Тьма улыбается мне

      Снова проснувшись в своей постели, я почувствовала лишь недоумение. Сонно перебирая мысли, я зарылась пальцами в волосы, тут же нащупав уже начавшие затягиваться царапины. Снова сон. Но вот с какого момента это превратилось из реальности в слишком длинное сновидение — не понять. Возможно, после вчерашнего вечера я не просыпалась вовсе — тогда все, включая разговор с братом и сцену с вороном, было выдумано моим больным мозгом.       Насчет продолжения сна — это уже было интереснее. Если бы я была любительницей толковать сны, я бы, наверное, посчитала Калиго темной стороной своего подсознания, ищущей выход. И в этом был бы смысл. И в том, что я его до сих пор не видела, наверное, тоже было какое-то значение. Но мне, честно говоря, было плевать, раз уж это сон.       В последнее время все происходящее ощущалось, как сон при высокой температуре. Отделить реальность от иллюзий было все сложнее. И это порядком напрягало.       Я не хотела тянуть с подъемом, поэтому встала сразу. Было немного за полдень. В доме было на удивление тихо — только гудел холодильник с кухни и тикали часы. И еще кое-что. Дверь в мою комнату была приоткрыта, с кухни до меня долетали странные щелкающие звуки. Я недоуменно вслушивалась, пока не поняла, что это, скорее всего, бабушка вяжет спицами.       Уведомлять ее о моем пробуждении мне не хотелось — мало ли, опять кормить начнет. Я даже не стала закрывать дверь, вместо этого покопавшись в комоде и достав оттуда книгу. Теперь у меня для чтения будет порядочно времени. Может, даже удастся забыть о заброшенной деревне на время и пожить, как нормальный человек.       Может, если больше не ходить туда, то все это прекратится.       Глаза отстраненно бегали между строк, еле улавливая смысл, а в голове скакали мысли, не слишком связанные с сюжетом книги. Мне не удавалось расслабиться даже сейчас.       Представляю, как же намучаются родители возить меня по психологам, чтобы вернуть меня в нормальное состояние после этой незабываемой поездки. Не хотели травмировать детей, как же… Хотя что это я — с большей вероятностью на мое душевное здоровье всем будет все равно. В моем случае действительно лучше было не рассказывать о своих проблемах.       Я положила книгу обратно на комод и уставилась в потолок. «Почему я? Мне одной приходится выносить больше, чем этим двоим, — пришла в голову мысль. За ней сразу последовала другая: — А если они тоже видят что-то подобное, но не говорят? Не могу же я быть одна такая особенная — в честь чего?»       Уверена, если бы к Матвею пришел тот же Калиго или что-то подобное, он бы молчать не стал. Брат был любителем хвастаться всякими странными историями, которые с ним происходят — а я, как его сестра, уже успела наслушаться этого добра и знала все его рассказы почти наизусть. А если и не мне, он сказал бы Марку… Ах да, теперь это уже вряд ли получится.       Что насчет самого Марка, он с большей вероятностью не сообщил бы. От него и слова лишнего не добьешься, что уж говорить о том, чтобы он начал говорить о чем-то дольше минуты.       С кухни раздался раздражающий стандартный рингтон. Бабушка тут же подняла трубку. Честно говоря, к этому диалогу я бы не стала прислушиваться, если бы не прозвучало:       — Ой, Шурочка! — так она обычно звала моего отца. Кроме нее, он никому не разрешал к себе так обращаться.       Я замечала, что в первое время мама звонила бабушке чуть ли не каждые два часа спрашивать, как у нас дела. Та ей обо всем отчитывалась, что я, впрочем, старалась не подслушивать. Но буквально на второй или третий день звонки прекратились. Бабушка часто на это жаловалась, хотя мне было ни горячо, ни холодно. Мама все равно ни разу не просила передать трубку детям. В общем, как я поняла, она перестала притворяться, будто за нас волнуется. А отец не волновался и так. То ли доверял бабушке, то ли ему просто не было интересно… Что такого должно было произойти, чтобы он позвонил?       — Привет, мам. — Все пожилые люди игнорируют возможность выключить громкую связь? Я была бы рада не слышать все, что далее говорил мой отец. — Как там дети?       — Тебе разве Женя не рассказывала? — Секундное молчание. Потом бабушка спохватывается и говорит: — Оно и понятно. Хорошо все с ними, уж ты-то знаешь, мне доверить можно…       — Ясно. Я ж чего звонил… Детей рядом нет?       Я была права, тема у них и правда какая-то серьезная.       — Нету. Матвейка вон, на улице играет, Яра спит. А чего так?       — Ситуация тяжелая, мам, — голос у отца, как обычно, бесцветный. — Мы с Женей развелись уже — никаких сложностей не возникло, стоило просто поговорить. Почти сразу все решили, в первый же день. Немного помучаемся еще с дележкой имущества, она съедет…       — А я говорила, она тебе не пара! — не упустила шанса упрекнуть сына бабушка. — Еще сколько лет назад говорила — никаких детей вам не надобно! И кто меня послушал?       — Да не о том речь вообще, — устало сказал отец. — Развод — не проблема. Женя решила, что Матвей и Яра ей не нужны — детей она никогда не любила, а еще, говорит, напоминают обо мне, ей смотреть на них тошно… Ну я-то знаю — Матвея себе оставлю, выращу мужчину. А что с Ярой, мы так и не разобрались. Мне она ни к чему — девочку я вообще не хотел, да и что с ней делать? Воспитать я ее не смогу. А Женя — ты поняла уже. Она и слышать не хочет. Куда Яру девать в итоге, мы еще не договорились. Есть вариант, конечно, в детдом сдать — но это вроде как нехорошо, да? Растили пятнадцать лет и вдруг передумали…       Какая прелесть.       Я выслушивала эти слова, пустым взглядом глядя в стену, а внутри что-то с грохотом рушилось. У меня никогда не было сомнений, что Матвея любят больше. Такова уж вечная участь старших детей — первый блин комом. Да я успела уже привыкнуть к этому. Но чтобы так по-уродски отнестись к своему ребенку, пусть даже нелюбимому? Мерзость.       Зря я тогда передумала. У меня был шанс покончить с этим.       «Слишком много эмоций я трачу на этих сволочей. И что, что они мои родители? — успокаивала сама себя. — И плакать незачем. Было бы из-за чего. Я даже не удивлена. Нет. Я ведь и до этого догадывалась, что все так обернется. К тому же от меня сейчас почти ничего не зависит».       Слезы так и не потекли. Я осталась сидеть неподвижно, молча и безучастно, автоматически обрабатывая каждое услышанное слово.       — Ну что ты такое говоришь, Шур? — возмутилась бабушка. — Какой еще детдом? Это твоя дочь, нельзя с ней так. Я советовала Женечке сделать аборт, так почему вы не согласились? Разве это было бы хуже, чем просто выкинуть уже взрослого ребенка?       — А что мне теперь уже сделать? — вздохнул отец, не удостоив реакцией гневную тираду своей матери. — Не смогу я ее растить. Тем более сейчас. Двух детей я в одиночку не вытяну.       — Кого я воспитала…       — Мам, ну что ты говоришь? Разве сложно войти в положение? — судя по напряженному тону, отец начинал закипать.       «Войти в положение…» Не такое уж оно у него и тяжелое. Моя мать еще и алименты будет платить. А ему лишь бы найти себе оправдание. Хоть он и пытался это скрыть, я еще давно уяснила несколько довольно неприятных фактов.       Я — ребенок пьяного перепихона на студенческой вечеринке, я — причина несчастного брака, я — то, что смешало амбиции двух молодых людей с грязью, заставив их по горло утонуть в родительской бытовухе, которая была для них обоих слишком не по возрасту. Моя мать — жертва давления, поддавшаяся уговорам оставить ребенка и создать семью, чтобы не портить репутацию. Она безуспешно пыталась вызвать выкидыш, но не смогла и в итоге родила меня. Она столько лет довольно убедительно делала вид, что любит детей от человека, с которым она в трезвом виде даже не заговорила бы. Она просто желала сохранить лицо и семью. А мой отец… Даже не знаю, что говорить про него. Он будто не понимал, как тяжело давалось все это моей матери. Он позволял себе поднимать на нее руку, требовать с нее больше, чем она требовала с него. Он был первым, кто кричал, что мать не должна убивать свое чадо, хотя ему самому этот ребенок был вовсе не нужен.       