Сигареты и клубничный дым

Адриан Агрест не курил при людях, но.. Курил так, будто это был единственный способ доказать, что он ещё дышит... Это.. была единственная вещь, которую он мог назвать своей. Не отцовские планы, не бесконечные тренировки по фехтованию, не дежурные улыбки для камер. Просто он, балкон пустой школы, отстранённый, будто между ним и миром — тонкая стена дыма. Он держит сигарету небрежно, почти с пренебрежением, но в его глазах — что-то тяжёлое, глубинное, что не высказать словами. С другой стороны он держал сигарету так, будто это якорь, не дающий ему уплыть в небытие. Маринетт заметила это случайно — точнее, она давно замечала, как он исчезает после уроков, но однажды.. Она задержалась после уроков — чертила в блокноте эскиз платья, увлеклась, а когда спохватилась, в коридорах было уже пусто. И вот, выходя через задний двор, она увидела его. Он стоял, опершись о перила, спина напряжённая, будто даже сейчас, в одиночестве, он не мог позволить себе расслабиться. Дым вился вокруг него, и свет заката окрашивал его профиль в золотистые тона, делая его одновременно красивым и... хрупким. Сигарета между пальцев, взгляд — где-то далеко. Ветер трепал его волосы, но он, казалось, этого не чувствовал. И ей кажется, что это не просто привычка. Это – ритуал. Он курит не потому, что хочет, а потому, что иначе — взорвётся. Потому что дым — это то, что можно выпустить наружу, когда всё остальное заперто внутри. "Он же всегда такой уверенный. Почему сейчас выглядит так, будто вот-вот разобьётся?" Ей стало любопытно. Она подошла, не зная, что сказать. — Ты же модель, — сказала она, останавливаясь в шаге от него, — разве тебе можно? Адриан даже не повернулся, только слегка наклонил голову. — А ты разве не та, что вечно спотыкается на ровном месте? — голос его был спокойным, но в нём сквозила лёгкая насмешка. Маринетт нахмурилась. — Это не ответ. Он наконец посмотрел на неё. Глаза — холодные, зелёные, как море в ненастье. — Никто не спрашивал. Она почувствовала, как внутри что-то ёкнуло — не страх, а скорее вызов. "Почему он так держится? Как будто за этой холодностью скрывается что-то..." — А если я спрашиваю? Адриан замер, сигарета на полпути ко рту. Потом медленно опустил руку. — Тогда ты тратишь время впустую. Но он не ушёл. — Они тебя убьют, — говорит она, неожиданно даже для себя. Адриан поворачивается, удивлённый. Его взгляд скользит по ней — сначала холодный, потом чуть мягче. — Может быть, — отвечает он, и в его голосе нет ни бравады, ни сожаления. Маринетт делает шаг ближе. — Дай одну. Он поднимает бровь. — Ты не куришь. — Но хочу понять. Он смотрит на неё долго, потом протягивает пачку. Она берёт сигарету, и он зажигает ей, прикрывая пламя ладонью от ветра. Она кашляет после первой затяжки, и он усмехается — но не зло. — Ну что, поняла? — спрашивает он. Маринетт смотрит на тлеющий кончик, потом — в его глаза. — Нет. Но хочу. Адриан замер. Потом тихо рассмеялся – впервые за долгое время. — Ты странная, Маринетт. — Это комплимент? — Пока не решил. И в этот момент дым между ними становится чуть менее густым. Она начала приходить чаще. Не каждый день, но достаточно, чтобы это стало... ритуалом. Он курил, она сидела рядом, иногда болтала о чём-то незначительном, иногда просто молчала. И однажды он сам заговорил. — Почему ты здесь? Маринетт подняла глаза от блокнота. — Потому что мне интересно. — Что именно? Она задумалась. — Ты. Он фыркнул. — Я скучный. — Нет. Ты просто... не показываешь, какой ты на самом деле. Адриан замер. Потом резко затушил