Мой дед — большевик-скелет, и это моя самая маленькая проблема

Вечер после Откровения о Деде протекал вяло, как остывающий чай. Саша, переварив шок, впал в состояние глубокого аналитического ступора, раскладывая по полочкам сознания факт сосуществования с призраком революции. Андрей же, наоборот, разомлел. Сбросив тяжкий груз тайны, он чувствовал себя почти легко. Развалившись на диване с томиком Блока в одной руке и чашкой кофе в другой, он ворчал на несовершенство мира, попутно строя планы, как использовать «дедовы таланты» для сдачи следующего теста по истории. — …и главное, — бубнил он, — если он сможет материализовать не папку, а, скажем, шпаргалку с тезисами о НЭПе прямо на парте… это будет вообще феноменально. Техническая революция в списывании, Сашок! Он бы оценил. Именно в этот момент воздух в комнате снова сгустился и похолодел. Но на сей раз это было не тихое, угрожающее проявление. Это было больше похоже на театральный выход на сцену. Свет от торшера дрогнул, и в центре гостиной, будто из ниоткуда, материализовался Он. Тот же трёхметровый скелет в кожаном пальто, с разбитыми пенсне. Но настроение у него было иным. В костлявой руке он держал не серп и не папку, а… призрачную сигару, которую лениво подносил к челюсти. И от него исходила волна не леденящего ужаса, а чего-то другого — ядовитого, почти озорного внимания. Пустые глазницы за стёклами были направлены прямо на Андрея. Саша напрягся. Андрей же лишь вздохнул, не отрываясь от книги. — Дед, работаем по графику? Я думал, ты сегодня на партсобрании в аду. Ответом был не скрежет, а целый поток тех же мысленных импульсов, но на сей раз окрашенных явной, сухой, как архивная пыль, иронией. «Товарищ Андрей. Отчёт о проведённом дне. Раздел первый: Внешний вид. Бархатный жилет при полном отсутствии пролетарской сознательности. Волосы уложены с буржуазной небрежностью, нацеленной на привлечение внимания особей противоположного пола. Оценка: неудовлетворительно. Напоминаю о декрете о единой трудовой школьной форме от 1918 года, который ты, как наследник, обязан чтить». Андрей поднял глаза от книги, медленно поставил чашку. — Ой, всё, началось. Дед, давай без отчётов. Сегодня выходной. «Раздел второй: Досуг, — невозмутимо продолжал Свердлов, «затягиваясь» сигарой. Призрачный дым клубился у потолка. — Чтение декадентской поэзии вместо изучения решений съезда. Кофе вместо идейно выдержанного чая. Общее направление — мелкобуржуазное разложение. Товарищ Саша, — череп повернулся к Александру, — как вы, как наиболее сознательный элемент, допускаете такое разложение в быту своего подопечного?» Саша, застигнутый врасплох, открыл рот, но не нашёлся, что сказать. Он только что видел этого призрака, а тот уже втягивал его в педагогический разбор. — Да какой я ему подопечный?! — взорвался Андрей, садясь прямо. — Мы друзья! Коллеги по несчастью! «Друзья», — мысленно повторил Свердлов с убийственной издевкой. — Термин, чуждый классовой борьбе. Товарищ Александр выполняет функцию контроля над твоей стихийной, анархической сущностью, товарищ Андрей. Без него ты бы уже или сел в тюрьму за словесный терроризм, или устроил революцию в школьном буфете из-за некачественного тофу. Факт.» Андрей покраснел. Его любимая тактика — перейти в словесную атаку — против существа, читающего его мысли и говорящего голосом истории, не работала. — Это… это непроверенные данные! «Раздел третий: Эмоционально-волевая сфера, — продолжил Свердлов, наслаждаясь моментом. Он сделал паузу, для пущего эффекта «поправив» несуществующий галстук. — Сегодня в 16:47 по местному времени зафиксирована вспышка немотивированной агрессии по отношению к товарищу Александру. Повод — спор о второстепенной детали костюма. Проявлено: отсутствие выдержки, свойственное недоученным кадетам. Истеричная жестикуляция зафиксирована на видео (мысленном). Прилагается. Товарищ Александр, обратите внимание на недопустимость таких методов в разрешении межличностных противоречий.» Теперь покраснел и Саша. Ему стало неловко за Андрея, которого буквально разбирали по косточкам его же собственным