Пока не растает снег

⋆꙳•͙❅*͙‧͙ ‧͙*͙.ೃ࿔❆꙳•͙ ˚₊ *͙‧͙ ꙳⋆

      Дни в реанимации не имели ни начала, ни конца – они были просто белым шумом, который заполнял всё пространство. Алиса просыпалась от писка монитора, который казался ей голосом, говорящим на чужом языке. Она лежала на спине, и её левая рука была неподвижна, прибинтована к телу, чтобы она не двигала ею во сне. Она смотрела в потолок и считала трещины – их было семь, одна из них похожа на карту Австралии, если прищуриться.       Иногда приходила Луиза – садилась на стул, брала её руку, и молчала. Иногда – Дэвид, который стоял у двери и смотрел на неё так, будто она была сделана из стекла. Но чаще всего сидела Мелисса – она читала вслух «Чёрного Красавчика», и её голос был как тёплый мёд, который растекается по горлу. Алиса не всегда могла слушать – иногда она проваливалась в сон, и её сны были обрывками: белый снег, красные пятна, рычание, и запах псины, который не уходил даже после того, как она просыпалась.       Новый год пришёл незаметно. В коридорах больницы висели гирлянды, и медсёстры принесли в палату маленькую ёлочку – искусственную, высотой с локоть, с пластиковыми игрушками и мишурой. Мелисса поставила её на тумбочку, и Алиса смотрела на неё, и почему-то ей стало тепло.       – С Новым годом, солнышко, – сказала Мелисса, и её голос был тихим.       – С Новым годом, – ответила Алиса, и её голос был хриплым, как у старого человека. Она попыталась улыбнуться, и уголки её губ дрогнули – но было больно, потому что кожа на щеке ещё стягивалась от швов.       – Загадывай желание, – сказала Мелисса, – оно обязательно сбудется.       Алиса закрыла глаза и загадала – она не знала, что именно, но внутри неё было одно желание, тихое, как снегопад за окном.       После Нового года дни стали медленно меняться. Перевязки становились менее болезненными, и швы начали заживать – медсестра, та же молодая женщина с короткой стрижкой, каждый раз говорила: «Хорошо идёт, молодец». Алиса начала понемногу есть твёрдую пищу – сначала кашу, потом суп, потом кусочки хлеба. Но каждое движение левой руки отдавалось болью, и она держала её неподвижно, прижатой к груди.       Через полторы недели Мэтьюз зашёл в палату и сказал: «Мы переводим вас в обычную палату. Состояние стабильное, вы уже не нуждаетесь в постоянном мониторинге». Алиса кивнула, и внутри неё шевельнулось что-то – не радость, а тихое облегчение. Реанимация пахла смертью, даже когда она была пустой.       Её перевезли в палату на втором этаже – небольшая, с одним окном, выходящим во двор, где росли старые липы, голые и заснеженные. Стены были светло-зелёными, и на них висела репродукция с картиной, на которой был изображён луг. Алиса лежала на кровати и смотрела на этот луг, и думала о том, что когда-то она бегала по таким лугам, и ветер бил в лицо, и она не думала о боли.       На следующий день медсестра принесла ей одежду – Луиза привезла её из дома. На стуле лежали домашние мягкие штаны, футболка с рисунком лошади, которую Мелисса когда-то связала на самой футболке, серая толстовка с капюшоном и белые носки. Алиса посмотрела на них и почувствовала, как что-то сжимается в груди – это была её одежда, но она казалась чужой, как будто принадлежала другому человеку.       – Хотите принять душ? – спросила медсестра. – Я помогу вам дойти.              