Проклятие унаследованной скорби

Его обувь на деревянной подошве замешивала в неприглядную слякоть грязь дорог и холодный, посеревший снег. В этой трясине появлялись отчётливые, размашистые следы ног. Мужчина крепкого телосложения явно торопился и нёс на руках тяжёлую ношу. — А-Лин, как же ты так? Маленький... — Цзян Ваньинь знал, что его племянник уже далеко не малыш, однако, видя его в таком состоянии, сердце заклинателя сжималось от непередаваемой боли. — Я уже здесь, потерпи немного, сейчас всё будет хорошо. «Всё будет хорошо» Кто угодно, оказавшись на месте Цзян Чэна, уже бы в это не верил, ведь рана у Цзинь Лина была серьёзная, но глава ордена Юньмэн Цзян запретил себе удручающие мысли. Туго перевязав рану на животе своего драгоценного, несносного племянника, мужчина бегом направлялся в ближайший орден Ланьлин Цзинь прямиком к лекарям. — Я приду к тебе на помощь, я с тобой, пока ты дышишь… — бормотал он, не замечая, что говорит вслух. Его голос срывался. Перед глазами стояло другое лицо — заплаканное лицо сестры, которая умоляла его позаботиться о крошечном свёртке на руках. — Было так всегда, ты помнишь? — А-Лин не мог помнить, ведь он был младенцем. Но Цзян Чэн помнил за них обоих. — Будет так всегда, ты слышишь... Цзян Ваньинь бежал, не чувствуя ног, не видя дороги. Морозный иней впивался в лёгкие болезненными иголками из-за сбивчивого дыхания. Только бы успеть, только бы донести, только бы А-Лин выдержал.

***

Фиолетовые знамёна развеваются с потоком ветра из открытого окна. Педантично ровно сложенные бумаги, стопками лежали на столе в личном кабинете грозного главы. Звенящая тишина висела в воздухе — такая бывает только в прохладные дни ранней весны. Цзян Чэн стоит у окна, спиной к двери. Он знает, что А-Лин войдёт — он сам послал за ним. Нервно покрутив Цзыдянь на пальце и прочистив горло, мужчина готовился к разговору со своим племянником, юной главой ордена Ланьлин Цзинь. — Ты звал меня, дядя? — А-Лин вошёл свободно и привычно без стука, однако с некоторой толикой настороженности в голосе. «Ведь Цзян Чэн так просто посреди дня не вызывает» — Письмо из Хэцзяня — мужчина не оборачивается, и его голос звучит сухо, как шорох бумаги — вопрос со старейшинами Лань я уладил. Твоё вмешательство не потребуется. Пауза. Цзинь Лин замер на полпути к столу. Его рука, машинально, потянувшаяся к рукояти Суйхуа, застыла. — Ты уладил… Без моего ведома. — Цзинь Лин сглотнул. Хэцзянь и старейшины Лань. Он не знал деталей, но чутьё главы подсказывало: это связано с тёмным прошлым клана. С тем, что он поклялся вычистить. — Я уладил без твоей лишней головной боли. Это другое. В груди у Цзинь Лина что-то сжалось. Ему не впервой, но с каждым разом всё больнее. Он выдохнул — медленно и спокойно, как учили в Гусу Лань. Не помогло. — Головная боль… — Цзинь Лин повторяет эти слова, и в его голосе просыпается что-то тихое, холодное и металлическое. — Ты называешь управление моим орденом головной болью? Может, раз мои личные дела вызывают у тебя эту боль, ты прекратишь влезать в них? Цзян Чэн наконец обернулся. Медленно, будто каждое движение требовало усилий. Его миндалевидные глаза искрились молниями, но не от гнева — от чего-то другого, чему Цзинь Лин не знал названия. — Прекратить влезать? — переспросил он глухо. — Хорошо, давай я расскажу тебе, во что именно я влез, чтобы ты наконец понял и до тебя дошло. А-Лин глядел на дядю с вызовом, приподняв подбородок, как иногда делала Яньли в моменты редкого гнева. «Что такого он может рассказать из-за чего я сдамся и отдам ему в руки управление моим орденом?» Цзян Чэн выдержал паузу, долгую и мучительную, как показалось Цзинь Лину, — на деле всего пару мгновений. Мужчина, в несвойственной ему манере, сел на край стола и сложил руки на груди. — Был такой человек, — начал он грузно, — Лань Синчжи. Мелкий старейшина побочной ветви Гусу Лань. Не самый заметный, не самый влиятельный, но достаточно близкий к тому, чтобы знать то, чего знать был не должен. Он помолчал, подбирая слова — или, наоборот, отбрасывая лишние. — Пятнадцать лет назад твой дядя Гуаньяо заманил твоего отца в переулок Цюнли. Официально ты знаешь эту историю: Вэй Усянь потерял контроль над Вэнь Нином, и тот убил Цзинь Цзысюаня. Но ты не знаешь главного: это не было случайностью. — Не было случайностью? — Цзинь Лин опешил от такой информации. — Хочешь сказать, этот некий Синчжи был замешан? Он знал и ничего не сделал? Цзян Чэн разжал руки, упёрся ладонями в край стола по обе стороны от себя и подался чуть вперёд. Голос стал тише — не слабее, опаснее. — Лань Синчжи служил в отряде, который отвечал за безопасность