Принцип Хаоса

Пятничное утро встретило Хан Джисона неприятным сюрпризом. Вместо привычной стерильной тишины кабинета его ждал пустой коридор и растерянный администратор. — Доктор Хан? — девичий голосок прозвучал неуверенно. — Вам письмо. От... от того задержанного. Ли Минхо. «Письмо? От Минхо? Как он...» — мысль пронзила Джисона, и его сердце слегка учащается. Он чувствует необъяснимое волнение, которое он не может точно определить. Конверт был из плотной, дорогой бумаги цвета слоновой кости с едва заметным тиснением — явно не стандартный тюремный или официальный. Без каких-либо опознавательных знаков — ни логотипа, ни обратного адреса. Только его имя, написанное изящным, но решительным почерком, который Джисон уже начал узнавать. Внутри лежал единственный листок с лаконичным сообщением, напечатанным на принтере: «Уважаемый доктор. В связи с изменением меры пресечения на домашний арест все сеансы временно приостановлены. Следующая встреча возможна в понедельник, в 10:00, по адресу: [адрес был указан, и Джисон с удивлением узнал один из самых дорогих и закрытых жилых комплексов в городе]. Приносим извинения за доставленные неудобства. С уважением, Адвокатский офис «Хван и партнеры». Джисон медленно сжал конверт в руке. Домашний арест. В шикарном пентхаусе. Это было не наказание. Это была насмешка. Пощечина системе, которую он, Джисон, представлял. «Он не просто принял арест. Он превратил его в... роскошь. В продолжение своей игры. Но почему я чувствую... облегчение? Потому что он не совсем исчез из моей жизни?» — Джисон почувствовал, как его щёки слегка нагреваются, а дыхание становится более поверхностным. Весь день его преследовало чувство обманутого ожидания. Кабинет казался пустым и безжизненным без того заряда безумной энергии, который приносил с собой Минхо. Он пытался заниматься бумагами, но взгляд постоянно возвращался к пустому креслу напротив. «Что со мной происходит? Я должен радоваться спокойствию, отсутствию этого... этого хаоса в человеческом обличье. Но почему я чувствую... пустоту? Почему я скучаю по его взгляду? По его голосу? Я точно ебнулся» — подумал Джисон, почувствовав, как его щёки слегка нагреваются. Вечером, вернувшись домой, он обнаружил на своем пороге небольшую картонную коробку. Ни имени отправителя, ни обратного адреса. Внутри, на мягкой ватной подложке цвета крови, лежал старый, потрепанный каталог художественной выставки пятилетней давности. На обложке была изображена абстрактная картина в сине-золотых тонах — «Крик тишины» того самого художника, чью мастерскую когда-то подожгли. «Это... это от Минхо. Он... он нашел способ связаться со мной. Почему я чувствую, что это... важно? Почему мои руки дрожат, когда я прикасаюсь к этому каталогу?» — Джисон почувствовал, как его пульс учащается, а на висках выступил холодный пот. Джисон замер. Дело было давно закрыто, списано на вандализм. Но он помнил его. Помнил, потому что это было первое дело, где проявился почерк Минхо — жестокий, театральный, непонятный. «Я должен отдать это в лабораторию. Должен проверить на отпечатки. Должен... но я не могу. Я должен увидеть сам. Я должен...» — мысль пронзила его, и его пальцы слегка дрожали, когда он открывал каталог. Он листал каталог, и его пальцы наткнулись на что-то твердое, вклеенное между страниц. Это была маленькая флешка, обернутая в красную изоленту с надписью "Только для тебя" — его подчерк.  Самостоятельно думать он уже не мог. Руки сами вставили ее в компьютер. «Я нарушаю все правила. Я не должен... но я должен. Я должен увидеть. Я должен понять. Я должен...» — мысль оборвалась, когда Джисон вставил флешку в порт, и его дыхание стало более частым, поверхностным. На экране возникло видео. Качество было средним, съемка велась скрытой камерой, слегка подрагивающей, с периодическими искажениями изображения. Он узнал интерьер — та самая мастерская, еще до пожара. Пол покрыт пятнами краски, стены увешаны полузавершенными работами.  