Алиса кивнула. Она встала с кровати – медленно, опираясь на здоровую руку, и её ноги дрожали. Она сделала шаг, потом второй, и каждый шаг был как удар по земле, как будто она училась ходить заново. Медсестра поддерживала её под локоть, и они прошли по коридору к душевой – пять метров, которые казались бесконечными.       В душевой было тепло, пар поднимался от воды, и Алиса стояла под струёй, закрыв глаза, и чувствовала, как вода стекает по её телу, по повязкам, которые защищали раны от влаги. Она смотрела на свои руки – на левую, которая была перевязана, на правую, которая была худой, с выступающими венами. Она не узнавала их.       Когда она вышла из душа, медсестра дала ей чистое полотенце и помогла одеться. Алиса натянула джинсы и толстовку, и почувствовала, как ткань касается её кожи – мягкая, родная. Она подошла к зеркалу, которое висело у двери, и посмотрела на себя.       Она не узнала себя. Лицо, которое смотрело на неё, было чужим – опухшим, с тёмными багровыми полосами на щеке, которые спускались к подбородку. Шрамы были ещё свежими, с розовыми краями, и кожа вокруг них была стянутой, как будто лицо не принадлежало ей. Она поднесла здоровую руку к лицу, провела пальцами по шрамам – они были грубыми, твёрдыми, и она чувствовала их под подушечками пальцев, как будто трогала чужую кожу.       Она стояла и смотрела на себя, и внутри неё было пусто. Она не плакала – слёзы не приходили. Она просто смотрела на своё отражение и думала: «Это я. И это теперь я навсегда». Она стояла так несколько минут, и только когда медсестра позвала её, она отвела взгляд.       – Всё хорошо? – спросила медсестра.       – Да, – ответила Алиса, и голос её был ровным. – Всё хорошо.       Она вернулась в палату, легла на кровать и закрыла глаза. Она чувствовала, как швы тянут кожу, когда она пытается улыбнуться, и она перестала улыбаться. Она просто лежала и смотрела в потолок.       Через день она попросила у медсестры ложку – она хотела поесть суп сама. Её правая рука была здоровой, но держать ложку ею было неудобно, потому что она всегда ела левой рукой, но сама была правша. Она взяла ложку в правую руку, зачерпнула бульон и поднесла к губам – рука дрожала, и половина бульона пролилась на грудь. Она сжала зубы и попробовала снова – ложка снова дрогнула, и бульон упал на простыню.       – Можно я помогу? – спросила медсестра, которая стояла у двери.       – Нет, – сказала Алиса, и голос её был твёрдым. – Я сама.       Она попробовала снова – и на этот раз бульон попал в рот. Она проглотила, и на её лице появилась тень удовлетворения. Она ела медленно, с остановками, но она ела сама, и это было главным.       На следующий день она попросила разрешения встать с кровати и пройти по коридору. Медсестра поддержала её, и Алиса сделала несколько шагов – её ноги дрожали, как у новорождённого жеребёнка, но она шла. Она дошла до двери палаты и обратно, и когда она села на кровать, она чувствовала, как бьётся сердце, но в груди было нечто большее, чем усталость – она чувствовала себя живой.       Она попросила уменьшить дозу обезболивающего. Медсестра посмотрела на неё с сомнением.       – Это будет больно, – сказала она.       – Я знаю, – ответила Алиса. – Но я хочу чувствовать. Я хочу знать, что я жива.       Они уменьшили дозу, и боль вернулась – она пульсировала в плече, в руке, в лице, но Алиса сжимала зубы и не жаловалась. Она чувствовала, как каждый удар сердца отдаётся в ранах, и это было больно, но это было её тело, и она хотела чувствовать его.