твоего отца в той поездке. Именно он передал Цзинь Гуанъяо подробный маршрут. Именно он изменил расстановку отрядов так, что в решающий момент охрана перекрывала другой выход из переулка — а Вэнь Нин вошёл с той стороны, которую никто не охранял. Лань Синчжи не убивал своими руками. Он просто создал все условия для убийства. А когда Вэй Усянь потерял контроль, остановить Вэнь Нина было уже некому… Взамен Синчжи получил место во Внутреннем совете для своего сына. Тёплое, спокойное место. Хорошую карьеру — вот сколько стоил твой отец. Цзян Чэн замолчал. В кабинете стало так тихо, что слышно было, как за окном начали щебетать птицы. — А теперь, — произнёс он наконец, — этот Лань Синчжи напуган. Твой предшественник мёртв, и все его тайны начали выползать наружу. Старейшина из Хэцзяня, Хэцзянь-гун, который когда-то свёл их вместе, хочет платы за молчание. Лань Синчжи пытается замести следы. А я... — он поднял взгляд на племянника, усталый, тяжёлый. — Я закрыл этот вопрос. Хэцзянь-гун будет молчать. Лань Синчжи подаст в отставку. Ты не будешь иметь к этому делу никакого отношения. Цзинь Лин не шелохнулся. Ни единого мускула на лице не дрогнуло. Только пальцы, сжимающие рукоять Суйхуа, побелели до костяшек. Он промолчал. — Вот во что я влез, А-Лин. Вот что я «уладил». А теперь скажи мне — ты правда хотел бы управлять этим сам? — Может быть и хотел, Цзян Чэн — прошептал с горькой злой усмешкой юный глава клана. Он назвал дядю полным именем чуть ли не впервые. — Ты снова не дал мне выбора. — Не дал тебе выбора? — Цзян Чэн вскинулся, и в его голосе прорезалась та самая молния, которая искрилась в глазах минуту назад. — Ты думаешь, я решаю за тебя, потому что мне заняться нечем? Потому что мне больше нечего делать, кроме как разгребать твоё наследство? Он шагнул вперёд, но не к двери, а к племяннику. Остановился в шаге от него, и теперь они стояли лицом к лицу: один — бледный, с побелевшими пальцами на рукояти Суйхуа, другой — с горящим Цзыдянем и желваками, играющими на скулах. — Я закрыл этот вопрос, потому что он опасен. Потому что Лань Синчжи — не просто старейшина. Это человек со связями, с рычагами, с грязными секретами на половину заклинательского мира. Если бы ты полез в это дело — ты, пятнадцатилетний глава, которого и без того проверяют на прочность, — тебя бы сожрали. Буквально. Ты понимаешь это? — Понимаю, — ответил Цзинь Лин тихо, но твёрдо. — Но я не узнаю, как защищаться, если ты будешь закрывать меня от каждого удара. Ты учил меня фехтовать, стрелять из лука. Но ты никогда не учил меня политике. Ты просто делал всё сам. И теперь, когда я должен быть главой, я пустое место. Твоими стараниями между прочим. Цзян Чэн замер. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то — не гнев. Что-то другое, чему Цзинь Лин по-прежнему не знал названия. Но дядя моргнул, и это исчезло. — Ты хочешь учиться политике? — переспросил он, и голос его стал ниже и ещё опаснее. — Прямо сейчас? На деле, где замешан твой отец и люди, которые помогли его убить? Это не учебный бой, А-Лин. Это война. А на войне щенков не обучают — их убивают. И я не позволю тебе стать очередным трупом только потому, что ты решил доказать мне свою взрослость. «Щенок». Слово ударило звонче пощёчины. Цзинь Лин дёрнулся, как от удара, но устоял. Только пальцы на рукояти Суйхуа побелели ещё сильнее. Цзян Чэн отвернулся. Прошёл к столу, опёрся о него руками — почти так же, как сидел мгновением раньше, только теперь в этом жесте не было усталой открытости. Только глухая, непробиваемая стена. — Ты назвал меня по имени и сказал, что я не дал тебе выбора. Хорошо. Я услышал. А теперь иди. Цзинь Лин не сдвинулся с места. — Дядя... — Иди, — отрезал Цзян Чэн. — У тебя ночная охота. Твои друзья ждут. Не заставляй их гадать, куда пропал их доблестный глава. И больше не зови меня дядей. Цзинь Лин постоял ещё мгновение, глядя в прямую, как клинок, спину. Потом резко развернулся и вышел с громкими шагами. Он не хлопнул дверью, просто закрыл, тихо и почти беззвучно. И от этого было ещё хуже. После ухода племянника Цзян Ваньинь потупил взгляд, поднёс ладони к лицу и смачно растёр его, чтобы освежиться и снять с себя груз беседы. « Не надо было быть таким строгим » Запоздало проанализировав ситуацию, до одури уставший и измотанный мужчина сел в кресло, откинувшись на спинку. Он был пока не в состоянии продолжать разбирать свои дела и документы. Ему многое предстоит обдумать. Тем временем Цзинь Лин на ватных негнущихся ногах дошёл до поворота коридора, где его никто не заметит, и сполз на пол, прислонившись к стене. Вдох. Выдох. Вдох поглубже. Эти чёртовы техники