словно оставлял на коже невидимые следы, от которых по спине бежали мурашки, а дыхание перехватывало. Сокджин никогда не знал такой заботы. Внимание Намджуна, такое взрослое и ненавязчивое, согревало как-то иначе, глубже. Даже отец никогда не был настолько чуток. Это тепло пугало своей новизной, но отказаться от него было выше сил. А этот момент с какао… Сокджин зажмурился, и уголки его губ поползли вверх. Взрослый, мужественный альфа, чья аура внушала трепет, сидел и с таким беззащитным, почти детским удовольствием прихлебывал горячий напиток. И вдруг Сокджина осенило: его собственный запах — запах какао — нравится этому сильному мужчине. Комплекс, который жил в нем годами, начал рассыпаться, как карточный домик. Пока у Питера был изысканный аромат роз, а у Мапы — сочный персик, он всегда считал свой «шоколадно-молочный» шлейф слишком наивным, по-детски сладким. Но реакция Намджуна говорила об обратном. И сейчас, впервые за долгое время, Сокджин почувствовал, как внутри прорастает уверенность: он хорош ровно таким, какой есть. Его омежья сущность больше не казалась ему ущербной. Закрыв за собой дверь спальни, он уже не мог, да и не хотел сдерживать переполнявшее его счастье. Схватив букет в охапку, он прижал его к груди и, поддавшись внезапному порыву, закружился по комнате. Шуршание бумаги и быстрые шаги слились в один бешеный ритм его сердца. — И-и-и-и-и! — вырвался из груди звонкий, почти по-детски восторженный писк. Он зажал рот свободной рукой, но смех так и рвался наружу, заливая комнату светом. К счастью, дом пустовал, и никто не мог увидеть этого безудержного, почти неприличного для омеги его возраста восторга. Сокджин был счастлив. Настолько, что это причиняло почти физическую боль. На первом свидании не случилось того самого «любовного удара» из дорам. На втором лед лишь тронулся, зародив смутную надежду. Но именно сейчас, вдыхая аромат этих цветов и чувствуя тяжесть в руках, он понял всё. Чувства родились. Тихие, хрупкие, но такие настоящие. Ему хотелось верить, что они будут расти, день за днем, напитываясь новыми встречами. Но восторг — штука капризная. Он не может длиться вечно. Поставив букет в приготовленную вазу и поправив каждый стебель, Сокджин опустился на край кровати. В голову хлынул ледяной поток реальности. Разница в возрасте. Пустота в знаниях о Намджуне: кто он, откуда, чем дышит? А самое главное — жуткая мысль, от которой свело живот: а вдруг он не свободен? Картинка померкла. Сокджин откинулся на спину, утопая в мягкости одеяла, и устало прикрыл веки. Тяжелое одеяло из эмоций и сомнений накрыло его с головой. Мысли путались, перетекали одна в другую, и вскоре он провалился в тревожную полудрему, где счастье и тревога сплелись в тугой клубок. Разбудил его шум снизу. Грохот рюкзаков, топот ног и звонкие голоса, разрывающие тишину. Братья вернулись. Сокджин вздохнул, прогоняя остатки сна, и спустился вниз, на ходу натягивая привычную маску заботливого старшего брата. — Брааат! — донесся уставший, но радостный возглас Мэттью. Парень стоял в прихожей, выглядел обессиленным после школы. — Прииивееет… — Иди сюда, мой маленький уставший братик! — Сокджин распахнул объятия так широко, словно хотел укрыть их от всех тревог мира. Мэттью тут же нырнул в его объятия, уткнувшись носом в плечо. Сокджин уже не мог поднять его, как раньше — брат вымахал, — но всё же крепко прижал к себе, невесомо похлопывая по спине и путая рукой его волосы. Лука, подоспевший следом, молча прижался сбоку, замыкая их в тесный, родной кокон. — Ну что, мои хорошие, совсем раскисли? — голос Джина был мягким, текучим, он словно укутывал их в одеяло заботы. — Пойдемте, я накормлю вас, и немного отдохнем. — Угу, — выдохнули братья хором, их голоса слились в один усталый, но довольный вздох. — Переодевайтесь и дуйте на кухню, — скомандовал он, мягко подталкивая их к лестнице. — Я всё разогрею. Пока братья медленно, с грацией переутомленных слонят, поднимались наверх, Сокджин отправился на кухню. Хлопоты по дому всегда помогали ему привести мысли в порядок. Звяканье кастрюль, шипение масла на сковороде, аромат разогревающегося супа — всё это наполнило дом уютом, вытесняя остатки тревоги. Когда всё было готово, он расставил тарелки и сел ждать. Через пять минут на пороге показались две взлохмаченные головы. — Спасибо, Джин! — Мэттью, уже слегка оживший, потянулся к еде. — Да не за что. Ешьте, отдыхайте. Сегодня вы — мои главные герои, — ответил Сокджин с мягкой улыбкой, наблюдая, как парни накидываются на обед. После того как братья, наевшиеся и довольные, разбрелись по своим делам, Сокджин переместился в гостиную. Он рухнул на диван, включил телевизор и нажал на кнопку приглушения звука, оставив лишь тихий, монотонный голос диктора за кадром. Мировые и швейцарские новости текли где-то на периферии сознания, создавая иллюзию спокойствия. Сокджин закрыл глаза. Теперь, когда шум в доме стих, на него снова нахлынули воспоминания. Взгляд Намджуна, хруст крафтовой бумаги, вкус какао на губах. И где-то на задворках сознания, затаившись, ждала своего часа мысль: «Свободен ли он?». Он позволил себе просто лежать, позволяя этим мыслям течь сквозь него, не цепляясь ни за одну из них, растворяясь в полумраке гостиной. Где-то на периферии сознания Сокджин услышал, как стихли голоса братьев, и их комнаты на втором этаже погрузились в тишину. Усталость взяла свое, и дом наконец-то замер, убаюканный мягким светом настольной лампы в гостиной. Он не заметил, как провалился в сон. Телевизор тихо бормотал что-то о завтрашней погоде, а Сокджин лежал, свернувшись калачиком на диване, и его дыхание стало ровным и глубоким. Букет цветов в вазе, стоящей на подоконнике, отбрасывал причудливые тени на стену, и эти тени, словно живые, колыхались в такт вечернему ветерку за окном. Ему снился Намджун. Они снова сидели в том уютном кафе с низкими потолками и теплым желтым светом. Намджун что-то рассказывал, его голос звучал низко и бархатисто, и Сокджин не мог разобрать слов — только чувствовал вибрацию, которая разливалась по его телу приятной истомой. Альфа смотрел на него так, будто Сокджин был единственным человеком в этой вселенной. А потом Намджун протянул руку через стол и накрыл его ладонь своей. Крупной, горячей, чуть шершавой. И Сокджин почувствовал, как его сердце