В кадре появился молодой Минхо. Ему на вид около 22-23 лет, его волосы тогда были темнее, короче, но уже с белыми прядями. Он был без рубашки, его тело покрыто краской и потом. Он не поджигал ничего. Он стоял перед мольбертом и... рисовал. Его движения были яростными, одержимыми. Он не писал картину — он атаковал холст, вгрызаясь в него кистью, как в живую плоть. Краска летела брызгами, смешиваясь с потом на его лице. «Боже, смотри на него. Смотри, как он... как он живой. Как он... свободный. Как он... не боится быть тем, кого все считают безумцем. Я когда-нибудь чувствовал себя так? Когда-нибудь был... настоящим?» — Джисон почувствовал, как его щёки слегка нагреваются, а дыхание становится более поверхностным. А потом он повернулся. Но не к камере. К окну. К ночному небу за стеклом. Его лицо было искажено не злобой, а какой-то трансовой экзальтацией, озаренной изнутри. Его глаза, обычно такие тёмные и насмешливые, теперь горели лихорадочным огнём. Он говорил, обращаясь в пустоту, но каждое слово было отчетливым и ясным, будто он обращался к кому-то невидимому, но абсолютно реальному для него. «...и они будут искать причины. Искать логику. Искать диагноз. Они будут копаться в моем прошлом, как черви в гниющем яблоке. Они назовут это манией, психозом, социопатией...» Он рассмеялся, и этот смех был леденящим и полным презрения. «...а ты... ты придешь позже. Ты будешь смотреть не на болезнь. Ты будешь смотреть на искусство. Ты заглянешь в эту бездну... и бездна заглянет в тебя. И ты услышишь. Ты услышишь, как кричит тишина.» «Он... он видит меня. Он видит меня через время. Как будто он... знает меня. Лучше, чем я знаю себя. Как будто он... ждал меня. Все эти годы. Как будто он... создал меня в своём воображении, а теперь смотрит, как я становлюсь реальным» — Джисон почувствовал, как его сердце замирает на мгновение, а по спине бегут мурашки. Минхо поднес палец к губам в жесте «тише», и его глаза, горящие лихорадочным блеском, смотрели прямо перед собой, словно видели сквозь время и пространство самого Джисона, сидящего перед монитором спустя пять лет. «Приходи. Найди меня.» «Он... он приглашает меня. Приглашает в свой мир. В мир хаоса. В мир, где я... где я могу быть собой. Настоящим собой. Не тем, кем я притворяюсь. Не телами, каким ожидают. И почему-то... я хочу. Я хочу принять приглашение. Я хочу...» — Джисон почувствовал, как его щёки слегка нагреваются, а дыхание становится более поверхностным, почти прерывистым. Видео оборвалось. Джисон сидел в полной тишине, и сердце его бешено колотилось. По спине бежали мурашки. Это было не послание. Это было пророчество. Предсказание, сделанное пять лет назад. Минхо не обращался к нему лично. Он обращался к идее него. К тому, кем он станет. К тому, кто его поймет. «Я больше не тот, кем я притворялся. Я больше не тот, кого ожидали. Я больше не... контролирую себя. И почему-то... я чувствую облегчение. Словно сняли тяжелый плащ, который я носил годами. Словно я... наконец-то могу дышать» — подумал Джисон, почувствовав, как внутри него рождается что-то новое, незнакомое, но удивительно живое. И теперь, спустя годы, он получил это послание. Как приглашение. Как признание. Минхо не просто играл с ним. Он втягивал его в свою реальность, показывая ту самую «кухню» своего безумия.  Он говорил: «Я ждал тебя. Я знал, что ты придешь. Осмелишься подойти ближе?» «Я больше не психолог. Я больше не эксперт. Я... соучастник. И почему-то... мне это нравится. Мне нравится, что он видит меня. Что он... понимает меня. Что он... хочет меня» — подумал Джисон, почувствовав, как его щёки слегка нагреваются, а дыхание становится более поверхностным. Холодок восторга и ужаса сковал Джисона. Он понимал, что это иррационально, безумно, невозможно. Но он также понимал, что это правда. Самая настоящая правда, которая была между ними.