сигарету. — Ты ничего обо мне не знаешь. — Но хочу узнать. Он посмотрел на неё — впервые по-настоящему посмотрел — и что-то в его взгляде дрогнуло... Дни стали мягче после того случая. Адриан по-прежнему выходил на балкон с сигаретой, но теперь в кармане его пиджака лежали два леденца — мятный для себя, клубничный для неё. Маринетт находила его то с блокнотом в руках, он начал рисовать — криво, нервно, но упорно, то с книгой Камю, которую он читал с таким выражением лица, будто автор лично его оскорбил. — Ты вообще понимаешь, что тут написано? — как-то спросила она, тыча пальцем в страницу. Он прищурился: — Нет. Но мне нравится злиться на это. Она рассмеялась так громко, что он невольно улыбнулся в ответ — и тут же попытался это скрыть, закуривая новую сигарету. Но Маринетт уже заметила. Потом.. потом он начал говорить. Сначала о мелочах – о том, как ненавидит галстуки, как смешно фыркает его кот, когда тот проигрывает в шахматы. Потом – о важном. О том, что дом его похож на музей, где нельзя трогать экспонаты. О том, что отец разговаривает с ним только в повелительном наклонении. — Я ненавижу свою жизнь. Он сказал это тихо, почти шёпотом, однажды вечером, когда они сидели на крыше школы. Маринетт не ответила сразу. Просто взяла у него из рук сигарету, затянулась, она уже научилась не кашлять и сказала: — Почему? Адриан закрыл глаза. — Потому что она не моя. Она почувствовала, как что-то сжалось у неё внутри. "Вот оно. Вот что он прячет" — Тогда забери её себе, — сказала она просто. Он рассмеялся — горько, беззвучно. — Это не так работает. — Почему нет? — Потому что... — он замолчал, словно не находя слов. Маринетт осторожно коснулась его руки. — Потому что ты боишься? Он не ответил. Но и не отстранился. — Иногда мне кажется, — сказал он однажды, разглядывая тлеющий кончик сигареты, — что если я исчезну, он заметит только пустую витрину.. Маринетт сжала его пальцы в безмолвном: "я здесь".

***

Сигареты закончились в дождливый четверг. Адриан стоял под крышей, мокрый и сердитый, роясь в карманах: — Чёрт, последняя... Маринетт вытащила из рюкзака коробочку — внутри лежали десятки бумажных самолетиков. — Выбирай. Он поднял бровь: — Это... — Когда нечем занять рот, — она покраснела, но продолжила, — можно хотя бы складывать их. Первый самолетик получился кривым. Второй — чуть лучше. К десятому Адриан уже смеялся, пытаясь запустить его под дождь. — Гораздо вкуснее, чем сигареты, — заявила Маринетт, разворачивая один из самолетиков. Внутри было написано: «Ты заслуживаешь большего, чем быть чьим-то экспонатом» Адриан замолчал. Потом аккуратно сложил записку и спрятал в карман. Записка из самолетика не упоминалась снова. Она стала молчаливым союзником, занозой в броне Адриана, которую он то и дело нащупывал пальцем в кармане, будто проверяя, на месте ли она. Дожди сменились хрупким весенним солнцем. Они всё так же встречались на балконе, но теперь вместо сигаретного дыма между ними витал запах мокрого асфальта и первых почек. И леденцов. Всегда леденцов. — Опять клубничный? — как-то спросил он, разворачивая свой мятный. — А что? Вкусно, — Маринетт упрямо надула щёки. — Приторно, — скривился он, но в уголке его глаз таилась усмешка. — Тебе просто не нравится, что что-то может быть просто сладким без какой-то там философской горечи, — парировала она. — О, наша принцесса сегодня язвительна, — вырвалось у него. Он замолчал, сам удивлённый собственной словесной оплошностью. Слово повисло в воздухе — лёгкое, колкое, неожиданное. Он не смотрел на неё, делая вид, что