костлявым предком. — Дед, ты перегибаешь палку! Это моя личная жизнь! «Личного при социализме не бывает, товарищ, — последовал мгновенный, сухой ответ. — Всё есть часть общего. А твоё «личное» сегодня включало в себя: 1) попытку списать на уроке математики, прикрывшись томом Каутского (идеологически неверно и математически безграмотно), 2) зависание у витрины с дорогими часами вместо посещения политического кружка (мечтательность, оторванная от реальных потребностей народа), и 3) тайное курение в уборной школы с использованием импортной сигары (расход валюты на личные нужды, тогда как…)» — ХВАТИТ! — взревел Андрей, вскакивая. Его лицо пылало. Он был унижен дотла. Не язвительным другом, а этим… этим ходячим комитетом по этике. — Я тебя вызову, и ты мне всё это будешь докладывать?! Кто ты такой вообще?! Свердлов замер. Сигара в его пальцах исчезла. Он медленно сложил костлявые руки за спиной, приняв позу лектора. Мысленный голос стал ещё суше, ещё официальнее. «Я — твой прадед. Я — голос истории, который ты носил в себе и который ты сам же разбудил марксистскими цитатами. Я — совесть, которую ты пытаешься заткнуть иконкой и цинизмом. И сегодня, товарищ Андрей, я решил провести с тобой… воспитательную беседу. Чтобы ты не забывал, в чьих рядах числишься. И помнил, что даже за гробом я веду учёт ошибок своих потомков. Особенно таких… талантливых, но безродных космополитов.» Последнее слово прозвучало с такой леденящей, идеологически выверенной презрительностью, что у Андрея перехватило дыхание. Он стоял, бессильно сжимая кулаки, чувствуя, как его собственный, выстроенный годами образ крутого циника-интеллектуала рассыпается в прах под взглядом пустых глазниц за разбитыми стёклами. Саша, наблюдавший за этим, наконец нашёл в себе силы. Он встал и встал между призраком и Андреем, как в тот раз в парке. — Я думаю, воспитательная беседа окончена, — сказал он твёрдо, глядя в ту точку, где должны быть глаза. — Он всё понял. А вам… товарищ Свердлов, не стоит переоценивать свои педагогические методы. Он может сломаться. А сломанный инструмент бесполезен даже для революции. Наступила долгая пауза. Скелет стоял недвижимо. Потом раздался тот самый, сухой скрежещущий «смех». «Принято к сведению, товарищ Александр. Вы проявляете зачатки здравого смысла. Что касается тебя, товарищ Андрей… — череп снова повернулся к внуку, и в мысленном голосе вдруг появилась едва уловимая, жуткая нота чего-то, похожего на… снисхождение. — …учитывая твой молодой возраст и относительную исправимость, ограничимся строгим выговором с занесением. В следующий раз, вместо отчёта, заставлю тебя конспектировать стенограммы пленумов ЦК. Вручную. Чернилами. Уяснил?» Андрей, всё ещё багровый от стыда и злости, лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Призрак Якова Свердлова, удовлетворившись произведённым эффектом, медленно стал растворяться. Перед тем как исчезнуть окончательно, он «посмотрел» на них обоих и бросил последнюю мысленную реплику, уже без иронии, с какой-то непонятной, призрачной серьёзностью: «Смотрите друг за другом. Мир сложнее, чем кажется. И в нём есть вещи, перед которыми даже я, бывало, снимал шляпу. А я её почти никогда не снимал.» И он исчез. В комнате стало тепло и тихо. Андрей плюхнулся на диван, закрыв лицо руками. — Ёб твою… — простонал он в ладони. — Ёб твою мать, Саша… Меня только что отчитал за жизнь скелет в кожанке. И самое ужасное… он был в чём-то прав. Про часы. И про Каутского. Блин… Саша сел рядом и молча потрепал его по плечу. Больше ничего и не надо было говорить. Они оба только что прошли через уникальный, токсичный и абсолютно сюрреалистический акт семейной партчистки. И оба понимали, что эта история с «дедом» — не кончилась. Она только приняла новую, куда более причудливую и неудобную форму. Форму вечного, костлявого, язвительного надзирателя за совестью, который теперь будет появляться не только в моменты опасности, но и в моменты слабости. Чтобы посмеяться. И чтобы напомнить: от своих предков, особенно таких, не спрячешься даже за самой толстой иконкой и самым ядовитым цинизмом.