дыхания из Гусу для успокоения души не помогают. Только злят сильнее. Юный глава клана может и был готов к управлению орденом, но вот к таким хлёстким беседам с любимым дядей, который всегда был для него опорой... Нет уж извольте, Цзинь Лин здесь не воин. Прижав левую ладонь к груди — туда, где всё ещё колотилось сердце, - он закрыл глаза. Пытался успокоить пульс и сделать голову пустой, без мыслей. Зависнув в таком положении некоторое время и немного успокоившись, А-Лин не сразу почувствовал мокрый носик Феи, который прислонился к свободной ладони хозяина. Она ненавязчиво лизнула мальчишескую руку. — Видимо только ты не бросишь меня, Фея — Цзинь Лин невольно улыбнувшись, потрепал собаку за ушком. Это не было похоже на полноценную улыбку, для этого он всё ещё не готов. Но его черты лица определённо стали мягче. Фея тихо тявкнула, лизнула его в щёку и вскочила на лапы, виляя хвостом. Она уже поняла, что хозяин приходит в себя, значит скоро он куда-то пойдёт, а она пойдёт с ним — впрочем как и всегда. — Со мной, — коротко бросил Цзинь Лин, поднимаясь. — На охоту. Фея радостно гавкнула и пристроилась у левой ноги — ровно так, как учили. Во внутреннем дворе их уже давно ждали. Лань Цзинъи сидел на лавочке, болтая ногами, и что-то оживлённо втолковывал Сычжую — судя по жестикуляции, история была столь же впечатляющая, сколь и неправдоподобная. Сычжуй стоял рядом, вежливо кивая, словно не слушая, и взгляд его то и дело уходил к дверям. Увидев Цзинь Лина с Феей он выпрямился и едва заметно улыбнулся. Цзинъи, напротив, спрыгнул с лавочки и театрально всплеснул руками: — О! Фея! Ну наконец-то хоть кто-то адекватный в этой компании! Иди сюда, моя хорошая, иди... Фея подбежала, позволила потрепать себя по загривку, а потом чихнула Цзинъи на рукав и вернулась к хозяину. Сычжуй тихо фыркнул. — Она тебя любит — заметил он. — Я знаю, — гордо ответил Цзинъи, отряхивая сопли с рукава. — Это у нас такая любовь. Бурная. Со слюнями. Самая искренняя, между прочим. Цзинь Лин никак не прокомментировал. Он просто прошёл мимо, и Фея тут же пристроилась слева. Шаг в шаг. — Пошли уже. Хватит с меня разговоров. — рявкнул Цзинь Лин своим товарищам. Это не звучало злонамеренно, но любой бы понял, что юный глава не в духе. Цзинъи переглянулся с Сычжуем. Тот едва заметно покачал головой: «Сейчас не время». И они молча двинулись следом — через ворота Пристани Лотоса, в сгущающиеся сумерки. Лес встретил их звенящей тишиной. Не той, которая бывает после длительного дождя. И не той, что наступает глубокой ночью, когда всё живое спит. Эта тишина была другой — глухой, плотной, как вата. Она не предвещала беды. Она сама была бедой. Цзинь Лин шёл первым, как и подобает главе своего ордена. Суйхуа он вытащил ещё на опушке. Он не ждал нападения, но так было спокойнее. Привычнее, правильнее. На удивление, парня успокаивали касания к мечу своего отца. Он был его той самой ниточкой, которая заземляла въевшиеся чувства, особенно после ссоры с дядей. Фея шагала слева, прижимаясь к ноге и осматриваясь по сторонам. Её обычная бодрая поступь сменилась на осторожную, почти крадущуюся походку. Уши стояли торчком, она прислушивалась. Шерсть на загривке то и дело поднималась — не от страха, от чутья. Сычжуй держался справа и чуть позади. Гуцинь висел за спиной, но пальцы уже подрагивали от готовности. Бывший Вэнь Юань славился своим терпением, однако сейчас он был в шаге от того, чтобы броситься в бой с чем-то неизвестным. Он чувствовал ци этого места, её искажение, и с каждым шагом оно становилось сильнее, тяжелее, гуще. Словно воздух превращался в трясину затягивающего проклятого омута. Цзинъи замыкал цепочку. Он не шутил. Не пытался разрядить обстановку дурацкой историей. Просто шагал, сжимая рукоять меча, и оглядываясь через плечо каждые несколько секунд. Один раз ему показалось, что тени между деревьями сгустились, приняли форму чего-то опасного и неизведанного. Напряжение достигло своего апогея. — Чёрт, весело как на кладбище… — пробормотал что-то невнятное Цзинъи и выразил общую мысль команды. — Тц. Не бухти ты так. Напоминаешь старую бабку, — подколол друга Цзинь Лин. — Судя по ощущениям, мы скоро будем подходить к аномальной зоне, где много опасностей. Приготовьтесь. Казалось, они идут целую вечность. Лес всё никак не кончался, но он менялся. Деревья становились ниже, корявей, черней. Воздух стал холоднее настолько, что дышать было тяжело, а говорить и вовсе не хотелось. Тропа, без того еле заметная, вовсе исчезла. Теперь они продирались через острые кустарники и перешагивали через поваленные от сырости стволы деревьев. Словно предвестник всех