изучает обёртку от конфеты. Маринетт замерла. Не "неуклюжая девочка", не "Маринетт", а... "принцесса". Сердце ёкнуло, совершая немыслимый кульбит где-то в районе горла. Не насмешка ли это? Нет. В его голосе не было привычной колкости. Скорее... снисходительная нежность, которую он тут же попытался скрыть под маской безразличия. — Я не принцесса, — протестовала она слабо, чувствуя, как горит всё лицо. — А кто же? — он наконец посмотрел на неё, и в его зелёных глазах плясали опасные огоньки, — у Вас есть замок — пусть и булочный, верный оруженосец в лице той рыжей... — он явно намекал на Алью, —...и Вы почему-то тратите своё время, пытаясь спасти какого-то замученного дракона в самой дальней башне. По-моему, каноничный образ. Он сказал это с нарочитой драматизацией, но метафора была слишком точной, чтобы отшутиться. Маринетт молчала, и он, помолчав, добавил уже тише, почти про себя: — И потом, у принцесс обычно самые нелепые и упрямые сердца. Они лезут туда, куда не следует. С тех пор это прозвище стало появляться всё чаще. Никогда напрямую, всегда — как случайный подтекст, лёгкий намёк, который он мог бы отрицать, если бы она вдруг вызвала его на откровенность. Он ворчал, когда она опаздывала: "Ваше высочество изволило задержаться на планерке по завоеванию мира?" Он протягивал ей клубничный леденец со словами: "Это чтоб наша принцесса не растаяла от жары". Однажды, когда она, размахивая руками, рассказывала о новой идее для платья, едва не смахнула с перил его блокнот. Он резко поймал её за локоть, стабилизировав, и пробормотал: "Осторожнее, ваше высочество. Не все мы умеем летать". Каждый раз после этого он слегка напрягался, будто ожидая, что она заставит его объясниться, сделать это слово значимым, признать что-то вслух. Но Маринетт была умнее. Она лишь слегка краснела, подбородок её вздёргивался чуть выше, и она играла по его правилам. — Этот дракон сегодня особенно ворчлив, — заявляла она в ответ. — У дракона был трудный день. Его заставляли примерять смокинги и улыбаться. — Ужас, — она притворно содрагалась, — и что же спасёт бедного дракона от неминуемой смерти от скуки? Он смотрел на неё — на её слишком умные глаза, на упрямую прядь волос, выбившуюся из хвостика, на губы, вымазанные в клубничном сиропе и уголок его рта дёргался. — Наверное, болтовня одной навязчивой принцессы, — отзывался он, отворачиваясь, чтобы скрыть намечающуюся улыбку, — это отвлекает. Он говорил "принцесса", когда был тронут, когда злился, когда хотел сказать что-то мягкое, но боялся, что это прозвучит слишком по-настоящему. Это стало их кодом, белым флагом, под которым он мог позволить себе быть немного мягче, а она — немного ближе. И однажды, когда они спускались по лестнице, он, не глядя, протянул руку назад, чтобы помочь ей перепрыгнуть через разбитую ступеньку, и тихо, почти шёпотом, бросил: — Осторожно, принцесса. И в этот раз не поправился. И не напрягся. Он просто продолжил спускаться, всё так же держа её руку в своей, будто так и было заведено. А Маринетт шла следом, и ей казалось, что её сердце бьётся так громко, что эхо отдаётся по всему пустому коридору, и, кажется, он его слышит. Их странное товарищество стало фактом, который школа приняла с недоумением. Адриан Агрест и Маринетт Дюпен-Чен. Золотой мальчик и девушка-катастрофа. Их видели вместе на заброшенном балконе, в библиотеке, где он помогал ей с проектом, хотя она и сама всё знала, но молчала, чтобы слушать его голос, и даже в булочной её родителей, где Адриан впервые за долгие годы ел тёплый круассан, сидя