Можно было оправдать мою мать, ведь две постродовые депрессии просто так никого не отпускают. Не знаю и не хочу представлять, как бы я вела себя на ее месте. Я не могу отозваться о ней хорошо, но и не имею права обвинять. Уж кого и следовало бы — так это моего отца, который залез на пьяную девушку, пользуясь ее беспомощностью. Который из-за своей мелкой прихоти испоганил несколько жизней.       — Давай ты пока оставишь их у себя. На все лето, как и договаривались. Нам с Женей нужно отдохнуть друг от друга и от детей. Так, может, она и согласится оставить Яру себе. В случае чего, я буду очень настаивать на этом, думаю, она не станет долго спорить.       — Да что ты несешь? Будто так сложно оставить дочь у себя на жалкие два с половиной года, — в голосе бабушки пробивались слезы. Неужели эта ситуация настолько ее взволновала? Не думала, что она хоть немного за меня переживает. — Дождись ее совершеннолетия и тогда уж делай, что хочешь.       — Терпеть ее мерзотный характер еще несколько лет? — не выдержал и сорвался на крик отец. На этот раз во мне ничего не дрогнуло. — Если ты о ней печешься, то можешь оставить ее у себя на эти «жалкие» два с половиной года. Было бы желание. Флаг те в руки.       Последовали долгие гудки. Бабушка положила телефон на стол и, всхлипнув пару раз, защелкала спицами с удвоенной силой.       В голове не осталось мыслей, только слова отца гулко бились набатом о стенки черепа: «Девочку я не хотел…», «Напоминают обо мне, ей смотреть на них тошно…», «Детдом…», «Мерзотный характер», в конце концов.       Мне, конечно, очень хотелось убедить себя, что меня эта ситуация никак не задела. Да, разумеется, я и так знала, что родители относятся ко мне не слишком хорошо. Но когда отец заявил об этом так прямо, я чувствовала себя так, будто меня изо всех сил ударили кулаком под ребра.       Не знаю, следовало ли мне делать то, что я собиралась пару лет назад. Но после слов отца я определенно жалела о том, что передумала тогда.

***

      Во время очередной ссоры мама сидела в слезах, а отец орал во всю глотку, обвиняя меня в ее состоянии. Будто это я на нее замахивалась и поливала грязной руганью. Я — тринадцатилетняя, молчаливая и забитая, предпочитавшая всю накопившуюся агрессию выплескивать на себе.       Как сейчас помню этот граненый стакан с уже давно остывшим недопитым чаем. Мой взгляд впивался в него, когда отец, стуча кулаком по столу, уже задыхаясь, вопил, что, если бы знал, что родится такая сволочь, даже смотреть бы на мою мать не стал. А я боялась поднимать на него глаза. Он всегда был такой спокойный, что кажется, если рядом с ним метеорит упадет, он и не дернется. Но в моменты злости отец выглядел, как бешеный пес, которого душит цепь.       Мама, захлебнувшись в очередном всхлипе, еле перебирая подкосившимися ногами, уходит в другую комнату, оставляя меня наедине с этим чудовищем.       Я смотрела на стакан, до боли кусая губу, сдерживая слезы и боясь лишний раз моргнуть, в глазах щипало, а в горле стоял горький ком. Мне бы хотелось уметь мысленно улетать куда-нибудь подальше, пережидая в этом убежище буйство отца. Но и без того хлипкий щит из отстраненных размышлений трескался мгновенно, стоило мне услышать очередное слово, выплевываемое отцом через желтые, уже насквозь прокуренные зубы.       Он уже не кричал, а говорил тихо, но от этого становилось только хуже. Голос у него был твердый и холодный. Каждое слово — пощечина.       Я царапала ногтями колени. Сжимала пальцы на ногах до боли. Мои губы были искусаны почти в мясо, на языке — металлический привкус.       — Вырастешь такой же шаболдой, как твоя мать, — сказал он так, чтобы из соседней комнаты точно было слышно. — Ни на что ты больше не способна…       Мои дрожащие пальцы обхватили стакан. Я опустила глаза, чтобы скрыть, как по моим щекам катятся слезы. Отец замолчал, но, уверена, на его лице не было ни капли сочувствия — злорадство, может быть. Что ж, довел свою дочь до слез, это повод для гордости.       