пропустило удар. — Сокджин-и, — тихо произнес Намджун, и в его голосе было столько нежности, что у омеги перехватило дыхание. — Я хочу тебя кое о чем спросить. Сокджин открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент реальность грубо вторглась в сон. Дзынь-дзынь-дзынь! Телефон на журнальном столике завибрировал, подпрыгивая на деревянной поверхности. Сокджин вздрогнул и резко открыл глаза, сердце бешено колотилось в груди, а в ушах все еще звучал тот бархатный голос. Он моргнул, пытаясь сообразить, где находится. Гостиная. Сумерки. Телевизор все еще работает, но уже показывает какие-то ночные программы. Экран мобильного ярко светился в полумраке, и Сокджин, все еще не до конца проснувшийся, потянулся к нему. Он ожидал увидеть сообщение от братьев или, возможно, рекламную рассылку. Но это был не брат. Дядюшка Намджун Спокойной ночи, Джинни. Сокджин уставился на экран, чувствуя, как сон улетучивается мгновенно, словно его окатили ледяной водой. Сердце, только что пытавшееся выпрыгнуть из груди, теперь, казалось, замерло вовсе. А затем забилось с новой, бешеной силой. Джинни? Пальцы слегка дрожали, когда он нажал на диалог. Сообщение было коротким, без лишних слов, но от него веяло чем-то интимным, словно отправитель знал, что Сокджин сейчас лежит в темноте, и выбрал этот самый момент, чтобы написать. Текст был простым, но за ним чувствовалось что-то большее. Намджун не спрашивал, как прошел вечер, не писал ничего банального. Просто пожелал спокойной ночи. Будто хотел, чтобы последней мыслью перед сном у омеги был именно он. Сокджин поднес телефон ближе к груди, словно пытаясь спрятать это сообщение ото всех. На губах сама собой расцвела улыбка — широкая, почти болезненная от переполнявших его эмоций. Что ответить? Как ответить? Пальцы зависли над экраном. Он набрал: «И вам спокойной ночи» — но тут же стер. Слишком сухо. Слишком официально. Набрал снова: «Спасибо, вам тоже» — и снова стер. Слишком много. Сокджин закусил губу, чувствуя, как к щекам приливает жар. Он вел себя как подросток, получивший первое признание в чувствах. Хотя, по сути, так оно и было. В конце концов, он решил написать то, что чувствовал. Искренне. Просто. Я Спасибо. Я тоже желаю вам спокойной ночи. И… спасибо за сегодня. Мне было очень хорошо. Отправив сообщение, он тут же пожалел об этом. Вдруг это слишком много? Вдруг Намджун просто проявляет вежливость? Вдруг он отправил это сообщение по ошибке и сейчас жалеет? Сокджин зажмурился, прижимая телефон к груди, словно это могло защитить его от возможного разочарования. И почти сразу же телефон завибрировал снова. Дядюшка Намджун Мне тоже. Я рад, что вы согласились. Дядюшка Намджун Извините, что пишу так поздно. Просто не мог не написать. Сокджин выдохнул. Выдохнул так, будто все это время не дышал. Он перечитал сообщения раз, второй, третий, впитывая каждое слово, каждый знак препинания. «Не мог не написать». Значит, Намджун тоже думал о нем. Тоже лежал сейчас где-то и вспоминал этот вечер. Тоже чувствовал что-то, что не давало ему покоя. Сокджин прижал телефон к губам, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Не слезы грусти — слезы облегчения. Слезы зарождающейся надежды. Я Я рад, что вы написали. Правда. Дядюшка Намджун Сокджин-сси, можно задать вам один вопрос? Я Да, конечно. Дядюшка Намджун Вы позволите пригласить вас на второе свидание? Сердце пропустило удар. А затем забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Я Да. Он нажал отправить, не раздумывая ни секунды. Дядюшка Намджун Через несколько дней? Сокджин улыбнулся так широко, что, кажется, его улыбку можно было разглядеть даже в полной темноте. Я Я буду свободен через три дня. Дядюшка Намджун Тогда до встречи, Джинни. Сладких снов. Я И вам. До встречи. Сокджин поднялся к себе в комнату. Шаги его были тихими, почти неслышными — он двигался так, словно боялся спугнуть то хрупкое, невесомое состояние, что поселилось в его груди после прочитанных сообщений. Дверь спальни мягко притворилась за его спиной, отрезая мир с его шумами, заботами и вопросами братьев. Здесь, в этой маленькой комнате, существовал только он. И цветы. И эхо голоса Намджуна, все еще звучащее где-то глубоко внутри. Он положил телефон на прикроватную тумбочку экраном вниз — не потому, что хотел спрятать сообщения, а потому, что боялся, что если будет смотреть на них еще хоть секунду, то просто не выдержит. Сердце уже и так колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, и этот бешеный ритм никак не хотел успокаиваться. А потом его взгляд снова упал на подоконник. Букет. Сокджин замер, чувствуя, как дыхание перехватывает. В лунном свете, что струился сквозь неплотно задернутые занавески, цветы выглядели совершенно иначе, чем днем. Исчезла четкость линий, растворилась земная материальность — вместо этого они словно светились изнутри, отливая мягким, призрачным серебром. Крафтовая бумага, днем такая простая и шершавая, сейчас казалась бархатистой, впитавшей в себя голубоватое сияние ночи. Лепестки, еще несколько часов назад такие живые и яркие, теперь напоминали тончайший фарфор — хрупкий, почти прозрачный, готовый рассыпаться от одного неосторожного прикосновения. Тени от цветов ложились на стену причудливыми узорами, колыхаясь в такт невидимому ветерку. Сокджину показалось на мгновение, что эти тени похожи на чьи-то силуэты — возможно, на них двоих, сидящих в том кафе, где все только начиналось. Он моргнул, и наваждение исчезло, оставив после себя лишь легкую дрожь где-то под ребрами. Он медленно опустился на кровать, не в силах оторвать взгляда от подоконника. Кровать мягко прогнулась под его весом, простыни прохладными волнами коснулись ладоней, которые он машинально положил по бокам. Но прохлада эта не тревожила — напротив, она создавала странный контраст с тем, что творилось внутри. Сокджин подтянул колени к груди и обнял их руками, сжимаясь в маленький, теплый кокон. В этой позе было что-то одновременно детское и защитное — словно он пытался удержать внутри себя то огромное, почти неподъемное счастье, что распирало его изнутри и никак не желало умещаться в границах тела. Тепло разливалось по телу медленно, как тягучий мед — откуда-то из солнечного сплетения, где прятались бабочки, чьи крылья все еще трепетали, напоминая о себе сладкой