***

Планирование напоминало сюрреалистичный семейный ужин. Сидя на том самом диване, который Минхо когда-то хотел спалить, они раскладывали схемы склада, как карты Таро, заедая стратегию острым кимчи и запивая дорогим виски. Воздух был густым от напряжения, кофеина и абсурда. Минхо, теперь физически присутствуя благодаря домашнему аресту (Чанбин оформил его под свою «личную ответственность», что вселяло ужас в остальных), висел на спинке дивана за Чаном, его длинные пальцы с облупившимся черным лаком нервно жестикулировали в воздухе, рисуя невидимые траектории движения. — Нет, нет, нет, папочка, — он хлопал Чана по плечу с такой силой, что тот вздрагивал, сдерживая вздох. — Ставить Хёнджина на отвлечение — это скучно. Предсказуемо. Они ждут красивого лица. Давай дадим им то, чего они не ждут. Дадим им меня. Все замерли. Даже Феликс, который обычно мог взламывать пентагоновские серверы под рок, оторвал взгляд от своего ноутбука. Его большие глаза расширились, а светлые брови сошлись на переносице. — Ты под домашним арестом, гений, — мрачно заметил Чанбин, не отрываясь от своего экрана с телеметрией. — Твое лицо теперь у каждого полицейского в ориентировке. Ты как ходячая реклама собственной поимки. — Именно! — глаза Минхо загорелись лихорадочным блеском. — Они ищут одного меня. А мы дадим им меня... и кое-кого еще. Феликс, голубчик, — он резко развернулся, — ты же помнишь тетю Мэри? Её фирменный прием «объятия бумерангом»? Когда она обнимает так, что слышен хруст ребер? Феликс побледнел. Его пальцы непроизвольно потянулись к старому шраму на ребре — «подарок» на его шестнадцатилетие от дяди Брайана за «недостаточное рвение в семейном деле».  «Они приехали не за мной. Они приехали за собственностью. За вещью, которая осмелилась сбежать. И тетя Мэри... она всегда любила ломать игрушки.» Но он кивнул, поджимая губы. Этот кивок был тяжелым, как гиря. — Вот и славно, — Минхо заметался по комнате, его энергия била через край. — Я выйду ненадолго, подышу воздухом у склада. Она меня увидит. Ее личная охота. Она рванет за мной, не раздумывая, позовет остальных. А мы ее... вежливо встретим в темном углу. С салфетками. Чтобы не испачкать её любимый кожаный плащ. Она его обожала, помнишь, Феликс? Говорила, что он пахнет властью и деньгами. — И кровью, — тихо добавил Феликс, вглядываясь в узор на столе. — Всегда кровью. Чан долго смотрел на Минхо, его «панда-айз» стали еще темнее. Внутри него бушевала буря.  «Он предлагает себя в качестве живца. Самого дорогого, самого безумного живца на свете. Если что-то пойдет не так... Если его поймают по-настоящему...»  Он посмотрел на Феликса, на его сгорбленные плечи, на тень прошлого в его глазах. Затем на Сынмина, который уже просчитывал вероятности, на Хёнджина, готового сыграть любую роль, на Чанбина, который уже мысленно пересчитывал патроны.  «Они все мои. Все, что у меня есть. И этот идиот предлагает рискнуть всем ради... ради искры в глазах этого психолога и ради красивой драмы.» - медленно выдохнул и потер переносицу Чан.  — Ладно, — это слово прозвучало как приговор. — Но только прикрытие. Никаких личных экскурсий. Хёнджин, ты страхуешь. Если Минхо хоть на шаг отклонится от маршрута, ты тащишь его обратно, даже если придется оглушить. И да, — он добавил, видя вспышку восторга в глазах Минхо, — можно будет потом рассказать доктору, как ты бежал от злой тети по темным улицам. Для... установления контакта. — С превеликим удовольствием, — ухмыльнулся Хёнджин, поправляя идеальную прическу. Он бросил взгляд на Минхо. — Только чур, я выбираю место для «оглушения». У меня как раз новое кастетное колечко от Тиффани, нужно опробовать. [Чанбин]: Вношу в протокол: «Расходы на операцию»:        Пули – 1200 вон за штуку. Стоимость химчистки костюма Хёнджина после вероятного контакта с грязью – 50 000 вон.       Неврологическое обследование Минхо после «оглушения» – 700 000 вон.                   Моральный ущерб моему чувству прекрасного – бесценно. Готов предоставить счет.  [Феликс]: а мне можно будет ее сумку забрать?? у нее там всегда были клевые заколки!! и пистолет с перламутровой ручкой!! 