Я, покачиваясь, встала. Все вокруг размылось от слез. Опершись одной рукой о стол, я вслепую бросила стакан в ту сторону, где, по моим ощущениям, должна была находиться голова отца. Почти весь чай пролился на меня, но я почти не почувствовала этого. Раздался звон — стекло разлетелось по всей кухне, встретившись со стеной. Меня это разочаровало.       — Ты… — Отец ошалело глядел на меня. — Ты что творишь? Больная, что ли?       — Будто ты лучше, — процедила я.       Убежав в свою комнату, я захлопнула дверь, заперла ее и тут же упала на ковер, уже не пытаясь скрыть слез.       Я не вышла, когда Матвей вернулся с секции футбола. Не вышла, когда в мою дверь настойчиво стучала мама, умоляя выйти и помириться. Не вышла и на ужин. Я лежала на ковре часами, впиваясь пальцами в пушистый ворс с такой силой, что могла бы выдрать его. Мои глаза болели от слез, но они все текли и текли, а я глядела в потолок и думала, что хотела бы, наверное, умереть. Даже если потом попаду в ад или куда-нибудь еще… Не уверена, что там я бы ощущала себя существенно хуже.       Достав из пенала канцелярский нож, я долго смотрела на его лезвие, погружаясь в раздумья. Мне никогда не хватало духа провести им не поперек, а вдоль вены.       Закатав рукав, я разглядывала шрамы, покрывающие всю левую руку от запястья и до локтя. Мелкие царапины. Мои пальцы дрожали, когда вела ножом по коже. К боли я привыкла, но стоило мне перевести взгляд на руку, как меня начинало мутить. Один взгляд на красные капли, собиравшиеся в месте пореза, заставлял меня отбросить канцелярский нож и накрыть царапину ладонью, пока кровь не перестанет течь.       Безусловно, это было глупо. Боль была не столько физической, сколько эмоциональной. Но тем не менее я почему-то продолжала это делать, хотя вид собственной крови чуть ли не вгонял меня в истерику.       Я боялась смотреть на свою руку и крепко зажмурилась.       Прошло уже минут пять, а я продолжала чувствовать теплую кровь, вытекающую из-под моей ладони, хотя обычно все царапины, нанесенные мной, были настолько пустяковыми, что переставали кровоточить почти сразу. Едва приоткрыв один глаз, я чуть не грохнулась в обморок, потому что одного мимолетного взгляда мне хватило. На ковре рядом со мной росло темное пятно, которое, кажется, уже вряд ли отстирается. По моей руке почти от самого локтя бежали потоки крови.       Такого я явно не планировала.       От страха или от кровопотери мои руки и ноги ослабли, а в глазах помутнело. Звать кого-то было бы ужасной глупостью — первым делом на меня снова наорут, а мне этого на сегодня хватило. К тому же сейчас вся семья уже, скорее всего, спала. Несмотря на то что истекаю кровью, я как можно тише открыла дверь и пошла на кухню, оставляя за собой след из темных капель на ламинате.       Шла я почти на ощупь, но на кухне было светлее, чем в коридоре, поэтому там я почти сразу нашла выключатель. Поиски аптечки продлились недолго. Я, как смогла, разобралась с раной, хотя готова была упасть в обморок от одного ее вида. Криво сделанная перевязка на руке почти моментально пропиталась кровью.       Отрезав бинт ножом, оставленным кем-то на разделочной доске, я села на стул, положила голову на столешницу и накрыла ее руками. Слез не осталось. Возможно, я была бы рада, если бы кто-то из домашних нашел меня в таком виде — с заляпанной кровью одеждой, с красным от долгих рыданий лицом и забинтованной рукой. Появилась бы в их глазах хоть капля сочувствия?       Все еще трясущейся рукой я взяла нож, глядя на свое мутное отражение в его лезвии. Не задумываясь — в моей голове на тот момент вовсе не осталось мыслей, — я поднесла его к своему горлу, надеясь почувствовать хоть что-то. Грусть? Страх? Но внутри — глухая тишина, казалось, даже сердце перестало биться.       Хоть кто-нибудь из них плакал бы на моих похоронах?