щекоткой. Оно текло по венам, согревая плечи, спускаясь по позвоночнику, растекаясь по животу и бедрам, добираясь до самых кончиков пальцев на ногах. Сокджину казалось, что если бы сейчас в комнате выключили свет, он бы светился сам — этим ровным, теплым, янтарным светом, что зажгли в нем сегодня. Он опустил подбородок на колени и закрыл глаза. Перед внутренним взором снова всплыли картины сегодняшнего вечера — одна за другой, словно кадры из старой киноленты, которую хочется пересматривать бесконечно. Вот Намджун протягивает ему букет, и крафтовая бумага хрустит в его руках так громко, что заглушает стук сердца. Вот его глаза — глубокие, теплые, в них плещется что-то такое, от чего хочется одновременно смеяться и плакать. Вот его пальцы, сжимающие чашку с какао, и эта странная, удивительная нежность, с которой альфа относится к простому шоколадному напитку. А потом — сообщения. Сокджин открыл глаза и бросил быстрый взгляд на телефон, по-прежнему лежащий экраном вниз. Ему хотелось снова взять его в руки, перечитать каждое слово, впитать каждую букву, каждую паузу между сообщениями. Но он сдержался. Было в этом ожидании что-то сладостное — знать, что они есть, эти слова, и откладывать момент встречи с ними, продлевая удовольствие. «Не мог не написать». Он прошептал эти слова одними губами, без звука, и почувствовал, как уши начинают гореть. Ему было немного стыдно за свою реакцию — он ведь уже не подросток, у него было достаточно внимания от альф, он знал, как это бывает. Но никогда — никогда прежде — это не чувствовалось так. Так остро. Так по-настоящему. Сокджин крепче обнял свои колени и уткнулся в них носом, пряча улыбку, которая, кажется, больше никогда не сойдет с его лица. За окном ветер слегка колыхнул ветки дерева, и тени от цветов на стене дрогнули, затанцевали свой безмолвный, причудливый танец. В комнате было тихо. Так тихо, что Сокджин слышал биение собственного сердца — ровное, спокойное, но такое полное жизни, каким оно не было, наверное, никогда прежде. «До встречи», — подумал он, и это слово показалось ему самым прекрасным из всех, что он знал. В нем было обещание. В нем была надежда. В нем был Намджун, который, возможно, сейчас тоже лежит где-то в темноте и думает о нем. Перечитывает их диалог. Улыбается в пустоту своей комнаты. Сокджин медленно выпрямился, размыкая объятия, и лег на подушку, не сводя глаз с цветов на подоконнике. Он не стал закрывать шторы — пусть луна продолжает свой серебряный танец на лепестках, пусть тени колышутся на стене, напоминая о том, что в этой жизни есть красота, которой можно просто наслаждаться. Он позволил себе еще раз — всего один раз — взглянуть на телефон. Экран оставался темным, но Сокджин знал, что там, внутри, спрятано сокровище. Слова, которые он будет перечитывать завтра утром, и послезавтра, и, возможно, еще много дней подряд, пока новые не займут их место. Он закрыл глаза, и на губах его застыла легкая, счастливая улыбка. Сон пришел не сразу. Он подкрадывался медленно, мягкими, кошачьими шагами, растворяя реальность в полумраке, стирая границы между явью и мечтой. Где-то на границе этого перехода Сокджин снова увидел Намджуна — его лицо, его руки, его улыбку. И в этом сне не было вопросов. Не было сомнений.

***

Намджун проснулся рано — едва за окнами начал разгораться мягкий, ещё по-утреннему зябкий свет. Часы на прикроватной тумбочке показывали ровно семь утра. Он ещё несколько мгновений лежал неподвижно, привыкая к новому дню, а затем, стряхнув с себя остатки сна, сразу же сел за работу. Первым делом он созвонился с директором Джаном. Разговор был деловым, но без лишней сухости — они уже давно работали вместе и понимали друг друга с полуслова. Обсудили переезд в новое здание: сроки, детали логистики, технические моменты, которые вечно вылезали в самый неподходящий момент. Намджун успел набросать несколько заметок на планшете, пока директор Джан говорил, но тот лишь отмахнулся: — Всё решу сам, тебе не стоит об этом волноваться. Ты своё дело знаешь — занимайся им. Намджун хмыкнул, но спорить не стал. Директор Джан был из тех людей, на которых можно положиться. Через час напряжённых обсуждений и уточнений Намджун наконец отложил телефон и вышел на кухню. Пол под ногами был прохладным, и эта лёгкая утренняя бодрость приятно контрастировала с тяжестью в голове после долгого разговора. Он сварил кофе — чёрный, крепкий, с горьковатым ароматом свежемолотых зёрен. Взял чашку в руки, сделал первый глоток и, прежде чем вернуться к экранам, надел очки — те самые, в которых чувствовал себя собраннее, словно стекло помогало отделять важное от пустого. Сев за компьютер, он сразу же открыл почту. Входящих было много — десятки писем, среди которых мелькали знакомые имена и безликие адреса рассылок. Но Намджуна интересовали только те, что требовали его внимания. Документы. Один за другим: контракты, приложения, финансовые отчёты, юридические формы. Каждый нужно было внимательно прочитать, вникнуть в детали, проверить формулировки. Никакой привычки подписывать не глядя — слишком много раз он убеждался, что дьявол кроется в примечаниях мелким шрифтом. Он подписывал, сохранял, отправлял обратно. Потом снова открывал новое письмо — и всё по кругу. Ещё через час, когда чашка кофе опустела, а глаза начали уставать от монитора, Намджун созвонился с администратором Ли. Вопрос был другой: новые сотрудники. Кто приходит, кто уже на подходе, какие вакансии всё ещё открыты и кому нужен срочный фидбэк. Администратор Ли говорил быстро, иногда перескакивая с темы на тему, но Намджун привык — он умел вычленять главное даже из самого хаотичного потока информации. Они проговорили почти час. Намджун успел выпить второй кофе, сделать несколько пометок и пару раз поправить сползающие очки. Когда звонок закончился, он откинулся на спинку кресла и на несколько секунд закрыл глаза. Бумажная, административная часть дня наконец закончилась. Намджун потянулся, снял очки, протёр глаза и сделал глубокий выдох. Теперь начиналось то, ради чего он, собственно, всё это терпел. Он перешёл к своей любимой творческой части. Настроение сразу изменилось — напряжение ушло, плечи расслабились, и на лице появилось то самое выражение сосредоточенного спокойствия, которое бывает только у человека, занимающегося делом, которое