😍  [Сынмин]: Вероятность, что Феликс будет обыскивать труп вместо отхода на точку эвакуации: 87%. Рекомендую включить этот пункт в план и назначить ответственного за его оттаскивание. Чанбин, вы согласны? [Чанбин]: Вношу в протокол: «Дополнительная премия за удержание Феликса от мародерства – 200 000 вон». Чан просто застонал и налил себе еще виски. Иногда он чувствовал себя единственным взрослым в сумасшедшем доме, где все одержимы блестяшками и хаосом. Суббота. Портовый склад №7.  Операция началась с идеальной тишины, нарушаемой лишь тихим голосом Сынмина в наушниках: «Освещение отключено. Камеры заглушены. Цель номер один, тетя Мэри, входит в сектор Б. Ориентируется. Видит приманку. Идет на контакт. Настроение... раздраженное. Вероятно, не оценила местный кофе.» «Приманкой» был Минхо. Он стоял в луже лунного света, нарочито беззащитный. Когда тетя Мэри рванула к нему, он сделал идеально испуганное лицо и юркнул внутрь.  — Иди ко мне, старая ведьма, — прошептал он, и в его глазах вспыхнула та самая искра, ради которой он готов был на всё. Все произошло за шестьдесят секунд. Хёнджин, игравший роль перепуганного сторожа, виртуозно завел их в ловушку. Но это были профессионалы. Первый из них, рослый блондин, холодно ткнул его стволом в грудь: «Веди. И не дергайся». Но именно это и было нужно. Чан вышел из тени. Без лишних слов. Выстрел в колено – выстрел в руку. Это была демонстрация.  — Ты знаешь, сколько стоит пуля? — спросил он у корчащегося на полу блондина. — Дорого. Поэтому я не трачу их впустую. В отличие от вашего работодателя, который прислал вас на убой. Тетя Мэри, преследующая Минхо, наткнулась на Феликса.  «Она не изменилась. Все тот же взгляд – как будто ты не человек, а бракованный товар.»  — Мальчик, — прошипела она. — Пора домой.  «Дом? Дом – это где Чанбин ворчит, но проверяет, поел ли я. Где Сынмин молча подкладывает мне самое быстрое железо. Где Хёнджин учит, как правильно красться в ботинках на каблуках. Где Минхо... где Минхо просто есть.»  — Я дома, — тихо ответил Феликс. И выстрелил первым. Это был не импульс. Это был осознанный выбор. В пользу той семьи, которая не сдала его, а встала рядом. Наверху, на галерее, Минхо наблюдал за всем с восторгом художника.  — Слева два. За ящиками. Чанбин, ослепи их, — его голос был спокоен и властен. И когда свет прожектора ослепил противников, он сжал кулаки. «Вот оно. Совершенство. Хаос, подчиненный воле. Самый настоящий перформанс. Жаль, доктор этого не видит... Пока что.» Когда все было кончено, Чан подошел к Феликсу. Тот смотрел на тело тети Мэри, его лицо было бледным, но спокойным.  Чан не стал ничего говорить. Он просто положил руку ему на затылок, притянул его лбом к своему плечу — жест, одновременно отеческий и братский. В этом молчании был весь ответ. Молча. И в этом молчании был весь ответ: «Ты свой. Ты принял решение. Мы с тобой». Хёнджин, уже поправив прическу, снимал перчатки.  — Ну и семейка у тебя, Феликс. Даже не попрощались. Невежливо.  — Они мне не семья, — глухо ответил Феликс, и это была окончательная точка. Он вытер рукавом пушок над губой и потянулся к знаменитому пистолету с перламутровой ручкой. — Теперь мой. На память. Чанбин вздохнул и достал телефон, чтобы внести в протокол новые «расходы». Сынмин в наушниках уже диктовал голосом, лишенным всяких эмоций: «Протокол «Браконьер» активирован. Машина выехала на уборку. Всем покинуть точку через семь минут.» Минхо спустился вниз, осматривая «работу» с видом искусствоведа. Он шел медленно, наслаждаясь каждым моментом, его взгляд скользил по телам как по полотнам. Он наклонился над телом тети Мэри, его длинные пальцы с облупившимся лаком слегка касались ее лица, будто изучая скульптуру.  — Эх, — вздохнул он с легкой брезгливостью. — Никакой эстетики. Одно месиво. Надо было дать мне пули с блестками. Устроили бы фейерверк. Чан просто посмотрел на него, и в этом взгляде смешались усталость и бездонная, вечная любовь, но ничего не сказал.  — Красиво получилось, — прошептал Минхо, и его глаза горели лихорадочным огнем. — Очень... искусственно. Симметрично. Как в старых мастерских. Баланс. Композиция. Я бы даже сказал... шедевр. Они уходили со склада, как уходят после рабочей смены. Не как убийцы, а как специалисты, выполнившие сложный заказ. И в этой будничности заключалась самая страшная правда о них. Но когда все разошлись, Минхо задержался. Он вернулся в темный склад, теперь уже пустой, если не считать нескольких неубранных тел. В кармане у него был маленький фонарик, которым он осветил пространство.  —  Спасибо, — произнес он в пустоту, его голос дрожал от благоговения. — Спасибо, что были моими инструментами. Моим холстом. Он подошел к телу тети Мэри и нежно, почти с любовью, закрыл ей глаза.  — Ты была самой преданной. Самой верной. Самой... искусственной. — Он достал из кармана небольшой нож с тонким лезвием и маленькую баночку с темной жидкостью. — Кровь — лучшая краска, — прошептал он, открывая баночку и окуная в нее кончик пальца. — Она не лжет. Она показывает истинное. Его руки двигались с удивительной ловкостью и точностью, как у художника, создающего шедевр. На бетонном полу, в луже крови тети Мэри, он начал рисовать. Сначала контур, потом детали. Символ. Инициалы. Что-то личное. Что-то между ним и... кем-то еще. — И я сохраню тебя. Сохраню ваши истории. Вашу... красоту. В темноте склада, освещенной только лучом фонарика, Минхо выглядел как демон. Его белые волосы, испачканные кровью, стояли дыбом, глаза горели, а на губах играла улыбка, в которой смешались восторг и безумие. Где-то вдалеке, в полупустом кафе, человек с биноклем делал очередную пометку в блокноте: «Объект М. демонстрирует ритуальное поведение... Примечательно.» Его пальцы слегка дрожали, но от восторга, а не от страха.

***

Рано утром в субботу Джисон, движимый одержимостью, которую он уже не пытался отрицать, пришел в свой кабинет. Охранник на входе с удивлением посмотрел на часы. — Доктор Хан? Выходной же? — Работа, — коротко бросил Джисон, и его голос, хотя и ровный, звучал приглушенно-хрипло, будто он не спал всю ночь. Что было чистой правдой. Он захлопнул за собой дверь, отгородившись от мира стерильной тишиной своего кабинета. Воздух здесь был неподвижным, вымороженным, но сегодня он не приносил привычного успокоения. Он был напряжен, как струна, заряжен ожиданием. Он сел за свой стол, включил компьютер и вставил флешку с той самой записью. Его пальцы, обычно такие точные и ровные, слегка дрожали. Он запустил видео. Снова. И снова. Не молодого Минхо — того, кем он стал. Хищника в клетке, играющего с ним. Но на этот раз он смотрел не на лицо. Он смотрел сквозь него. Его взгляд, заточенный годами тренировок, сканировал каждый пиксель, каждый теневой участок кадра, каждую микроскопическую деталь обстановки допросной. Он искал не улику. Он искал ключ. И тогда он заметил. Почти незаметное, повторяющееся движение. Взгляд Минхо, тот самый, насмешливый и всевидящий, раз за разом непроизвольно скользил к верхнему углу комнаты, к вентиляционной решетке. Не задерживался. Проскальзывал. Как будто проверяя. Как будто знал, что там что-то есть. «Почему туда? Что он там видит? Камеру? Нет, камеры там нет, я проверял планы...» — мысли метались в его голове, сталкиваясь друг с другом. Джисон увеличил громкость до предела, заставив динамики шипеть белым шумом. Он вживился в звуковую дорожку, отфильтровывая голос Минхо, его смех, скрип стула. Он слушал фон. И в какой-то момент, в микроскопической паузе между словами «искусство» и «требует», он услышал это. Слабый, почти призрачный звук. Не металлический лязг. Нет. Это был тихий, высокочастотный писк. Электронный. Микроскопический. Знакомый. Сердце Джисона пропустило удар, а затем заколотилось с такой силой, что он почувствовал его в висках. Он замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть озарение, нависшее над ним, как грозовая туча. «Это не просто звук. Это... отзвук. Эхо. Отражение сигнала. Он... он не смотрел на решетку. Он слушал. Он проверял работу устройства.» Он рванулся к архивам, его пальцы летали по клавиатуре, вызывая на экран планы здания, спецификации оборудования, списки допущенного персонала. Он искал не алиби. Он искал признак. И нашел. В спецификациях на систему вентиляции четвертого участка значилась устаревшая модель датчика температуры. Та самая, что издавала характерный тихий писк при перезагрузке. Раз в сорок восемь минут. Ровно. «Он знал. Он знал цикл. Он синхронизировал с ним свои паузы, свои взгляды. Он использовал звук этого проклятого датчика как метроном. Как саундтрек к нашему дуэту. Он не просто играл со мной. Он дирижировал мной, используя