бед, вдалеке пару раз угукнула сова. Она не хотела напугать друзей, напротив — ей не было до них дела, она банально вышла на ночную охоту, но даже эта птица решила от греха подальше поскорее улететь от этого места. Фея остановилась первой, сжавшись и жалобно заскулив. Цзинь Лин чудом об неё не споткнулся. Собака явно не хотела продолжать путь. — Мы пришли. — сделал вывод старший из Ланей. Вокруг всё было в руинах, а непосредственно напротив товарищей стояли, поросшие засохшим плющом, каменные ворота. Их сильно перекосило временем. Снег под ногами неестественно застыл в крепкий скользкий лёд. Вокруг не было чужих следов, даже ни намёка на существование мелких зверей поблизости. — Ну и глушь… Где это мы? — задал нужный вопрос Цзинъи. Проигнорировав его, Цзинь Лин первым скоро вошёл за эти мрачные врата. — И куда это он рванул вперёд без нас? — выругался Цзинъи. — Вот зачем А-Лин торопится? — Тшш, — шикнул Сычжуй на него — Прекращай. Ты когда нервничаешь уйму вопросов задаёшь. Лань Юань не отставая, пошёл следом за Цзинь Лином. Незаметный сухой кусочек плюща, покрытый инеем, отвалился от стены из-за вибраций голосов. Цзинъи ничего не оставалось — как последовать за друзьями, замыкая их троицу. Тени сгустились, напуская еле видимые клочки тумана на землю. Фея зарычала и затряслась. — Здесь что-то не так. Я чувствую это. Фея тоже чует. — Цзинь Лин не находил себе места с момента вхождения в лес. Он двинулся дальше, вглубь, и друзья последовали за ним. Под ногами хрустел лёд вперемешку с каменной крошкой, и звук этот казался оглушительным в мёртвой тишине. Воздух внутри руин был сухой, пахнущий гнилью, кровью и копотью. Фея жалась к ноге хозяина, не отходя ни на шаг, и её дыхание вырывалось белым паром. Внутренний двор, по всей видимости бывший маленький парк, окружённый усадьбами, был завален обломками стен. И только в дальнем его конце, рядом с поваленной ивой уцелело некое подобие каменного алтаря с остатками резьбы. Цзинь Лин остановился. Что-то притянуло его взгляд — не свет, не звук, а смутное, тревожное чувство узнавания. Он подошёл ближе. Провёл рукоятью Суйхуа по камню, счищая мох и копоть. Под ними проступили линии, завитки и лепестки. Лотос. Пять лепестков, а не девять. В центре — герб, почти стёртый временем, но ещё различимый. — Сычжуй, — позвал он тихо. — Посмотри. Лань Юань подошёл, всмотрелся. Пальцы его, ещё минуту назад подрагивавшие над струнами гуциня, замерли. — Пять лепестков, — пробормотал он. — Такую символику носили вассалы. Союзники, которым разрешили использовать лотос, но не основной герб. Очень старый узор… дорогой, ручной работы. Такой не стал бы носить случайный союзник, такие гербы делали для самых верных, для тех, кому доверяли больше всех. Цзинь Лин молчал. Он смотрел на герб и чувствовал, как внутри что-то сжимается — не страх, а странная, глубокая печаль, будто он знал это место. Будто был здесь когда-то. Название всплыло само, из глубин памяти — старая книга, страница с пожелтевшей картинкой, библиотека Пристани Лотоса, пыльная полка с книгами, которых редко берут на прочтение. — Клан Шуан Линь, — произнёс он. — Инеевая Роща. Они приняли первый удар во время сожжения клана моей матери. Войска Цишань Вэнь вырезали их здесь. А потом пошли дальше — на Пристань Лотоса. — И их никто не упокоил, — закончил за него Сычжуй. Тишина стала ещё глубже. Цзинъи, стоявший чуть позади, перехватил меч обеими руками и тихо выдохнул сквозь зубы. И в этот самый миг серебряный колокольчик на поясе Цзинь Лина дрогнул. Не от ветра или движения, просто так. Просто дрогнул и издал тихий, едва различимый звон. А потом ещё раз. И ещё. С каждым разом всё громче и настойчивее. И с каждым разом колокольчик становился холоднее. «Что происходит с колокольчиком?» Земля под ногами вздрогнула. Иней подступал всё ближе и ближе к ногам. Он разрастался и темнел. От алтаря потянуло таким холодом, что Цзинь Лин невольно отшатнулся, перехватывая Суйхуа обеими руками. — Что за… Договорить он не успел. Из трещин в земле, из-под корней поваленной ивы, из самой сердцевины алтаря начала подниматься тьма. Густая, чёрная, маслянистая, с удушающим запахом железа и крови — она текла, как жидкость, но текла она вверх. И от неё веяло таким холодом, что пальцы немели, дыхание перехватывало, а в лёгких словно прорастали тысячи маленьких болезненных ледяных иголок. Фея зашлась истошным лаем. Сычжуй перехватил гуцинь. Пальцы ударили по струнам. Мелодия Барьера распространилась над всеми руинами, тонкая и яркая мелодия, призванная защищать. Однако она не справилась, тьма даже не замедлилась, а прошла сквозь барьер. Звук оборвался — резко, словно Сычжуй сфальшивил. Струна лопнула с коротким, болезненным звоном. Лань отдёрнул руку — на пальце выступила кровь. — Оно слишком сильное! — крикнул он. Цзинъи встал перед ним, заслоняя плечом и выставил меч. Лицо его было белым как снег, но руки не дрожали. — А-Лин! — рявкнул он. — Какого чёрта происходит? Цзинь Лин не ответил, он заворожённо наблюдал за тьмой, которая поднималась всё выше и выше, собираясь в бесформенную колышущуюся массу, напоминающую тёмный проклятый омут. Он чувствовал и слышал яростный звон колокольчика, который тянул его куда-то в сторону, словно пытаясь увести Цзинь Лина от того, что приближалось. И тогда тьма рванулась вперёд. Она шла не на одного только Цзинь Лина. Она грозилась смести за собой всё пространство вокруг. И Цзинь Лина с его бешеным колокольчиком, и Сычжуя с окровавленными пальцами, и Цзинъи с мечом, и Фею, которая уже не лаяла, а выла, прижав уши. Цзинь Лин увидел это за долю секунды. Увидел, что барьер не выдержал, что Сычжуй не успеет перестроить мелодию, что Цзинъи не уйдёт с линии атаки, что Фея сейчас бросится вперёд и погибнет первой. — НАЗАД!!! Он шагнул вперёд. Не думая, не взвешивая — просто шагнул, закрывая всех троих. Суйхуа взлетел ввысь и встретил тьму. Лезвие вспыхнуло золотом, действуя на грани возможного — часть волны разлетелась брызгами. Но остальная прошла. Холод вошёл в живот, как ледяной клинок, и выбил весь воздух. Какое-то время Цзинь Лин не мог дышать от удара, не то, что кричать от боли. Ноги подкосились, он упал на колени, заваливаясь на бок. Суйхуа упал и звякнул о каменную крошку. Перед глазами всё поплыло, парень пытался сделать судорожные вдохи, чтобы насытиться кислородом. «Задыхаюсь» Он прижал ладонь к животу — пальцы стали мокрыми и горячими. Пару капель крови попало на землю, окрасив иней в алый цвет. А внутри тела разливался страшный холод. Он полз от живота к груди, к кончикам пальцев, к горлу, мешая дышать. Словно эта тьма, пыталась добраться до сердца и сожрать его целиком, быстро, страшно, некрасиво. Или же проклятие интересовалось его золотым заклинательским ядром? — А-ЛИН!!! — закричал Цзинъи от ужаса и страха за близкого друга. — Ты… Он не договорил, запнулся на полуслове. В этот самый момент колокольчик засиял алой вспышкой и треснул, на мгновение осветив лица товарищей. Цзинь Лин наконец смог сделать глубокий вдох, сделав себе больно. Показалось, что он потерял сознание. — Не смей! — голос Цзинъи сорвался, и он рванулся вперёд, падая на колени рядом с другом. — Не смей умирать, слышишь?! Дыши, А-Лин, я тебя умоляю. Он хватал его плечи, за одежду, потому что не знал куда деть свои руки, и лицо его было белым как тот самый иней, а глаза сухие, потому что слёзы придут потом. Если вообще придут. Сейчас — только ужас, чистый и ледяной ужас, от которого немели губы. Сычжуй не кричал. Он опустился на колени прямо в грязь, уложил гуцинь на скрещенные ноги — одна струна лопнула, но остались ещё шесть — и ударил по струнам. Мелодия Очищения потекла над руинами, тихая, дрожащая, стройная. Он не мог исцелить рану. Но он мог не дать тьме, всё ещё сидевшей в меридианах, добраться до золотого ядра. Каждой нотой он удерживал душу А-Лина на краю. — Держи его, — сказал Лань Юань одними губами, не переставая играть. — Разговаривай с ним, Цзинъи. Не дай ему уйти. Фея уже лежала рядом с хозяином, прижимаясь к его боку. Иногда тоскливо, по родному лизала ему щёку, надеясь облегчить его состояние. В её глазах было то, чего не могло быть у простой духовной собаки. Там была простая мольба: «Вставай пожалуйста. Я не уйду. Только вставай» Сычжуй со стороны наблюдал печальную картину: Цзинъи со своим ласковым бормотанием, надеялся удержать сознание друга на этом свете. Фея, которая не смотря ни на что, навсегда останется со своим хозяином. И тьма, которая так и не собиралась окончательно уходить. Она шипела, пенилась и дымилась. Бросалась на невидимую стену, которую поставил колокольчик. Бросалась — и откатывалась, не в силах пробиться. А колокольчик всё звенел — тихо, слабо, но не сдаваясь. Тонкая трещина пересекала его бок, и с каждым ударом тьмы о барьер она становилась чуть длиннее. — Сычжуй, — голос Цзинъи был чужим, сиплым. — Она снова нападёт? — Не сейчас, — ответил тот, не прекращая играть. — Но он долго не продержится. Нам нужно уходить. Немедленно. — Как?! — Цзинъи вскинул голову. — Ты видел, как он дышит? Мы не донесём его! До ближайшего ордена несколько часов! — Я донесу. Голос раздался с края долины, и он был страшен. Там, где мёртвые деревья расступались перед руинами, стоял Цзян Чэн. Он не бежал, не летел — он уже был