он искренне любит. Намджун открыл рабочие папки, запустил плеер с демками и принялся искать. Биты. Слова. Ритмический рисунок, который отзовётся где-то в глубине. Намджун перебирал треки один за другим, иногда задерживаясь на каком-нибудь такте, иногда проматывая дальше — не то, не то, не то. Он искал звучание для Джексона Вана — артиста, который умел быть разным: дерзким и уязвимым, громким и тихим, порой в пределах одной строчки. Нужно было найти то, что ляжет на его голос, подчеркнёт его характер, даст пространство и для энергии, и для пауз. Намджун слушал, делал заметки, напевал себе под нос отрывки будущих строк — ещё сырых, ещё не родившихся, но уже чувствующихся где-то на кончиках пальцев. Творческая работа заняла его целиком, без остатка. И впервые за этот долгий, начавшийся с семи утра день, Намджун почувствовал себя по-настоящему живым. Найдя четыре подходящие — по его мнению — мелодии, Намджун ещё раз прошёлся по каждой, вслушиваясь в слои, в переходы, в те неуловимые нюансы, которые отличают просто хороший трек от того, что трогает за живое. Он слегка доработал их: подправил баланс, убрал лишние частоты, добавил воздуха там, где его не хватало. Тонкая, почти ювелирная работа заняла ещё немного времени, но результат его устраивал. Довольный, он отправил всё Джехо и только тогда позволил себе вынырнуть из звукового мира обратно в реальность. Встав, он посмотрел на часы. Стрелки показывали уже около десяти утра. Намджун потянулся — долго сидеть в одном положении давало о себе знать лёгкой ломотой в спине и онемением в ногах. Он размял конечности: покрутил кистями, сделал несколько глубоких вздохов, прошёлся по комнате, чувствуя, как кровь снова начинает бежать быстрее. И отправился на кухню — готовить завтрак для себя и для сына. Но то, что он увидел, выйдя в гостиную, заставило его улыбнуться и на мгновение замереть на пороге. Джу уже спустился со второго этажа. Сам. Тихо, как маленький призрак, пробрался мимо лестницы и теперь сидел на ковре в гостиной, сосредоточенно собирая лего. Язык высунут от усердия, брови сдвинуты, маленькие пальчики старательно нажимают деталь на деталь. Намджун с минуту просто наблюдал за ним, чувствуя, как усталость отступает, уступая место теплу где-то в груди. — Папаааа! — Джу поднял голову, заметил отца, и его лицо озарилось такой искренней радостью, будто они не виделись целую вечность. Он бросил лего, вскочил и со всех ног кинулся к Намджуну, врезаясь в него маленьким ракетным снарядом. — Ууу! — Намджун ловко подхватил сына, подкинул вверх — тот взвизгнул от восторга — и снова поймал, прижимая к себе так крепко, как только позволяли маленькие ручки и ножки, тут же обвившие его шею и талию. — Ты уже встал? — спросил он, утыкаясь носом в макушку сына, пахнущую сном и детским шампунем. — Как давно? — Нууу… — Джу наморщил лоб, высвобождая одну руку, и принялся загибать пальчики на другой, старательно вспоминая. Один, два, три… В итоге несогнутыми остались всего два пальца — большой и указательный. Джу поднял их ко лбу, изображая рожки, и принялся мило сгибать их, состроив такое лукаво-невинное лицо, что у Намджуна сердце растаяло окончательно. — Тааак много, — протянул Намджун с притворным удивлением, широко раскрыв глаза. — Целых два пальца? Да ты почти старик, как я. И, не дожидаясь ответа, принялся чмокать сына в обе щеки, в нос, в лоб — куда придётся. Джу завизжал от щекотки и счастья, пытаясь увернуться, но безуспешно. — Будешь завтракать? — спросил Намджун, чуть отстранившись, но всё ещё держа сына на руках. Джу энергично покачал головой — отрицательно, так что чёлка взметнулась вверх. — Сразу пойдем кататься? — уточнил отец. — Угу! — Глаза сына загорелись. В них буквально вспыхнуло солнце — живое, нетерпеливое, полное предвкушения. Идея того, что они сейчас же, сию секунду, пойдут в горы, наполнила маленькое тело такой энергией, что Джу заёрзал, пытаясь слезть. — Собирайся, тогда. И выходим, — кивнул Намджун, опуская сына на пол. Джу тут же сорвался с места и побежал наверх — переодеваться и умываться. Топот маленьких ног гулко разнёсся по лестнице. — Не спеши так, а то упадешь! — крикнул ему вслед Намджун, но ответом был только удаляющийся топот и звук хлопнувшей двери. Покачивая головой с лёгкой улыбкой, Намджун прошёл на кухню. Дом наполнился привычной утренней суетой: зашипела вода в чайнике, звякнули чашки, зашуршал пакет с хлебом. Он принялся готовить завтрак — не хотелось ничего сложного, только быстрое и сытное. Бутерброды с ветчиной и сыром, на тёплом тосте, чтобы хрустели. И два термоса с какао — густым, сладким, с щепоткой корицы, которую Джу обожал, хотя и не мог выговорить её название. Всё аккуратно уложил в рюкзак, проверил, плотно ли закручены крышки термосов — мало ли что в горах, — и пошёл одеваться сам. Сноубордическая экипировка лежала на своём месте: мембранная куртка, тёплые штаны, термобельё. Намджун одевался быстро, привычными движениями, но без спешки — каждая застёжка-молния, каждая липучка на месте, потому что в горах мелочей не бывает. Когда он уже заканчивал, с лестницы послышалось новое шуршание. Джу спустился. Наполовину одетый. Комбинезон на нём сидел криво: нижняя часть на месте, а верхняя болталась по полу длинными пустыми рукавами, как у пингвина, который решил, что крылья ему не нужны. В руках малыш сжимал плюшевого динозавра — потрёпанного, с оттопыренным ухом и выцветшими пятнами, но, без сомнения, самого главного члена их маленькой команды. — Он пойдёт с нами, — заявил Джу тоном, не терпящим возражений. — Ага, — серьёзно кивнул Намджун. Он не стал спорить. Во-первых, потому что спорить с сыном, когда тот смотрит на тебя такими глазами, было невозможно. А во-вторых — присутствие плюшевого друга и правда никому не помешает. Пусть динозавр смотрит на Альпы. Джу послушно сел на скамеечку в коридоре, вытянув ноги в ожидании помощи. Намджун сразу же присел перед ним на одно колено, аккуратно взял левую ногу сына и положил себе на колено. Поправил носки, проверил термобельё — не сбилось ли, не давит ли где. Потом взял ботинок, ловко засунул маленькую ножку внутрь и принялся зашнуровывать — крест-накрест, туго, но не слишком, чтобы не пережать. То же самое повторил с правой ногой. Закончив, он встал, отдал сыну шлем и подшлемник — мягкую тканевую шапочку, без