на кухне, а не в стерильной столовой своего особняка. Они стали неразлей вода не из-за громких признаний или вынужденных обстоятельств. Это случилось тихо, как смена сезонов. По капле. По взгляду. По леденцу. Он перестал курить при ней. Просто однажды пачка сигарет исчезла, а вместо неё в кармане появилась запасная упаковка клубничных карамелек. Ритуал остался, но его смысл изменился. Теперь это был не побег, а встреча. Они были друг для друга тем, кем никто другой быть не мог и не пытался. Для Адриана Маринетт стала единственным человеком, который видел не образ, не бренд, не сына Габриэля Агреста, а сломанного, уставшего, язвительного мальчика, который ненавидел Камю, но дочитывал его из упрямства. Она была тем, кому он мог сказать "Я ненавижу свою жизнь" и не услышать в ответ шаблонное "Да что ты, у тебя же всё есть!". Она слушала. И её молчаливое присутствие было громче любых слов поддержки. Она была живым доказательством, что за стенами его золотой клетки существует другой, нормальный, пахнущий дрожжами и добротой мир, до которого можно дотронуться. Она была его тихой революцией, его личным бунтом против всего, что его душило. Его "принцессой", которая пришла не за трофеем, а чтобы просто посидеть рядом с драконом. Для Маринетт Адриан перестал быть недосягаемым идеалом с плаката. Он стал реальным, объёмным, с трещинами и шрамами. И от этого он стал для неё в тысячу раз ценнее. Он был тем, кому она могла показать свои самые сумасшедшие эскизы и не услышать вежливого "мило". Он хмурился, критиковал, спорил о крое и цвете, и это было ценнее любой лести. В его присутствии её неуклюжесть переставала быть недостатком — он либо ловил её с насмешливым "Осторожнее, принцесса'', либо просто молча подставлял руку, и это становилось их особенным танцем. Он был тем, кто видел в её болтовне и хаосе не раздражающий фон, а нечто ценное. Он стал её самой большой тайной и самым настоящим другом — тем, с кем можно было молчать о самом важном, и это молчание было понятнее любых слов. Они не стали парой до выпуска. Между ними не было громких признаний в любви. Было нечто большее — глубокая, почти кровная связь, возникшая из понимания одиночества друг друга. Они были двумя одинокими островами, которые обнаружили, что на самом деле являются частями одного материка. Он был якорем, который не давал ей улететь в её порывы и тревоги. Она — парусом, который тянул его из тихой гавани его тоски к новым берегам. Их дружба была тихим заговором против всего мира. Неразлей вода? Да. Они были словно сплав двух разных металлов, прошедший через общий огонь и ставший в итоге прочнее и ценнее, чем каждый из них по отдельности. Они были друг для друга тем единственным человеком, с которым можно было просто быть. И в этом "просто" заключалась вся вселенная...

***

Он пришел к ней в мастерскую в день выпуска. — Я уезжаю, – сказал просто. Маринетт уронила ножницы. — Куда? — В Италию. Школа дизайна, — он нервно провел рукой по волосам, — отец, конечно, в ярости. Она вдруг поняла — это его первый настоящий выбор. — Когда? — Завтра. Тишина. Потом она вскочила и начала рыться в ящиках: — Подожди, я... у меня есть... Адриан осторожно остановил её, взяв за запястье. — Мари. Она замерла. Он никогда не называл её так.. Маринетт, "принцесса", Нетти, но не Мари.. — Спасибо, — сказал он очень тихо, — за то, что научила меня дышать. И прежде чем она успела ответить, он наклонился и прижался лбом к её плечу — коротко, по-мальчишески неловко, но это был первый раз, когда он сам решил кого-то обнять..