***

Пока в квартире с высоты птичьего полёта (или, точнее, полёта трёхметрового скелета) разворачивалась семейная драма с элементами партсобрания, на крыше небоскрёба в трёх кварталах от них царила иная атмосфера — атмосфера абсолютного, заинтересованного любопытства. Сатору Годжо не сидел и не стоял. Он возлежал на самом краю парапета, свесив одну ногу в бездну ночного Токио, его белые волосы трепал лёгкий ветерок. В руках у него не было ни бинокля, ни магического кристалла. Его инструменты были тоньше. Его Бесконечность, обычно работающая как щит, сейчас была развёрнута иным образом — как сверхчувствительная мембрана, антенна, улавливающая малейшие колебания в пространстве. А его шестое чувство, отточенное до состояния абсолютного инструмента, было направлено не на поиск проклятой энергии, а на то самое отсутствие, ту самую «пустоту», которая теперь была помечена в его сознании как «Объект «А» (Токсичный)» и «Феномен «Дед»». Он наблюдал не глазами. Он наблюдал прямо в реальность той самой квартиры, минуя стены, расстояния и все законы физики, которым не вздумалось подчиняться его технике. Для него окно в их гостиную было распахнуто настежь. — О-хо-хо, детки, — прошептал он, и его улыбка в темноте была похожа на серп молодой луны — острая и холодная. — А у нас тут не просто спектакль. У нас тут семейный психотерапевтический кружок с элементами политпросвета. И ведущий — крайне убедительный. Рядом, сидя на вентиляционной решётке и подобрав под себя ноги, находились Юдзи, Мэгуми и Нобара. Их он взял с собой не просто так — это был наглядный урок по выслеживанию и анализу нестандартных угроз. Они видели не саму квартиру, а некое смутное, искажённое «отражение» в слоях Бесконечности, как сквозь толстое, но идеально прозрачное стекло. Они слышали голоса, доносившиеся будто из старого радио. — Смотрите и учитесь, — сказал Годжо, не отводя взгляда. — Объект «А» в своей естественной среде обитания. Бархатный жилет, поза «униженного нарцисса» на диване. Рядом — Объект «С», он же «Голос Разума», пытающийся выполнять функцию смазки в этом скрипучем механизме. И, собственно, главный аттракцион. Когда в комнате материализовался Свердлов, даже через слои Бесконечности ощущение было ошеломляющим. Нобара аж прикрыла рот рукой. — Это… это и есть его «дед»? — прошептала она. — Это же… целый театр ужасов в одном флаконе! Кожаное пальто… сапоги… Боже, он даже сигару курит! Призрачную! — Три метра ростом, минимальные энергопотери, материализация полная, — бормотал Мэгуми, его глаза сузились до щелочек. — Это не призрак в обычном понимании. Это… сформированное воплощение концепции. Концепции власти, бюрократии и революционного террора. Его «пустота» — это не отсутствие энергии. Это энергия, заключённая в форму, настолько чуждую нашей системе, что она воспринимается как вакуум. Юдзи просто смотрел широко раскрытыми глазами, ловя обрывки «мысленного» голоса Свердлова, который доносился как далёкий, скрежещущий шёпот. — Он его… отчитывает? За жилет? За поэзию? — недоумевал Юдзи. — Как строгий учитель! — Не учитель, — поправил Годжо, и в его голосе зазвенел весёлый восторг. — Парторг. Каждодневный, въедливый, неусыпный парторг из самых страшных снов советского человека. Он проверяет его на идейную выдержку! Это гениально! Ты думаешь, у тебя