Принцип Хаоса

Воздух в логове «Мегаверс» был густым. Пахло свежесваренным кофе, раскаленным металлом процессоров и пряным ароматом всепоглощающего любопытства. Все, кроме невозмутимого Чана, впились в массивный монитор Сынмина, где плыла зернистая, но четкая картинка. — Где ты это достал? — не отрываясь от экрана, пробормотал Чанбин. Его пальцы нервно отбивали дробь по столешнице, будто просчитывая алгоритмы возможного кризиса. — Его камера для телеконфернций шифрует исходящий сигнал, но не входящий. — Голос Сынмина был ровным, как всегда, когда он говорил о взломе. — Подменил прошивку на прошлой неделе. Думал, пригодится. Кажется, я не ошибался. На экране — кабинет-гибрид помпезности и дурного вкуса. Массивный дубовый стол, кресло из кричаще-красной кожи, на стене — портрет президента в золоченой раме. За столом — упитанный мужчина лет пятидесяти с идеальной сединой и дорогим костюмом. Напротив, подобравшись, — Хан Джисон. Его спина была пряма, но пальцы на коленях сжимались в тугой, белый узел. — Ну что, представление начинается, — лениво протянул Феликс, развалившись в кресле и закинув ноги на стол. — Тихо! — прошипел Минхо, не мигая, впившись в экран. Весь он был — ожидание. Голос начальника прорвался сквозь легкое шипение динамиков, бархатный и неприятно увесистый. — ...понимаю ваш научный интерес, доктор Хан, но мы должны смотреть на вещи реально. Дело Минхо стало проблемой. Общественность напугана, мэр давит, а мы не можем дать внятного ответа. Город жаждет не понимания, а спокойствия. Джисон что-то тихо парировал, его слова тонули в шуме. — Ваши методы — это ваша прерогатива, — голос начальника заледенел, хотя лицо все так же лучилось дежурной улыбкой. — Но результат нужен один. Закрыть дело. Я не говорю о тюрьме. Речь о клинике. Санатории. Месте, где ему окажут... помощь. Признайте его невменяемым. Это тихо и красиво уберет проблему с глаз долой. Все останутся довольны. — «Уберет проблему», — с мокрым отвращением передразнил Хёнджин, грациозно изгибаясь вокруг спинки стула. — Какая пошлая вульгарность! Это все равно что упрятать в чулан ураган, велев ему там вести себя прилично. Не оценить такой уникальный экземпляр — это преступление против эстетики. — Их логика, объективно, железная, — прагматично отрезал Чанбин, крепче скрестив руки на мощной груди. — Самый простой, быстрый и бюджетный путь для системы. Зачем разбираться в сложном, если можно наклеить ярлык «буйный» и забыть? — О, зрители, внимание! — саркастично пропел Феликс, делая из рук рамку. — Система пожевала нашего психопата, перемолола своими бюрократическими жерновами и сейчас аккуратненько выплюнет обратно в виде послушного зомби на успокоительных. Ми-ло. Обожаю этот цирк. Минхо, ты только представь: арт-терапия, групповые сеансы, ты и куча плачущих невротиков... Минхо не слышал стеба. Он замер, впившись в экран. Сначала по его лицу проползла гримаса чистой, неподдельной ярости. — Они... смеют... — его голос сорвался на низкий, животный рык. — Они смеют называть мое искусство болезнью? Проблемой, которую нужно «убрать»? Я им сейчас устрою перформанс! Превращу его паршивый кабинет в инсталляцию! «Красно-коричневая абстракция на тему того, куда следует засунуть свои советы!» Одним резким движением он рванулся с места, но Чан мягко, но неумолимо придавил его плечо. — Сначала досмотрим. Потом — инсталляции. И в этот момент на экране Джисон резко поднял голову. Он заговорил, его лицо ожесточилось, пальцы врезались в деревянные подлокотники кресла. Слов не было слышно, но по резким, отточенным движениям его рук, по напряжению в плечах было ясно — он не сдается. Он спорит. Ярость Минхо испарилась. С лица