***

Первое письмо пришло через месяц. Конверт был изрисован каракулями, внутри — фотография улочки Флоренции и криво сложенный самолетик. На крыльях мелким почерком было написано: «Дым здесь пахнет иначе. Но я всё равно разучиваюсь. P.S. Приезжай, когда сможешь. Здесь есть балкон с видом на закат – и на одного идиота, который очень скучает» Маринетт положила письмо к другим — в коробку из-под сигарет, которую она теперь использовала для совсем других вещей. На улице шёл дождь. Она достала листок бумаги и начала складывать самолетик... Дождь вновь стучал по крыше мастерской, когда пришло пятое письмо. «Мари, Сегодня на кастинге девушка с рыжими волосами сказала, что я "слишком холодный". Фотограф согласился. Видишь, ты испортила мне карьеру – теперь я не умею делать ту пустую улыбку, которую все так ждут...» Маринетт прижала конверт к груди, вдруг осознав — она хранит каждый его листок как реликвию. Каждую строчку перечитывает перед сном. Каждую его шутку вспоминает, когда за окном темно. И в этот момент она поняла: "Чёрт. Я люблю его" Не того идеального Адриана с обложек, а того — с кривыми самолетиками и сигаретным голосом. Того, кто злится на Камю. Того, чей смех звучит хрипло, будто он забыл, как это – радоваться. А он.. Он сидел на том самом флорентийском балконе, смотрел на раскинувшийся внизу город, залитый закатным золотом, и ждал, когда заварится кофе. В руке он вертел зажигалку – старую, потёртую, ту самую, которой прикуривал свою первую сигарету, а потом, однажды.. прикрывал огонь от ветра для её первой сигареты. Письмо к ней было уже дописано и лежало на столе. Он писал о пустяках: о назойливом голубе, что каждый день бился в его окно, о сварливой синьоре с нижнего этажа, о том, что нашел кафе, где подают клубничный торт, который ей бы наверняка понравился. Обычная болтовня. Но между строк кричало что-то другое. Кофе закипел. Он налил себе чашку, вдыхая горький аромат, и его взгляд упал на коробку, стоявшую в углу. В ней был его итальянский быт: эскизы, черновики, фотографии, несколько книг. И пачка писем от неё. Все до одного. Он перечитал их накануне. Все эти самолетики, разрисованные края, истории о булочной, об Алье, о новых платьях. И в каждом — она. Её голос, её упрямство, её невероятная, всепоглощающая жизненная сила, которая доходила до него даже через тысячи километров. И тут его накрыло. Не внезапно, а как медленный, неумолимый прилив. Волна за волной. Он вспомнил, как она сидела рядом с ним в тишине, и эта тишина не была неловкой. Она была целебной. Как она, не моргнув глазом, парировала его колкости, заставляя его чуть смягчаться, чуть смеяться. Как её глаза загорались, когда она говорила о дизайне, и в них не было ни капли сомнения — только чистая, ничем не разбавленная страсть. Как она вручила ему тот бумажный самолетик с надписью, которая перевернула всё его нутро. Как она называла его "драконом" и не боялась подойти поближе, чтобы узнать ближе. Он отложил чашку и схватился за перила, потому что мир вдруг закружился с бешеной скоростью. Он вспомнил лица других девушек. Улыбки фотомоделей, томные взгляды наследниц состояний, заигрывания однокурсниц. Все они были красивыми. Умными. Идеальными картинками из глянцевого журнала его жизни. Но они были… чужими. Плоскими. Как те самые экспонаты в доме его отца. Они видели Адриана Агреста. Обложку. Бренд. Статую из золота и мрамора. Они не видели трещин. Не пытались их заделать. Не приносили ему кривые бумажные самолетики и клубничные леденцы, чтобы отучить его от дыма. Они не сидели с ним в тишине, которая кричала громче любого оркестра. Они не злились на Камю вместе с ним. Они не называли его "драконом", предлагая себя в качестве принцессы, которая не боится огня. Они не были… Мари. И он понял. Остро, физически, до тошноты и головокружения. Он не просто скучал по ней. Он не просто ценил её дружбу. Он любил её. Любил её неуклюжесть, которая была грацией её души. Любил её упрямство, которое ломало все его стены. Любил её доброту, которая не была слабостью, а была силой, о которой он только мечтал. Любил её глаза, всегда честные, всегда ясные, даже когда в них плескался страх. Он любил её всю. Каждую часть. Ту, что сидела с ним на холодном бетоне, и ту, что писала ему сейчас эти дурацкие письма. Другие девушки хотели занять место рядом с ним на пьедестале. Она же построила для него совсем другой мир — настоящий, пахнущий