саму архитектуру этой комнаты!» Джисон откинулся на спинку кресла, и по его спине пробежали ледяные мурашки. Это было не логическое умозаключение. Это было озарение. Внезапное, ослепительное, сокрушительное. Перед его внутренним взором вспыхнула цельная, идеальная картина. Он увидел не преступника, а гения. Художника, чьим холстом была реальность, а красками — человеческое восприятие. Его дыхание перехватило. В груди вспыхнул странный, болезненный восторг, смешанный с леденящим душу ужасом. Он почувствовал головокружение. Его рука непроизвольно потянулась к груди, как будто пытаясь унять бешеный стук сердца. «Это прекрасно. Это гениально. И это... абсолютно безумно.» Он смотрел на застывший кадр. На безумные, восторженные глаза Минхо. И впервые за всю свою карьеру доктор Хан Джисон испугался не за пациента. Он испугался за себя. Потому что это безумие было прекрасным. Оно было живым, дышащим, гипнотическим. И он понял, что хочет не просто изучать его. Он хочет прикоснуться к нему. Хочет понять его изнутри. Хочет, чтобы оно коснулось его. Он провел всю субботу в кабинете, но это уже не была работа. Это было паломничество. Каждый найденный документ, каждая старая фотография из академии, каждый след Минхо в цифровом мире был для него не уликой, а священной реликвией. Он забыл поесть, забыл пить, забыл о времени. Он чувствовал лишь нарастающий, всепоглощающий голод — голод по пониманию. В воскресенье он проснулся поздно, с тяжелой, мутной головой и щемящим чувством пустоты в груди. Его телефон был завален уведомлениями. Чонин. Секретарь. Мир, который требовал его возвращения. Но самое последнее сообщение было от неизвестного номера.  Простое, как лезвие: «Бессонные ночи идут тебе, доктор. Делают взгляд... глубже.» Джисон замер. Он не ответил, но сообщение будто припечаталось к его сознанию. Оно висело там, горячее и неоспоримое. Следующее пришло час спустя: «Кстати, в кафе 'У Мари' готовят божественный карбонару. Идеальное место для размышлений. Особенно сегодня. Просто... подумалось.» Это было уже не совпадением. Это был расчет. Точно выверенный выстрел. Джисон посмотрел на часы. 13:30. Он чувствовал легкую тошноту от голода и переутомления. И все же, повинуясь импульсу, который он даже не пытался анализировать, он поехал в это кафе. Сидя за столиком у окна, он механически ел пасту, а его взгляд блуждал по улице. И тогда он увидел. В отражении в стекле. Высокого человека в темной куртке, смотрящего прямо на него. Прямо сквозь него. Джисон резко обернулся, сердце уходя в пятки. Никого. Только прохожие.  Но когда он вернулся к столу, под его тарелкой лежал сложенный листок. На нем была нарисована схема. Узнаваемая. План его собственного кабинета.  А в углу, у вентиляционной решетки, был нарисован крошечный, стилизованный глаз. И подпись:«Секрет в деталях. Всегда смотри глубже.» У него перехватило дыхание. Это было не послание. Это был ответ. Ответ на его озарение. Минхо знал. Знал, что он понял. После этого знаки стали появляться повсюду. Карандаш на его столе с гравировкой «Собственность Л.М.».  Книга по сюрреализму, открытая на странице с картиной, изображающей зеркальный лабиринт. В понедельник, придя в участок, он нашел на своем столе небольшую коробку из темного дерева. В ней, на бархатной подушке, лежал старый, затертый на краях резак для холста. Инструмент художника. Оружие творца. И записка. Всего одна строчка, выведенная тем же уверенным, насмешливым почерком: «Увидимся сегодня. Начинаю скучать по твоему взгляду, доктор. Он стал... таким многогранным. P.S. Спасибо, что ищешь. Значит, я тебе не безразличен? 😈» Джисон медленно, почти благоговейно, взял резак в руки. Металл был холодным, но он чувствовал исходящее от него почти физическое тепло — тепло того безумия, что его создало и им пользовалось. Он не чувствовал страха. Не чувствовал паники. Он чувствовал лишь оглушительную, всепоглощающую ясность. Его сердце билось ровно и громко.  Маска идеального доктора Хана треснула и окончательно рассыпалась, и из-под нее смотрел кто-то другой. Кто-то голодный. Кто-то одержимый. Кто-то… готовый к игре. Он поднес холодный металл к губам, ощущая его вкус на коже.  «Да. — подумал он, и это была самая честная мысль в его жизни. — Ты мне не безразличен.»