⋆꙳•͙❅*͙‧͙ ‧͙*͙.ೃ࿔❆꙳•͙ ˚₊ *͙‧͙ ꙳⋆

      Через три дня, когда Дэвид был в выходной, он пришёл в больницу с Ноэль и Бэмби – они принесли игру. Они сидели в палате, и на столе лежала карточная игра «Бункер» – постапокалиптический мир, в котором нужно выбирать, кого взять в убежище, и кто выживет.       – Это глупо, – сказала Алиса, но на её губах появилась тень улыбки.       – Это весело, – ответила Ноэль. – Ты будешь выбирать, кто пойдёт в бункер – учёный, собака, или певица.       – Собака, – сказала Алиса, не задумываясь. – Всегда собака.       – А если там будет лошадь? – спросил Бэмби.       – Тогда я выберу лошадь, – ответила Алиса, и в её голосе была такая уверенность, что все замолчали.       Они играли полтора часа – выбирали карты, спорили о том, кто важнее в конце света, и смеялись. Алиса смеялась, и смех был тихим, потому что он отдавался болью в швах, но она не останавливалась – она знала, что это лекарство.       Когда игра закончилась, Дэвид вытащил из кармана колоду карт.       – А теперь – покер, – сказал он. – Я покажу вам, как играют настоящие профессионалы.       – Вы просто хочешь выиграть мои карманные деньги, – сказала Ноэль.       – Я хочу выиграть твоё печенье, – ответил Дэвид, подмигивая.       Они начали играть в покер – на фишки, которые вырезали из бумаги. Дэвид играл с холодным лицом, и его руки были уверенными – он блефовал, как настоящий игрок. Мелисса сидела напротив него и улыбалась, и когда её очередь делать ставку, она смотрела на карты и говорила:       – Я пас, потому что знаю, что Дэвид обманывает, но я не хочу его расстраивать.       – Я не обманываю, – сказал Дэвид, и его лицо было серьёзным, но в глазах смеялись.       – Конечно, нет, – ответила Мелисса, и она положила карты на стол – у неё был флеш-рояль.       Дэвид открыл рот, и Ноэль засмеялась.       – Вы хороши, миссис Шастнат, – сказала она.       – Я просто люблю наблюдать, – ответила Мелисса.       Алиса смотрела на них, и внутри неё было тепло. Она знала, что это – маленькие радости, которые держат её на плаву. Она чувствовала, как боль в плече отступает, когда она смеётся, и как швы на лице не тянут, когда она улыбается.       Луиза стояла в дверях – она пришла проверить, как дела, и увидела эту сцену: Алиса, смеющаяся, Ноэль, размахивающая картами, Дэвид и Мелисса, которые обменивались хитрыми взглядами. Она стояла и смотрела, и внутри неё что-то оттаяло – первый раз за много дней.       – Я принесла чай, – сказала она, входя, и поставила поднос на стол.       – Садись, – сказал Дэвид, – я покажу тебе, как играть.       – Я умею, – ответила Луиза, садясь на стул. – Но я предпочитаю наблюдать.       Она смотрела, как они играют, и думала о том, что эта комната, эта палата, стала их убежищем – маленьким миром, где они могли быть собой. Она знала, что скоро ей нужно будет вернуться на работу, но сейчас она была здесь.       В приёмном покое раздался звонок – миссис Флетчер опять требовала кого-то из старшего персонала. Луиза вздохнула, встала и вышла.              – Я скоро вернусь, – сказала она.       – Мы подождём, – ответила Мелисса.       Луиза пошла по коридору, и за её спиной слышался смех – Алиса опять что-то сказала, и все засмеялись. Луиза шла, и её шаги были быстрыми, но в груди у неё было легко – она знала, что её дочь смеётся, и что смех – это тоже лекарство, которое нельзя купить.

⋆꙳•͙❅*͙‧͙ ‧͙*͙.ೃ࿔❆꙳•͙ ˚₊ *͙‧͙ ꙳⋆

      В палате на втором этаже время текло иначе – не как в реанимации, где каждый час был бесконечным, а как река, которая то ускорялась, то замедлялась, но всегда двигалась вперёд. Алиса привыкла к расписанию: утренние процедуры, завтрак, перевязка, физиотерапия, обед, прогулка, ужин, сон. Каждый день был похож на предыдущий, но внутри этих дней случались маленькие сдвиги, которые собирались в ощущение, что она возвращается к себе.       Телефон вернули на третью неделю – полиция привезла его вместе с остальными вещами, которые были в рюкзаке. Экран был треснут, но работал, и когда Алиса взяла его в руки, её пальцы дрогнули. Она включила его, и заставка загорелась – фотография, на которой она и Ноэль смеются, и Норд стоит за спиной, положив голову ей на плечо. Она долго смотрела на неё, и внутри неё что-то сжалось, но она не заплакала – она просто смотрела и запоминала.       