здесь. Саньду дрожал в его руке, Цзыдянь полыхал фиолетовым, а лицо... лицо было таким, что Цзинъи, взглянув на него, тотчас отвёл глаза. Цзян Чэн в одно мгновение пересёк долину. Упал на колени рядом с племянником прямо в иней и грязь. Он сорвал с себя фиолетовый ханьфу. Мужчина сильными руками начал разрывать свою одежду на лоскуты, чтобы осторожно перевязать страшную рану у драгоценного племянника. У последнего живого близкого человека. Пока живого. — Дядя… — выдохнул Цзинь Лин. Он не открывал глаза, но узнал. По звуку шагов. По запаху. По тому, как дрогнул воздух, когда Цзян Чэн оказался рядом. — Молчи, — отрезал тот. Голос был резким, злым, но руки, прижимающие ткань к ране, дрожали. — Не смей говорить. Не сейчас. Потом накричишь на меня, потом скажешь, что я снова всё решил за тебя, потом назовёшь меня по имени — сколько угодно раз. А сейчас молчи и дыши. Он туго перевязал рану, быстрыми, выверенными движениями, которые выдавали годы практики. — Сычжуй! — рявкнул он, не оборачиваясь. — Не прекращай играть. Держи его, сколько сможешь. Фея, рядом. Цзинъи — прикрываешь нас с тыла. Если эта тварь дёрнется... — Бей на поражение, — закончил за него Цзинъи. — Я понял. Цзян Чэн подхватил племянника на руки. Осторожно, но крепко. Так, как носят самое дорогое, что есть в мире. А-Лин был слишком лёгким, для своих пятнадцати и слишком бледным. — Я с тобой пока ты дышишь. — еле слышно прошептал дядя, глядя на сомкнутые губы племянника. — До самого конца. Ты будешь живым. Обещаю. И побежал. Через лес, через холод, через иней, который всё ещё не таял под ногами. Фея неслась рядом, не отставая. Сычжуй играл на ходу, и Мелодия Очищения плыла над лесом, не давая тьме внутри тела разрастаться. Цзинъи замыкал строй, с мечом на перевес, чтоб быть готовым защитить всех. Проклятие унаследованной скорби не преследовало. Тьма осталась в руинах, зализывая раны, потревоженная, но не уничтоженная. Пока не уничтоженная. Но это будет потом. А сейчас только бег. Только холодный воздух, пробирающий до костей. Только хриплое дыхание Цзян Чэна и тихий, затухающий звон колокольчика — треснувшего, но не сломанного. Он бежал в Ланьлин не потому, что было ближе — нет, Пристань Лотоса была вдвое ближе. Но в Пристани Лотоса не было нужных лекарей. Тамошние целители знали, как лечить раны, яды, переломы. Но не проклятия. А в Башне Кои — знали. Цзинь Гуанъяо, при всех его грехах, собрал там лучших мастеров по тёмной ци. И теперь эти знания — единственное, что могло спасти А-Лина. А если не спасут... что ж. Тогда А-Лин умрёт дома. Как глава. Не на руках у дяди, который опять всё испортил. На своей земле. Под своими знамёнами. Цзян Чэн не мог дать ему ничего другого — только это. — Я верну тебя домой, А-Лин. Твоя мать хотела бы, чтобы ты был дома. Она всегда хотела, чтобы семья была вместе. Тебя я верну. В твой дом. Под твои знамёна. Живым. Или… Нет, живым. Лес кончился. Началась дорога длинная, мощёная и разбитая. Здесь было легче бежать, но и опаснее: открытое пространство, никаких укрытий. Цзян Чэн не замедлялся, ни в коем случае — он бы не посмел устать на полпути. Он только перехватил племянника поудобнее и побежал быстрее. Сычжуй играл на ходу, и Мелодия Очищения выдавала свои беспокойные нотки, словно даже струны напряглись от заунывного ожидания. Впереди показались золотые шпили Башни Кои. Они вспыхнули в первых лучах восхода — острые, величественные, чужие. В какой-то момент Цзян Чэн думал, что упадёт. Не донесёт. Не успеет. Он, стиснув зубы, побежал быстрее. — Лекаря!!! — закричал он, едва оказавшись в воротах. Голос сорвался на хрип. — У меня раненый глава клана!!! Живо!!! Стража расступилась. Кто-то побежал вперёд, кто-то — за носилками. Цзян Чэн не стал ждать. Он прошёл через двор, взбежал по ступеням и ворвался в лечебный павильон. Фея не отставала. Сычжуй, всё ещё играя, вошёл следом. Цзинъи замер у дверей, сжимая меч, — он не мог заставить себя опустить оружие. Будто ожидал, что проклятие вот-вот нагонит их, ворвётся следом, ударит снова. Лекари уже ждали. А-Лина бережно переложили на кушетку. Кто-то разрезал пропитанную кровью ткань. Кто-то склонился над раной. Кто-то отдавал приказы — быстрые, чёткие, не терпящие возражений. «Серьёзная рана. Еле успели. Ещё бы чуть-чуть и…» Цзян Ваньинь, услышал эти слова где-то на подкорке сознания, согнулся, упёршись руками об колени, и судорожно выдохнул. Он смотрел в одну точку, взглядом на две тысячи ярдов, словно пережил свой самый страшный кошмар. Наконец Сычжуй начал замедлять свою мелодию. Главная опасность миновала, его помощь больше не потребуется, теперь А-Лин в надёжных руках. Кровь