которой в горах никак, — и принялся завязывать свои собственные ботинки. Шнурки слушались, пальцы работали быстро и уверенно. Взял рюкзак, проверил ещё раз: еда на месте, кошелёк — в боковом кармане, телефон — во внутреннем, чтобы не замёрз. Поправил на себе одежду, одёрнул куртку, застегнул молнию до самого подбородка. Взял свою доску — лёгкую, карбоновую, с острыми кантами — и маленькую доску сына, яркую, с рисунком тритератопса. Вышел из шалле. Свежий горный воздух ударил в лицо — чистый, холодный, пахнущий снегом и сосновой смолой. Намджун сделал глубокий вдох и на мгновение зажмурился от удовольствия. Джу тем временем закончил со шлемом — натянул подшлемник, кое-как застегнул верхнюю часть комбинезона, надел варежки (на правую руку левую, но это неважно) и, прижимая к себе динозавра, вышел следом. Его маленькие ботинки оставляли на снегу смешные глубокие следы. Перед тем как выдвигаться к подъёмнику, Намджун присел перед сыном, застегнул застёжку на его шлеме — щёлк — и откинул капюшон, чтобы ничего не мешало. — Всё, готов? — спросил он, заглядывая в глаза сыну. Те сияли. — Да! — выдохнул Джу так громко, что пар облачком вылетел изо рта. Он взял отца за единственную свободную руку — в другой у Намджуна были обе доски — и они вместе зашагали к подъёмнику. Маленький и большой, две пары следов на свежем снегу, убегающие в сторону гор. Катание они начали с привычного — с того, что уже стало ритуалом. Сначала скольжение без поворотов: Джу просто стоял на доске, а Намджун тянул его за собой, мягко направляя, показывая, как держать равновесие. Потом — скольжение без поддержки отцовских рук: Джу сам, сам! — на секунду, на две, пока не начинал падать, но каждый раз всё увереннее. Потом пошли полуповороты — с поддержкой. Намджун придерживал сына за пояс, помогая развернуть корпус, показывая, как переносить вес с пяток на носки. А потом — полные повороты, почти на руках отца, когда Джу уже не боялся откидываться в дугу, зная, что его не отпустят. Снег скрипел под досками, ветер мягко обдувал лица, и только смех Джу разрывал тишину гор — звонкий, искренний, счастливый. После нескольких спусков они остановились, сняли доски и устроились на скамейке у подножия. Намджун достал термосы и бутерброды. Какао было идеальным — горячим, сладким, с той самой корицей. Джу пил маленькими глотками, причмокивая, и смотрел на заснеженные вершины, подсвеченные зимним солнцем. Оно висело низко, но светило ярко — так, что снег искрился тысячами мелких огней. Они завтракали неспешно, наслаждаясь каждым куском, каждым глотком и каждой минутой этой тихой, горной, никуда не спешащей жизни. После еды немного отдохнули. Джу забрался на лежак, укутался в запасной флис отца и, согретый солнцем и сытостью, даже немного прикорнул — на пятнадцать минут, не больше. Дышал ровно, динозавр был зажат в кулачке. Намджун сидел рядом, смотрел на него и думал о том, что это, наверное, и есть счастье. Когда Джу проснулся, они отправились на ещё неизведанный склон — тот, куда раньше не заходили. Джу был в шоке. Склон оказался длинным — намного длиннее того, к которому он привык. Он уходил вниз плавной белой дугой, теряясь где-то далеко-далеко, в синей дымке леса. Джу отважно начал спуск, но очень быстро выдохся — маленькие ножки задрожали от напряжения, а до половины склона было ещё далеко. Он остановился, тяжело дыша, и обиженно посмотрел на отца. Намджун не выдержал и рассмеялся — мягко, тепло, без капли насмешки. — Ничего, — сказал он, присаживаясь рядом на корточки. — Ты сегодня уже проехал больше, чем когда-либо. Я горжусь тобой. Джу шмыгнул носом, но улыбнулся. Они продолжили. Медленнее, но продолжили. Джу осваивал различные приёмы скольжения: пробовал менять стойку, учился гасить скорость без падения, старался перебороть страх на крутых участках. И даже пробовал скользить совсем без поддержки — но под присмотром. Намджун ехал рядом, всегда готовый подхватить, но позволяя сыну чувствовать себя самостоятельным. Каждый маленький успех встречался улыбкой. Каждая ошибка — ободрением. Закончили они где-то в три часа дня. Солнце уже начало клониться к западу, тени стали длиннее, а воздух — острее и холоднее. Вернулись в шалле быстро, уставшие, но довольные. Снег стаял с ботинок ещё на пороге, оставив мокрые следы. Уже в половине четвёртого Джу, едва переодевшись в сухое и тёплое, рухнул на свою кровать. Глаза слипались мгновенно — день отнял все силы, до последней капли. Он прижал к себе динозавра, вздохнул и провалился в глубокий, спокойный, заслуженный дневной сон. Намджун постоял в дверях, слушая ровное дыхание сына, и улыбнулся. Закончив развешивать вещи, Намджун обессиленно опустился на диван. Влажный шлейф только что принятого душа медленно рассеивался в тишине, и наконец-то он мог остаться наедине с собой. Потянувшись к календарю, он взял в руки старый, исписанный плотным почерком блокнот, где каждая страница была покрыта сеткой напоминаний, встреч и планов. Пальцы скользили по строчкам, фиксируя предстоящие даты. 14 января — начать работу над песней для Холзи. 16 января — день рождения Сынквана. 5 февраля — день рождения Тэхёна из TXT. 6 февраля — день рождения сына Джу. 9 февраля — день рождения Чонвона. 11 февраля — день рождения Дино. 15 февраля — вылет в Корею. 18 февраля — день рождения Хосока, Вернона и Докема, а еще Лунный Новый год. Заехать к маме. 21 февраля — уточнить детали по костюмам для показа. 26 февраля — 3 марта — фестиваль в Тэгу. 9 марта — день рождения Юнги. Нужен подарок. 13 марта — день рождения Бомгю. 28 марта — день рождения Джексончика. 