смыло всю злобу, сменив ее на сияющий, почти религиозный восторг. Его губы растянулись в широкой, безумной улыбке. — Вы... вы видите? — он прошептал с придыханием, зачарованно глядя на монитор. — Он... защищает. Меня. Спорит с ними. Ради меня. Он... мой рыцарь. Мой адвокат в этом сумасшедшем суде! Он дико рассмеялся — коротко, звонко — и откинулся в кресле, не скрывая блаженства. Он смотрел на экран, как на откровение. — Они пытаются его сломать... а он держится. Он видит! Единственный во всей этой прогнившей системе — он видит! Чанбин и Феликс молча переглянулись. Для них это была тактическая головоломка. Для Хёнджина — вопиющая безвкусица. Для Чана — источник новой мигрени. Но для Минхо это мгновенно превратилось в романтический эпос. В сагу о битве титанов против целого мира. Он видел не спор чиновника и психолога. Он видел грандиозное полотно, и себя — в его центре. — Ну всё, — беззвучно выдохнул Феликс, — наш художник снова уносится в закат на розовом единороге. Пристегнитесь, господа, сейчас начнется. Но Минхо уже парил где-то далеко. Его взгляд, прикованный к фигуре Джисона, горел обжигающей, безумной нежностью.

***

Дверь в кабинете Джисона закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Идиллическая стерильность пространства, обычно дарящая успокоение, теперь давила. Воздух стоял неподвижный, вымороженный. Джисон прислонился спиной к холодному дереву, выдохнул. Его пальцы, холодные и непослушные, нащупали узел галстука. Шелк поддался с резким, неприличным звуком, и он швырнул его на стул. Первая складка на безупречном фасаде. Он прошелся по кабинету. Шаги отдавались гулко в тишине. Руки дрожали — мелкая, предательская дрожь, которую он ненавидел. Он сжал кулаки, вдавив ногти в ладони, пытаясь физической болью вытеснить другую, более сложную. Но она не уходила. «Не могу. Не могу так». Мысль пронеслась обрывком, горячим и острым, как осколок. «Свести его к набору симптомов. Код по МКБ-10 (Международная классификация болезней). Поставить печать «негоден» и сдать в утиль. Превратить гений в диагноз». Он резко развернулся, подошел к компьютеру. Пару неверных движений мышью — и тишину разрезал голос. Свой и… его. Запись их диалога о Платоне. — «...Я не несу им истину в ладонях. Я заставляю их захлебнуться ею.» Голос Минхо звучал спокойно, почти ласково, но каждое слово било точно в цель. Джисон зажмурился, слушая. Это не успокаивало. Это разжигало огонь под кожей. «Система. Слепая, тупая мясорубка». Он провел рукой по лицу, чувствуя, как напряжены мышцы челюсти. «Им нужна тишина. Им нужна статистика. Им плевать на то, что он — явление. Что он единственный, кто видит мир без пелены. И я… я должен быть их палачом?» Он встал, снова зашагал. Взгляд упал на идеально ровную стопку бумаг на столе. Ему вдруг дико захотелось смахнуть ее на пол. Услышать этот хлопок, увидеть, как белые листы, испещренные чужими диагнозами, разлетаются по полу. «Они уничтожат меня, если я откажусь. Положат под сукно. Отберут лицензию. Выбросят на свалку, как отработанный материал». Страх был холодным и липким, совсем не похожим на ярость, что пылала в груди. «Что делать? Выбор между ним и… всем». Он остановился у окна, глядя на город-муравейник. Где-то там бродил Минхо. Творил свой хаос. Жил. И система хотела запереть это в четырех стенах с мягкими стенами. Приручить. Убить в нем самое главное. «Нет». Мысль прозвучала тихо, но с железной твердостью. «Я не отдам его. Они не получат его». Он обернулся, его взгляд упал на пустой бланк судебно-психиатрического заключения на мониторе. Чистый, бездушный документ, ждущий нескольких роковых фраз. «Как?» Вопрос висел в воздухе. «Как защитить его