на кончиках пальцев до сих пор текла, ведь он постоянно раздражал кожу игрой. Они сильно побледнели. — Да откуда этот звук? — подумал про себя А-Юань, услышавший этот тихий, ритмичный звон — То тише, то громче… Словно пульс. Взглядом проследив за Цзинь Лином и лекарями, он устремил своё внимание на одну деталь, которая всё не давала ему покоя с самого момента ранения лучшего друга. Сделав несколько шагов, Лань Сычжуй бережно взял в руки, отложенный в сторону колокольчик. Тусклое алое сияние изнутри. Заметно — только если приглядеться к пульсирующей трещине. Он держал колокольчик в ладонях, почти не дыша. На внутренней стороне серебра, там, куда никогда не попадал взор, виднелись крошечные, изящные знаки. Они слабо светились, словно тлеющие угли, образуя удивительно гармоничный узор. — Глава Цзян, — позвал он, не оборачиваясь, в абсолютной тишине павильона это звучало слишком громко — Посмотрите. Тут что-то есть. А-Чэн взял в руки колокольчик ордена Юньмэн Цзян, бегло осмотрев алые письмена, сжал серебро сильнее, у него на мгновение сбилось дыхание. «Вэй Усянь» Он видел бессчётное количество раз эти символы, исписанные книги, талисманы, артефакты. Он не мог не узнать почерк своего названного брата. « В ордене Гусу Лань есть Два Нефрита, а у нас в Юньмэне есть Два Героя!» Горькие воспоминания нахлынули на грозного главу, он вспомнил всё, что связывало их раньше. Но как сказал сам Вэй Ин, это было в прошлом. Цзян Чэн медленно опустился на стул рядом с кушеткой. Колокольчик остался лежать на его ладони — треснувший, холодный, но всё ещё целый. Почти как он сам. Фея подошла и села у его, насквозь промокших, ног, прижавшись тёплым боком к икроножной мышце. Сычжуй всё ещё стоял рядом, ожидая хоть какой-то реакции. — Это ведь тот о ком я думаю? — наконец озвучил свои мысли молодой Лань. — Да, иди — ответил Цзян Чэн. — Ты своё дело сделал. Отдохни. И обработай уже наконец свои раны на пальцах. Сычжуй кивнул и отошёл к Цзинъи, оставив главу фиолетового ордена наедине со своими мыслями. Задумчиво покрутив на пальце Цзыдянь, он взглянул на приближающегося к нему старшего лекаря. — Рана серьёзная, но не смертельная. — сообщил целитель, приглаживая маленькую изящную бородку. — Тёмная ци не дошла до золотого ядра, юный глава очнётся к вечеру. Цзян Чэн кивнул, коротко, скупо. Лекарь поклонился и отошёл. И как только он отошёл, вдруг резко с грохотом открылась дверь и в помещение вошёл человек, которого тут ждали меньше всего. На пороге стоял Вэй Усянь — взлохмаченный, запыхавшийся, в наспех наброшенном ханьфу, с Чэньцин за поясом. Глаза дикие и безумные. Волосы растрёпанные настолько, что там уже скоро заведутся птицы и сплетут себе гнездо. — Где он?! — выдохнул он, оглядывая павильон. — Мне сказали… я почувствовал…где А-Лин?! — Ты бы ещё дверь с ноги бы открыл… — невесело хмыкнул Цзян Чэн, помотав головой. Вэй Ин сглотнул, увидев кушетку. Увидев бледное лицо А-Лина. Увидев кровь на бинтах. А потом увидел колокольчик в руках Цзян Чэна — треснувший, с угасающим алым свечением. И знаки на внутренней стороне серебра. Свои знаки. — Я… — начал он и осёкся. А уж когда он обменялся взглядом с Феей, до сих пор лежавшей в ногах у Цзян Чэна, то и вовсе принялся оправдываться, — А это не я… — Вот как? — хмыкнул А-Чэн, приподняв правую бровь в немом вопросе «А кто же тогда?». Он затараторил, быстро сбивчиво, как всегда, когда нервничал: — Это просто талисман, самый простой, я даже не думал, что он сработает, я вообще забыл о нём, честное слово, забыл, это было после одной охоты, общей, ну ты знаешь, я тогда ещё подумал — дай-ка я на всякий случай, и всё, и даже не проверял потом, и если бы я знал, что так получится… — Ты всегда всё забываешь, — перебил его Цзян Чэн, поднимая вверх руку, жестом остановив его бессвязную речь. Вэй Усянь замолчал на полуслове. Повисла пауза, долгая и вязкая. А потом Цзян Чэн поднял голову и их взгляды встретились. Озорной и строгий взгляд осматривали друг друга будто впервые. И в этом пылком взгляде не было ни гнева, ни обвинения. Только усталость. И что-то ещё. — Ты забыл про талисман. Забыл предупредить. Забыл сказать, что вообще-то защитил моего племянника, — голос Цзян Чэна был глухим, но в нём прорезалась та самая старая, знакомая интонация. Та, с которой он ворчал на Вэй Ина ещё в Пристани Лотоса. — Ты хоть раз в жизни можешь сделать что-то и не забыть об этом? Вэй Усянь моргнул. Открыл рот. Закрыл. А потом — фыркнул. — Ну знаешь, — сказал он, и в его голосе прорезалась ответная искра, — если бы я не забывал, ты бы и повода для ворчания не нашёл. Скучно бы жил, Цзян Чэн. Признай. Цзян Чэн закатил