30 марта — показ мод. Намджун задержал взгляд на выделенных строчках, мысленно примеряя их к своему расписанию. Дней было много, а между ними плотной сеткой тянулись обязательства, за которой так трудно было найти время, чтобы просто дышать. Сделав глубокий вдох, он отложил календарь в сторону и потянулся за ноутбуком. В конце концов, откладывать дела не имело смысла. Открыв рабочий стол, он увидел уже ожидающие наброски, семплы и бесконечные звуковые дорожки. Музыка всегда оставалась для него тем местом, где время теряет свою власть. Намджун накинул наушники, погружаясь в привычную, уютную атмосферу. Нужно было найти что-то для Севентин и что-то для Джексона. Он просто сел и принялся за работу. Прошло два часа. Швейцарское солнце, пробиваясь сквозь плотные шторы горного шале, успело переместиться по деревянной обшивке стен, прежде чем Джу наконец открыл глаза. Сонная тишина дома была наполнена лишь мерным гулом обогревателя и далеким, едва уловимым голосом отца. Джу спустил ноги с кровати, мягко ступая по теплому полу, и бесшумно направился к лестнице. В спальне Намджун сидел за столом а за ним было окно, за которым разворачивалась величественная панорама заснеженных Альп. Он был погружен в разговор, его силуэт четко вырисовывался на фоне холодного горного пейзажа, согретый мягким светом экрана ноутбука. Отец жестикулировал свободной рукой, обсуждая что-то важное, и не сразу заметил появление сына. Джу, не дожидаясь паузы в беседе и не желая прерывать этот спокойный момент громким «папа», просто подошел и привычным, отточенным движением забрался на колени. Намджун инстинктивно подхватил его, придерживая телефон плечом, и легкая улыбка тронула его губы, сменив сосредоточенное выражение лица. — Да, да, Юнги, я понял. Я посмотрю, — голос Намджуна звучал устало, но деловито. — Если что-то смогу найти — скину, если нет — решим уже после того, как я прибуду в Корею. Из динамика донеслось короткое: — Хорошо. Намджун отвлекся, взглянул на вихрастую макушку сына и, неожиданно для самого себя, предложил: — Джу, хочешь поговорить с дядей Юнги? Глаза мальчика мгновенно вспыхнули интересом. Он энергично кивнул, и Намджун, щелкнув кнопкой, перевел разговор на громкую связь. Динамик ожил, наполнив комнату звуками далекого Сеула. — Дядя Юнги, здравствуйте! — звонко, но чинно начал Джу, подавшись чуть вперед. — Как у вас дела? — Все хорошо, Джувон, — в голосе Юнги, обычно сдержанном, прорезалась мягкая нотка. — Тебе нравится в Швейцарии? Нравится кататься на сноуборде? — Очень, дядюшка! — Джу раскинул руки в стороны, словно пытаясь объять невидимую громадину. — Здесь такие горы… просто громадные! И снега тааак много, просто целый океан из снега! — Это лестно слышать, — в голосе Юнги послышалась усмешка, предвещающая смену темы. — Ты не забываешь делать уроки? Как твой прогресс по математике? Джу почувствовал этот негласный укор — за те долгие вечера, когда именно дядя Юнги терпеливо объяснял ему примеры еще. Мальчик потупился. — Все неплохо, мы с папой стараемся… делаем примеры, — ответил он уже с легкой грустинкой в голосе. Намджун, ощутив этот перемену в настроении сына, виновато прижался щекой к его макушке. — Юн, не переживай, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем он чувствовал. — Я стараюсь успевать заниматься с ним чаще, но у меня же есть работа… — Напоминаю: ты в отпуске, — голос Юнги стал жестче, но в нем сквозила забота старшего друга. — И поехал ты в отпуск ради того, чтобы проводить с Джу больше времени. — В трубке повисла многозначительная пауза, а затем Юнги обратился к мальчику: — Джу, тебе же не хватает времени с папой? Джу, чувствуя, как напряглись руки отца, обхватившие его, поспешил смягчить ситуацию: — Сейчас все хорошо. Сейчас он проводит со мной много времени. Мы катаемся на сноубордах, гуляем, едим вместе. — Хорошо, что тебя все устраивает, Джу, — Юнги смягчился, но наставительности не потерял. — Но это не отменяет того факта, что стоит обратить внимание на обучение сына, Намджун. Все-таки Джу через год в школу. Или максимум через два. Намджун закатил глаза к потолку, но в его голосе звучала теплая насмешка: — Да-да, мистер Мин, я понял. Вы так переживаете за моего ребенка, я боюсь представить, как вы будете строги со своим ребенком. В динамике послышался легкий шум, а затем голос Юнги дрогнул в неожиданно уязвимом признании: — Ох… я тоже боюсь за нашего с Юни ребенка. — Дядя Чимииии! — Джу мгновенно узнал этот мелодичный, чуть насмешливый голос и буквально подпрыгнул на отцовских коленях, его лицо озарилось счастьем. Намджун едва успел его придержать. — Привет-привет, маленький динозаврик! — Чимин говорил так, будто улыбался каждым слогом. — Как ты там, мой хороший? — Все хорошо! — взахлеб, спеша поделиться главной новостью, затараторил Джу. — Представляешь, недавно я сам сделал себе мягкую игрушку! — Да ладно! — искренне восхитился Чимин. — Это так круто! Сделал динозавра? — Нет, — Джу гордо выпрямился, — очень милого олененка. — Вот это да! Я, если честно, в аху… мммм, — голос Юнги резко оборвался, заглушенный чьей-то ладонью. — Тут же дети! — возмущенно-испуганно воскликнул Чимин, и даже сквозь динамик было слышно, как он шипит на своего альфу. — Да-да, Юнги, я также удивлен, как и ты, — рассмеялся Намджун, с умилением глядя на то, как Джу пытается спрятать смущенную улыбку в плече отца. — Ладно, хватит о школе. Когда вы собираетесь приехать? — Ну… где-то числа двадцать пятого января, — ответил Юнги, всё ещё слегка сконфуженный. — Вы уже все согласовали? — Да, нам уже отпуск выдали, — подтвердил Юнги. — Все приедут? — уточнил Намджун, мысленно уже прикидывая, как разместить такую шумную компанию в тишине гор. — Тэхен приедет с Богомом, Чонгук собирался тоже кого-то позвать, — перечислил Юнги. — Славно, — Намджун кивнул, хотя собеседники не могли этого видеть. — Тогда вам стоит уже всё забронировать. — Компания всё решит, — отрезал Юнги тоном, не терпящим возни с бытовыми хлопотами. — Вечно забываю, что у вас есть компания, которая может всё организовать, — вздохнул Намджун, поправляя сползающий носок сына. — Мне такое только в мечтах. Я и за компанию свою сам в ответе, и за отдых. — Да-да, мы же наемные рабочие, — поддел его Чимин, и в его голосе снова зазвенел смех. — Ладно, — сказал Намджун, взглянув на часы над камином. — Напишите тогда, где территориально поселитесь, и всё такое. — Скажу менеджеру Кану, всё тебе отправить, — пообещал Юнги. — Ладно, всё. Знаю, что вам спать пора. Пока. — Пока! — Дядюшкиии! — прокричал Джу, свешиваясь с рук отца, чтобы его голос долетел точнее. — Пока-пока! — Джу, до скорой встречи! — напоследок донесся звонкий звук поцелуйчика, посланного Чимином, и в трубке раздались короткие гудки. Гудки в телефоне стихли, и в гостиной снова воцарилась та особенная тишина, которая бывает только в горах — глубокая, наполненная лишь потрескиванием дров в камине да едва слышным гулом снегопада за окном. Джу всё ещё сидел на коленях у отца, задумчиво теребя край его свитера. Намджун слегка