Сукуна в голове — проблемы? Попробуй-ка жить с внутренним голосом, который может материализоваться и потребовать у тебя объяснительную за несанкционированное чтение Блока! Это новый уровень! Он наблюдал, как Свердлов вываливает на Андрея «отчёт», как тот краснеет и злится. Годжо тихо хихикал. — Смотрите, смотрите, как наш токсичный гений тает! Его собственная риторика обращена против него! Его язвительность — детский лепет по сравнению с этим сухим, бюрократическим сарказмом! «Мелкобуржуазное разложение»! О, я плачу! Я обязательно использую это в следующий раз, когда вы опоздаете на тренировку! «Товарищ Итадори, ваш опоздание есть проявление мелкобуржуазной несознательности!» Когда Саша встал между ними, Годжо присвистнул. — А вот и Объект «С» вступает в игру. Защищает. Интересная динамика. «Дед» явно его уважает. Возможно, видит в нём «здравый смысл», которого так не хватает нашему кудряшке. Обратите внимание, как он меняет тон, когда обращается к нему. Это ключ. И когда Свердлов произнёс свою финальную фразу — «Мир сложнее, чем кажется. И в нём есть вещи, перед которыми даже я, бывало, снимал шляпу» — Годжо замер. Его улыбка не исчезла, но стала прищуристой, аналитической. — Вот оно, — тихо сказал он. — Золотая жила. Его «дед» — не просто призрак. Он что-то знает. Что-то, что заставило даже такого, с позволения сказать, «товарища» проявить уважение. И он связан с нашими мальчиками. Они не просто случайные подростки. Они в центре чего-то… большего. Призрак исчез. Годжо медленно выдохнул и откинулся назад, сложив руки за головой. — Ну что, ученики? Урок усвоен? — спросил он, глядя на звёзды. — Это… это невероятно, — сказала Нобара. — И жутко. И смешно. Одновременно. — Он управляет им? — спросил Мэгуми. — Или это симбиоз? — Симбиоз, — уверенно ответил Годжо. — Вынужденный, токсичный, но симбиоз. Мльчик держит его на цепи с помощью иконки и, как я теперь понимаю, идеологического диалога. А «дед»… он не хочет уничтожать носителя. Он хочет его воспитать. Сделать «правильным» наследником. Это меняет всё. Это не враг в привычном смысле. Это… супервизор. Самый жуткий супервизор в мире. Он встал, отряхнулся. — Значит, план такой. Мы не вмешиваемся. Пока. Мы наблюдаем. Наши «дипломаты грязи» оказались носителями уникального, автономного артефакта-проклятия с идеологической составляющей. Это бесценная информация. И если «дед» знает о чём-то, что заставляет его снимать шляпу… — Годжо широко улыбнулся, — …то нам очень нужно выяснить, что это такое. Возможно, это как-то связано с нашей текущей… неразберихой. А теперь, детки, по домам. У меня есть чувство, что наше следующее свидание в парке будет куда интереснее. Теперь я знаю, за кем охочусь. А охота на призрака большевика с сигарой — это, согласитесь, даже для меня новый опыт. Он щёлкнул пальцами, и пространство вокруг них сжалось. Они исчезли с крыши, оставив после себя только лёгкий запах озона и чувство, что занавес над главным представлением только-только приподнялся. И Годжо, сильнейший из магов, теперь смотрел на двух обычных, казалось бы, школьников не как на диковинку, а как на живой ключ. Ключ к чему-то древнему, странному и, возможно, очень опасному, что пока что предпочитало скрываться за бархатным жилетом, ледяным взглядом и скрежещущим голосом семейного проклятия.