глаза. Точь-в-точь как пятнадцать лет назад. — Невыносимо, — пробормотал он. — Ты невыносим. Вэй Усянь улыбнулся — не криво, не горько, а как-то растерянно-тепло. И прошёл через павильон. Опустился на стул с другой стороны кушетки. Чэньцин лёг на колени. Фея покосилась на него, но осталась на месте. Некоторое время, никто не знает сколько, они сидели молча. Двое братьев, разделённых тринадцатью годами, и один парнишка между ними. Мальчик, который выжил. Которого они оба любили — каждый по своему, каждый через боль. — Проклятие ещё там, — произнёс наконец Цзян Чэн. — В руинах. Мы отбросили его, но не уничтожили. — Я знаю, — ответил Вэй Усянь уже без тени улыбки. — Я чувствовал его, когда бежал сюда. Оно затаилось и залечивает раны, но оно вернётся. — Значит, мы вернёмся первыми. Вэй Усянь поднял взгляд, осмысляя услышанное. — Мы? — Ты слышал. И Вэй Усянь улыбнулся — не криво, не горько, не через силу. А так, как улыбался когда-то на крыше Пристани лотоса, глядя на звёзды и мечтая о великих свершениях. — Хорошо, — сказал он. — Мы вернёмся. Вместе. Цзян Чэн ничего не ответил. Просто кивнул. И этого кивка было достаточно. Закатные лучи солнца выбивались из окна, пронзая стекло своим золотистым светом. Ровно такого же роскошного цвета были знамёна Ланьлин Цзинь, богато расписанные искусными мастерами. Сначала дрогнули ресницы А-Лина от лучей — тёплого золота уходящего дня. Затем легонько сжался мальчишеский кулак — обычное сокращение мышц при пробуждении, но такое долгожданное. Фея подняла мордочку и вопросительно нагнула голову набок. Вэй Усянь замер, не донеся руку до Чэньцин. Цзян Чэн подался вперёд, и колокольчик на его ладони тихо звякнул. — А-Лин, — позвал он негромко. Голос его был совсем не таким, как в кабинете несколько часов назад. Ни стали, ни холода. Только осторожность — такая, с какой подходят к спящему ребёнку. Цзинь Лин медленно, не сразу, открыл глаза. Взгляд был мутным, не сфокусированным, плывущим. Сначала он увидел потолок. Потом фиолетовый разодранный рукав, который пошёл на «бинты». Потом лицо обеспокоенного дяди, склонённое над ним. Бледное, с тенями под глазами, но живое. И рядом другое лицо. Взлохмаченное, с дурацкой улыбкой и красной лентой в волосах. Цзинь Лин моргнул. Несколько раз. — Я что… Умер? — прошептал он. — Мне мерещится, что вы сидите рядом и не орёте друг на друга. Вэй Ин тихо рассмеялся. Нервно, с облегчением. — Нет А-Лин, — сказал он. — Тебе не мерещится. Хотя я сам до сих пор не верю. Цзян Чэн ничего не сказал. Лишь молча взял колокольчик — треснувший, но всё ещё теплый от прикосновений. И осторожно вложил его в руку племянника. Сжал его пальцы поверх серебра и задержал ладонь на секунду дольше, чем нужно. Немного нервно поджал губы и кивнул. — Ты живой, — произнёс он, — Защитил всех… Глава. Как-то даже немного одобрительно это звучало, не пафосно, не величественно, а просто как констатация факта. Цзинь Лин слабо улыбнулся с искрящимися глазами цвета матери, на эти слова и ничего не ответил. Не смог подобрать слова — они тут и не были нужны. Он перевёл взгляд с одного дяди на другого, и обратно. Он был слишком слаб, чтобы спорить или задавать вопросы, но уголки его губ дрогнули. — А как же проклятие? — спросил он тихо. — То, что в руинах? Цзян Чэн переглянулся с Вэй Усянем. Тот едва заметно кивнул. — Мы вернёмся туда, — сказал Цзян Чэн. — Втроём. Когда ты встанешь на ноги. — Втроём? — переспросил А-Лин, не веря своим ушам. В его голосе мелькнуло то, чего Цзян Чэн не слышал давно. Надежда. — Ты слышал. Вэй Усянь тепло улыбнулся, так как улыбался в другой жизни. Цзян Чэн перехватил эту улыбку, и в его лице дрогнула тень старой, почти забытой нежности, которая, как он думал, умерла в нём целую вечность назад. Он ничего не сказал, лишь качнул головой и сжал пальцы А-Лина вокруг колокольчика, задерживая их в своей шершавой, крепкой ладони. И в этот самый момент колокольчик ожил. Он зазвенел тихо и тонко. Словно вобрал в себя всю нежность и чуткость момента, объединяя алую искру талисмана Вэй Ина, фиолетовую молнию Цзыдяня, и золотое, горячее биение сердца юного главы. Три цвета, которые больше не спорили, а сплелись в одно целое. За окнами Башни Кои догорал закат. Его последние, прощальные лучи скользнули по мраморному полу, разорванному фиолетовому рукаву, алому шнурку и замерли на лице снова уснувшего А-Лина. Где-то далеко, в руинах ордена Шуан Лин, всё ещё таилась тьма, готовая сожрать всё на своём пути — они знали это. Но сегодня у них было кое-что поважнее: тепло ладони, тихий звон и обещание, которое наконец-то можно было произнести вслух. Обещание идти дальше. Вместе.