покачал сына, прижимая к себе, и с мягкой усмешкой нарушил затянувшуюся паузу: — Пошли есть и делать математику по наставлению дядюшки Юнги? Джу шумно вздохнул, и в этом вздохе смешалось всё — и нежелание расставаться с беззаботным катанием на склоне, и тихая гордость от того, что он, маленький, но ответственный. Он лишь кивнул, чуть нахмурившись: — Угу. Голос его прозвучал тише обычного, и Намджун, не говоря ни слова, легко подхватил сына на руки. Джу, привычно обхватив отца за шею, уткнулся носом ему в плечо, пока они пересекали просторную гостиную. Пол под ногами приятно отдавал теплом, а огромные панорамные окна, в которых отражались их смутные силуэты, казались темными зеркалами, застывшими между уютом дома и холодной красотой Альп, утонувших в сумерках. Кухня встретила их светом встроенных ламп и ароматом лимонного дерева, которое хозяева шале поставили на подоконник. Намджун опустил Джу на стул у островка из светлого камня и, открыв холодильник, оглядел запасы. — Что приготовим? Джу, свесив ноги, которые не доставали до пола, задумался. Взгляд его упал на пакет со свежими овощами. — Салатик? — спросил он скорее утвердительно. — Можно, — кивнул Намджун, уже доставая на светлую столешницу всё необходимое. — Всё, вставай, — он пододвинул к сыну невысокий табурет, чтобы тому было удобнее. — Будешь резать помидоры и салат. Будем готовить «Цезарь» с курицей. Джу сосредоточенно кивнул — задача казалась ему почти взрослой. Пока Намджун, закатав рукава, занялся куриными грудками, которые зашипели на раскаленной сковороде с каплей оливкового масла, Джу, высунув кончик языка от усердия, принялся за овощи. На столешнице тут же выросла горка из мелко нарезанных черри и изумрудных листьев салата. Запах жареного мяса смешался со свежестью зелени, наполняя кухню уютом. Позже Намджун передал сыну терку, и Джу, с особым старанием, превратил плотный кусок пармезана в воздушную стружку, которая искрилась в свете ламп. Ужин прошёл в тёплой, неторопливой беседе. Они ели прямо у кухонного островка, сидя рядом на высоких барных стульях, делились впечатлениями о прошедшем дне на склоне и обсуждали, какой трек был самым крутым. Джу, вдохновлённый вкусной едой и вниманием отца, заметно повеселел. Когда с посудой было покончено, а тарелки аккуратно убраны в сушилку, они переместились в гостиную. Камин уже прогорел до багровых углей, и Намджун подбросил в него ещё одно полено, отчего по комнате разлилась новая волна тепла и света. Джу устроился на мягком ковре у журнального столика из массива дерева, разложив перед собой тетрадь в клетку и разноцветные ручки. — Давай, — подбодрил его Намджун, усаживаясь рядом в глубокое кресло с чашкой травяного чая. — А я рядом буду, если что. Джу склонился над примерами. Цифры, которые ещё час назад казались просто значками, теперь складывались в стройные ряды. Он шевелил губами, считая в уме, иногда хмурился и зачёркивал написанное, но двигался упорно, будто доказывал невидимому дяде Юнги, что он — молодец. Намджун наблюдал за сыном поверх кружки, не мешая, но всегда готовый подсказать. Потом, когда примеры были решены, они поменялись ролями: Джу гордо отодвинул тетрадь к отцу, и Намджун, притворно строго нахмурив брови, принялся проверять, находя в каждой правильно написанной цифре повод для похвалы. Закончив с математикой, они взяли книгу — сборник корейских народных сказок с красивыми иллюстрациями. Устроившись поудобнее: Джу — прислонившись спиной к креслу отца, Намджун — слегка склонившись над сыном, они стали читать вслух по абзацам. Голос отца, низкий и спокойный, сменялся звонким, чуть запинающимся на сложных словах голосом Джу. Комнату наполняли древние сюжеты о тиграх и мудрых старцах, а за окном, за толстыми стенами шале, всё так же беззвучно кружил снег. После чтения Намджун отвёл сына в ванную. Влажный пар клубился над раковиной, смешиваясь с ароматом персикового геля для душа. Джу лениво плескался, усталость после насыщенного дня на свежем воздухе и плотного ужина брала своё. Намджун осторожно намылил ему волосы, смывая остатки солнцезащитного крема и горной пыли, а затем укутал в пушистое полотенце, от которого Джу покраснел щеками и стал похож на маленького гнома. Они вернулись в гостиную уже в пижамах, и Джу, чувствуя приятную тяжесть во всём теле, забрался на диван. Вместо того чтобы укладываться, он потянулся к пульту и с надеждой посмотрел на отца. Намджун понял без слов. — Пересматриваем? — спросил он, улыбнувшись. Джу кивнул, и на большом экране, встроенном в деревянную стену, зажглись знакомые декорации какой-то музыкальной премии. Они лежали рядом под мягным пледом, и Намджун, прижимая к себе тёплое, пахнущее персиком тельце сына, вдруг с ясностью подумал, что его пятилетний ребёнок, наверное, видел больше корейских музыкальных премий, чем он сам, проведший в этой индустрии больше десяти лет. Джу комментировал выступления с важным видом знатока, тыкал пальцем в экран, узнавая знакомые лица, а Намджун лишь умилённо качал головой, удивляясь тому, как быстро растёт его сын. Через два часа, когда на экране уже раздавали награду за «Альбом года», дыхание Джу стало глубоким и ровным. Он выронил пульт из ослабевшей руки и доверчиво прильнул к отцу, окончательно побеждённый сном. Намджун замер, боясь потревожить его покой, но потом осторожно, стараясь не сделать резких движений, приподнялся. Он взял сына на руки — Джу даже не проснулся, только крепче вцепился в отцовскую футболку. Медленно, ступая по лестнице так, чтобы ни одна ступенька не скрипнула, Намджун поднялся на второй этаж. В спальне Джу было прохладно, но кровать уже ждала — с высокими подушками и пуховым одеялом. Намджун опустил сына на мягкое, укрыл его, поправил край одеяла. Джу что-то пробормотал во сне и повернулся на бок, поджав колени к животу. Отец постоял ещё мгновение, всматриваясь в безмятежное лицо сына, освещённое лунным светом, пробивающимся сквозь мансардное окно. — Спокойной ночи, маленький мой, — прошептал Намджун и, оставив дверь чуть приоткрытой, чтобы в комнату проникал свет из коридора, тихо спустился вниз досматривать церемонию в одиночестве. На экране тем временем сменяли друг друга блики софитов, сияние наград и восторженные лица артистов, принимавших поздравления. Это была одна из тех церемоний, где Намджуну