Ноэль и её родители уехали в другой штат – у них был отпуск, и они планировали его ещё до того, как всё случилось. Перед отъездом Ноэль забежала в больницу на десять минут – она стояла у кровати, сжимая руку Алисы, и говорила:              – Я пришлю тебе открытку. И буду писать каждый день. Только выздоравливай, ладно?       – Ладно, – ответила Алиса, и её голос был тихим, но твёрдым. – Отдохни за нас всех.       Ноэль кивнула и они обнялись – осторожно, потому что у Алисы ещё болело плечо, и Ноэль вышла, оглянувшись у двери. Алиса смотрела на закрывшуюся дверь и чувствовала, как в груди становится пусто, но не холодно – она знала, что Ноэль вернётся.       Теперь она осталась одна в палате. Мелисса сидела с ней по вечерам, Луиза забегала между сменами, Дэвид приходил после работы, но днём, между процедурами, Алиса оставалась наедине с собой. Она брала телефон, открывала ТикТок и листала ленту – там были видео, которые они с Ноэль снимали раньше, и она смотрела на них, и внутри неё оживало что-то, что она думала потеряла.       Одно видео было снято в прошлом году, на конюшне. Ноэль держала телефон, и Алиса сидела верхом на Норде, и они скакали по манежу. Норд шёл лёгкой рысью, и его грива развевалась, и Алиса смеялась, и ветер бил в лицо. Она смотрела на это видео, и ей казалось, что она чувствует запах сена и лошадиного пота, и тепло его шеи под ладонью. Она прокручивала видео несколько раз подряд, и каждый раз оно заканчивалось, и она оставалась в тишине палаты, где пахло дезинфекцией и лекарствами.       Другое видео – они с Ноэль танцуют под трендовую музыку в школьном коридоре, и Ноэль кричит: «Давай, Шастнат, ещё раз!» – и Алиса повторяет движения, и её волосы разлетаются, и она улыбается. Алиса смотрела на это видео и думала о том, что тогда она не знала, что этот танец будет последним, который она запомнит таким – лёгким, беззаботным. Она не плакала, она просто смотрела, и внутри неё росла странная тишина, похожая на спокойствие.       Физиотерапия начиналась в десять утра. Молодой мужчина по имени Марк – коренастый, с короткой стрижкой и весёлыми глазами – приходил каждый день и помогал ей разрабатывать левую руку. Он был терпеливым, и его голос был ровным, когда он говорил:       – Согни локоть. Не торопись. Медленно, медленно.       Алиса сгибала руку, и боль пронзала плечо, но она не останавливалась. Она знала, что если остановится, то не сможет начать снова. Марк держал её запястье, и его ладонь была тёплой и сухой, и он говорил:       – Отлично. Теперь разогни. Молодец.       Она делала это каждый день, и с каждым днём движение становилось чуть легче, чуть свободнее. Она видела, как шрамы на руке постепенно бледнеют, становятся розовыми, потом белыми, и она привыкла к ним – они были её частью.       После физиотерапии она гуляла. Сначала по коридору – от палаты до двери и обратно, держась за стену. Её ноги дрожали, и она чувствовала, как мышцы горят от напряжения, но она шла. Через несколько дней она стала ходить по всей длине коридора – от окна с видом на парковку до окна с видом на старые липы. Она считала шаги – от одного окна до другого было сто двадцать три шага, и каждый день она проходила это расстояние дважды.       Через полторы недели Марк сказал:       – Сегодня мы попробуем выйти на улицу. Если хочешь.       Алиса кивнула. Она надела домашнюю толстовку, которую Луиза привезла – серую, мягкую, с потёртыми рукавами – и вышла в коридор. Марк шёл рядом, и они спустились на первый этаж, прошли через холл и вышли за дверь.       Холод ударил в лицо – зима уже не была такой лютой, как в декабре, но ветер всё ещё кусал щёки. Алиса вдохнула полной грудью, и запах снега и сухого воздуха заполнил её лёгкие. Она сделала шаг, потом другой, и пошла по дорожке, расчищенной от снега. Её ноги ступали по асфальту, и каждый шаг был твёрже предыдущего.       Она дошла до скамейки и села. Марк стоял рядом, и они молчали, глядя на деревья, которые были покрыты инеем. Ветви были белыми, и на них висели сосульки, и солнце, которое пробивалось сквозь облака, отражалось в них. Алиса смотрела на это и чувствовала, как холодный воздух обжигает лёгкие, и внутри неё что-то просыпалось – не надежда, а что-то более тихое, как первый звук после долгой тишины.       – Как вы себя чувствуете? – спросил Марк.       – Живой, – ответила Алиса, и в её голосе была тихая уверенность.       Она сидела на скамейке ещё несколько минут, и её пальцы сжимали край толстовки, и она смотрела на деревья, и думала о том, что зима тоже когда-нибудь заканчивается.       Вечером, после ужина, в палату пришла Мелисса. Она принесла с собой пакет, и когда открыла его, оттуда выпали коробки – «Монополия», «Уно», «Дженга», «Шакал», и ещё несколько игр, которые Алиса не узнала сразу.       – Это мама принесла, – сказала Мелисса, усаживаясь на стул. – Она сказала, что мы должны поддерживать традицию.       Алиса посмотрела на коробки, и в её груди шевельнулось что-то тёплое. Она помнила вечера, когда они сидели на полу в гостиной, и Луиза с Дэвидом играли с ней в «Монополию», и она всегда выбирала фигурку лошади, и они смеялись, и никто не думал о времени.       – Мы не играли в «Шакала», – сказала она, беря коробку в руки. – Я не помню правила.       – Я помню, – ответила Мелисса. – Мы с твоим дедушкой играли в эту игру, когда я была молодой. Там нужно искать клады и убегать от пиратов. Простая, но весёлая.       Они начали играть. Алиса сидела на кровати, и Мелисса сидела напротив, на стуле, и они расставили фишки на поле. Мелисса объясняла правила – её голос был медленным и ровным, как у старого радио, которое настраивают на любимую волну. Они играли, и Алиса забывала о боли в плече, о шрамах на лице, о том, что она в больнице. Она двигала фишки по полю, и её правая рука была уверенной, и она чувствовала, как внутри неё просыпается что-то – может быть, азарт, может быть, просто радость от того, что она делает что-то обычное.       – Я выиграла, – сказала Мелисса через час, когда её фишка добралась до сокровищ.       – Ты жульничала, – сказала Алиса, и на её губах появилась улыбка.       – Я просто использовала свой опыт, – ответила Мелисса, подмигивая.       Они перешли к «Дженге» – вытаскивали деревянные брусочки из башни, и Алиса делала это правой рукой, и её пальцы были аккуратными, осторожными. Она вытащила центральный брусок, и башня качнулась, но не упала, и она засмеялась – тихо, но искренне.       В дверях показался Марк – он зашёл проверить, всё ли в порядке, и увидел эту сцену: на тумбочке лежали коробки с играми, на кровати сидела Алиса, и Мелисса сидела напротив, и между ними стояла шаткая башня из «Дженги». Марк улыбнулся и остановился в проходе.       – О, у вас тут вечеринка? – спросил он.       – Игры, – сказала Мелисса, поворачиваясь к нему. – Мы играем в «Дженгу». Хотите присоединиться?       – Я не могу, – ответил Марк, – но я рад, что вы находите время для такого. Это помогает восстановлению.       Алиса подняла голову и посмотрела на него.       – Вы знаете, – сказала она, и в её голосе была лёгкая хрипотца, – когда я была маленькой, мы каждый вечер играли в игры. Папа, мама, я. Это была традиция.       – Хорошая традиция, – сказал Марк. – Она помогает не забывать, кто ты есть.       Он ушёл, и Алиса смотрела ему вслед, и думала о том, что он прав. Игры, запах деревянных брусков и картона, шелест бумажных денег в «Монополии» – всё это напоминало ей о доме, о времени, когда всё было просто. Она взяла коробку «Уно», открыла её, и карты пахли типографской краской, и этот запах был таким знакомым, что у неё защемило в груди.       – Ещё? – спросила Мелисса.       – Давай, – ответила Алиса.       Они играли до девяти вечера, пока не пришла медсестра и не сказала, что пора готовиться ко сну. Мелисса собрала коробки, сложила их в пакет, и на прощание поцеловала внучку в лоб.       – Спи, – сказала она. – Завтра мы поиграем во что-то другое.       Алиса осталась одна. Она легла на кровать, и в руке у неё был телефон, и она открыла ещё одно видео – на этот раз с соревнований, где она и Норд берут барьер, и её мама снимает с трибуны, и она слышит её голос: «Давай, дочка! Давай!». Она смотрела на это видео, и внутри неё было тихо, но не пусто. Она знала, что Ноэль вернётся, что Мелисса придёт завтра, что физиотерапия будет по-прежнему трудной, но она будет делать её, и что однажды она снова сядет на лошадь – даже если это будет не Норд, даже если это будет другая лошадь, она сядет и поскачет, и ветер будет бить в лицо, и она будет чувствовать, что она жива.