краской, тестом и дождём, и тихо предложила: "Может, слезешь? Здесь можно дышать". И он слез. Только для неё. Он выпрямился, отбросив зажигалку. Дыхание перехватило. Это была не просто мысль. Это был приговор. Истина, от которой не было апелляции. Ему была не нужна ни одна из тех, других. Никто больше не заставит его чувствовать себя живым. Никто не заставит его захотеть быть лучше. Никто не увидит его настоящего и не примет таким, не пытаясь переделать. Только она. Одна-единственная. Неловкая, болтливая, упрямая, солнечная Маринетт. Он развернулся, схватил со стола незапечатанный конверт, разорвал его и, не садясь, на чистом листе написал всего одну строчку. Рука дрожала, чернила расплывались. Он не предлагал руки и сердца. Не изливал душу в пафосных выражениях. Он просто выплеснул на бумагу ту единственную правду, что сожгла всё ненужное дотла. «Мари. Я здесь, в самой прекрасной стране мира, среди самого прекрасного искусства, и понимаю, что всё это – лишь блеклый фон, если на этом фоне нет тебя» Он сунул листок в конверт, надписал адрес и, не дав себе передумать, побежал к почтовому ящику на углу, чувствуя, как лёгкие наконец-то дышат полной грудью, без единой крупинки дыма. Он стоял у почтового ящика, засунув конверт в щель, и почувствовал, как земля уходит из-под ног. Не от страха, а от освобождения. Он только что отправил в мир свою самую уязвимую правду, и мир не рухнул. Небо над Флоренцией не раскололось, а лишь стало чуть розовее. Он шёл назад по мостовой, и каждый шаг отдавался в нём глухим, нарастающим стуком: сли-шком-позд-но? Он только что понял всё, а письмо уже ушло. Что, если она уже двинулась дальше? Что, если её сердце, такое большое и открытое, уже занято кем-то, кто не тянул с признанием целую вечность? Эта мысль вонзилась в него острее любой шпаги. Он остановился посреди улицы, заставив идущую навстречу пару туристов его обойти. Раньше он боялся, что отец узнает о его слабости. Боялся, что пресса что-то подумает. Боялся выглядеть дураком. Теперь его била только одна, настоящая паника: он может опоздать. Навсегда. Адриан почти бегом вернулся в свою крошечную квартирку-мастерскую, запирая дверь на ключ. Взгляд упал на эскиз — платье в стиле ар-деко, строгое и лаконичное. Он видел в нём только её. Только Маринетт. Оно было создано для её энергии, её смелости, её хрупких плеч и упрямого подбородка. Он схватил угольный карандаш и на полях, поверх пометок о ткани, крупно, почти яростно написал: «М. Только М». Больше не было сил это скрывать. От себя. От мира. Он не мог дождаться ответа, нет.. Взял телефон и набрал её номер: — Я должен был сказать это лично, ещё на выпускном, но чёрт возьми, я не могу ждать! — Адриан, ты... — Я люблю тебя! — его голос сорвался, — не знаю, как это произошло. Может, когда ты впервые кашлянула от моей сигареты. Или когда оставила мне тот дурацкий леденец... На другом конце провода — тишина. Потом шёпот: — Приезжай домой. — Что? — Я сказала — приезжай ДОМОЙ, идиот! — она засмеялась сквозь слёзы, — потому что я тоже. Тоже люблю тебя.

***

Он вернулся через три дня. Маринетт ждала его на том самом школьном балконе — без сигарет, с двумя кружками какао. — Привет, — сказала она, когда он, запыхавшись, остановился перед ней. Адриан не ответил. Просто притянул её к себе, прижал лбом к её виску и прошептал: — Ты знаешь, что для парня, к которому клеились сотни девушек, нет ничего страшнее? — Что? — Осознать, что все это время его сердце принадлежало одной-единственной принцессе, — он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, — которая осталась в Париже. Которая видела его настоящим, когда весь мир хотел только красивую обложку. Маринетт положила ладонь ему на щёку: — А для девушки, которая всегда спотыкалась на ровном месте... — Да? — Нет ничего прекраснее, чем поймать падающую звезду, — она улыбнулась, — даже если эта звезда когда-то пахла сигаретами. Он рассмеялся — громко, искренне, по-новому. И когда их губы наконец встретились, где-то в кармане Адриана тихо зашуршал бумажный самолетик — с единственной надписью: «Welcome home» Они с жадностью отстранились друг от друга, чтобы перевести дух, он прижал её лоб к своей груди, чувствуя, как дрожит её спина, и прошептал в её волосы: — Никто. Кроме тебя. Никогда. Понимаешь? Она кивнула, не поднимая головы, и прошептала в его рубашку: — Я знала. Я просто ждала, пока ты сам это поймёшь..