следовало бы быть. Не как зрителю перед телевизором, укутанному в плед в швейцарском шале, а там — в центре этого сияющего водоворота, среди коллег, под вспышками камер и гул аплодисментов. Но он, как и тогда, много лет назад, не посещал подобных мероприятий. Год за годом в его почту приходили приглашения — на мировые музыкальные премии, на престижные азиатские церемонии, на частные гала-вечера, где собиралась элита индустрии. Организаторы были настойчивы, агенты — изобретательны, но Намджун неизменно отвечал вежливым, но твёрдым отказом. Он не был готов. Не готов к той степени узнаваемости, которую повлекло бы за собой даже простое появление на публике. Не готов к тому, чтобы его лицо, его движения, его семья стали объектом обсуждения в жёлтой прессе. Не готов к тому, чтобы Джу, его маленький, ещё не ведающий о лжи мира мальчик, оказался в центре чужого любопытства. Однако сейчас, сидя в полумраке гостиной, где догорал камин, а за окном беззвучно кружил альпийский снег, Намджун чувствовал, как в нём медленно, но неуклонно зреют перемены. Мысли о будущем, которые раньше он старательно отодвигал на периферию, теперь всё настойчивее пробивались на поверхность. Возможно, пришло время постепенно выходить из тени. Он перевёл взгляд на пустое место рядом с собой на диване, где ещё недавно лежал Джу, и тихо вздохнул. Ради сына. Всё, что он делал последние годы, было ради Джу. Скрывал свою истинную личность, чтобы оградить мальчика от лишнего внимания. Работал над музыкой в уединении, выбирая проекты, которые не требовали публичности. Строил свою жизнь вокруг этого маленького, доверчиво спящего сейчас наверху человечка. Но Джу рос. Он перестал быть младенцем, которого можно было спрятать от мира за стенами дома. Скоро школа. А в школе будут дети — дети, которые уже знают о BTS. Которые слышали песни, которые видели фотографии, которые, возможно, даже коллекционируют альбомы. Дети, которые будут смотреть на Джу с любопытством и, быть может, с завистью. Дети, которые будут задавать вопросы, на которые Джу не сможет ответить, потому что сам не до конца понимает, кем на самом деле является его отец. Намджун представил эти сценарии, и внутри что-то болезненно сжалось. Страх был не за себя — за сына. За то, как Джу воспримет правду. За то, что мальчик может испугаться внезапного внимания. За то, что может почувствовать себя обманутым, узнав, сколько лет близкие скрывали от него правду. Лучше подготовить его заранее. Мягко, постепенно, чтобы к тому моменту, когда Джу впервые столкнётся с этой пугающей публичностью лицом к лицу, он уже знал, кто он, и не чувствовал себя застигнутым врасплох. Мысль об интервью пришла неожиданно, но, обдумав её, Намджун понял, что это разумный первый шаг. Где-то в начале апреля, после возвращения в Корею. Возможно, для крупного издания, возможно, в формате подкаста — без камер, без лица, только голос и слова. Способ напомнить миру о своём существовании, не открывая себя полностью. Способ проложить мост между прошлым, которое он оставил, и будущим, которое неизбежно наступает. Камин тихонько щёлкнул, рассыпая сноп искр, и Намджун рассеянно потянулся к кочерге, чтобы поправить догорающее полено. Внутренний диалог с самим собой о карьере и публичности постепенно уступал место другим, более трепетным мыслям. Сердце его сейчас ощущалось совсем иначе. Он прислушался к себе, и на губах сама собой заиграла лёгкая, чуть удивлённая улыбка. Там, внутри, в привычном ритме размеренной жизни вдруг появилось нечто новое — вибрация, лёгкое напряжение, сладкое беспокойство. Будто бы в его размеренный мир, годами выстроенный по строгим лекалам осторожности и контроля, ворвался порыв тёплого весеннего ветра. Сокджин. Даже мысленно произнося это имя, Намджун чувствовал, как что-то трепетно переворачивается в груди. Всего несколько встреч. Всего несколько разговоров. А ощущение такое, будто он знает этого омегу целую вечность. Или будто всю жизнь ждал, чтобы встретить. Сокджин был таким… родным. Это странное слово, которое Намджун никогда не применял к людям, с которыми едва знаком, сейчас казалось единственно верным. В его улыбке было что-то до боли знакомое, в том, как он заправлял за ухо непослушную прядь, как смеялся — чуть закидывая голову назад, открыто и беззаботно. В том, как он смотрел на Намджуна — без тени лести или узнавания, просто как на человека. Но рядом с этим теплом тут же проступала тревога. Холодными пальцами сжимала сердце. Намджун был старше. Намного старше. Цифры, которые в тишине собственных размышлений казались пропастью. Сейчас, когда Сокджин полон той лёгкой, беззаботной молодости, когда перед ним целая жизнь, полная возможностей, — зачем ему альфа, чья жизнь уже давно расписана по плану, отягощена секретами и грузом ответственности? Вопросы сыпались один за другим, не давая покоя. Как всё организовать? Как, вернувшись в Сеул, не выглядеть навязчивым, но дать понять, что он хочет большего? Как удержать интерес столь молодого, столь живого омеги? Как говорить с ним на одном языке, если их миры так далеки? А потом, если всё сложится, если они начнут встречаться… Как сказать ему правду? Как объяснить, что человек, с которым он проводит вечера, на самом деле не просто композитор, работающий на фрилансе, а один из самых узнаваемых артистов своего поколения, чьё лицо скрыто от мира, но чьё имя уже вписано в историю музыки? Намджун провёл рукой по лицу, прогоняя наваждение. Для начала надо просто начать с ним встречаться. Не забегать вперёд, не строить планы на годы вперёд, не хоронить себя под грузом вопросов, на которые пока нет ответов. Просто позволить себе чувствовать. Позволить сердцу быть наполненным. Он снова посмотрел на потухающий экран, где мелькали уже незнакомые лица финальных номинантов. Где-то наверху, в своей спальне, спал Джу. Где-то в Цюрихе, возможно, сейчас тоже не спит Сокджин. А здесь, между догорающим камином и бескрайним ночным небом, Намджун сидел на пороге перемен, чувствуя, как жизнь медленно, но неумолимо движется вперёд, увлекая его за собой в неизвестность, от которой одновременно хотелось бежать и в которую хотелось нырнуть с головой. Он выключил телевизор, и комната погрузилась в мягкий полумрак, освещённый лишь алыми углями камина и серебристым светом луны, льющимся из огромного окна.