от них, не уничтожив себя? Как оставить его… при себе?» Его пальцы снова сжались. Но теперь дрожь в них была едва заметной. Почти контролируемой. Он сделал глубокий вдох, выдох. Повторил. Профессионал, берущий себя в руки. Он подошел к столу, сел. Включил настольную лампу, и ее теплый свет выхватил из полумрака только клавиатуру и его собственные руки. «Найти слова. Найти такие слова, которые удовлетворят этих идиотов… но не предадут его. Сохранить его для… для науки. Для изучения. Да». Он кивнул самому себе, как будто убеждая. «Это единственный путь. Он нуждается в наблюдении. В моем наблюдении. Не в тюрьме. Не в лечебнице. Он должен остаться на свободе. Со мной». Он потянулся к мышке, его палец завис над кнопкой. Глаза были полем битвы — в них читалась усталость, отчаяние, но где-то глубоко, на самом дне, теплилась искра чего-то другого. Расчета? Азарта? Любопытства гения, который нашел самый интересный эксперимент в своей жизни и не намерен с ним расставаться. Он щелкнул кнопкой. Курсор замигал на чистом листе. Пришло время писать. Густая, молчаливая тьма поглотила кабинет. Лишь неоновая вывеска с улицы кровавой полосой заливала его стол, заваленный бумагами с грифом «Совершенно секретно». Он сидел, подперев рукой подбородок, и смотрел на экран компьютера с пустым бланком отчёта. Слова не складывались. Точнее, складывались слишком хорошо — в идеальное, профессиональное самоубийство. Дверь кабинета открылась без стука. — Доктор работает допоздна? Надеюсь, не над моим делом. Голос Минхо прозвучал неожиданно, и Джисон вздрогнул, чуть не уронив стакан с водой. Он поднял глаза и увидел его, стоящего в дверном проёме — не в наручниках, не под конвоем, а свободного, будто он был здесь хозяином. — Как вы... — начал Джисон, но запнулся, увидев опасную, хищную ухмылку на губах Минхо. — Секрет фирмы, — произнёс Минхо, плавно закрывая дверь и проходя в кабинет, как к себе домой. — Я подумал, что вам может понадобиться... консультация. Из первых рук, так сказать. Он направился к креслу для клиентов и опустился в него, не дожидаясь приглашения. Его поза была расслабленной, но каждое движение было отточенным и грациозным, словно у большого кота, готовящегося к прыжку. — Это крайне не уместно, — Джисон отодвинул стул, пытаясь восстановить рушащуюся дистанцию. — Вы не должны быть здесь без сопровождения. Это нарушает все протоколы. — А вы не должны были заступаться за меня перед своим упитанным начальником, — парировал Минхо, и его глаза, казалось, сканировали каждую микротрещину в защите Джисона. — На вас лица нет, доктор. Они вас достали? Из-за меня? Джисон почувствовал, как под кожей лица разливается предательский жар — не от духоты, а от шока от этой точной, неожиданной атаки. — Я просто выполняю свою работу, — произнёс он, нарочито медленно отводя взгляд к бумагам. — Провожу оценку состояния пациента. Объективно. — Пациента? — Минхо рассмеялся, и этот звук был низким, бархатным, словно скользящим по коже. — Разве я похож на пациента, доктор? Или, может, это вы сейчас выглядите как человек, нуждающийся в помощи? Он медленно поднялся и бесшумно обошел вокруг стола. Джисон почувствовал, как воздух сгустился. Он не видел его, но ощущал каждый шаг за своей спиной — это было похоже на статическое электричество, готовое ударить разрядом. — Вы защищали меня сегодня, — голос Минхо прозвучал совсем близко, почти у самого уха, теплый шепот, проникающий прямо в сознание. — Зачем? Они предлагали вам легкий выход. Красивый ярлык, аккуратную коробочку, куда можно спрятать неудобную проблему. Почему вы не воспользовались этим? Кровь ударила в голову, и Джисон почувствовал, как горит его шея и уши. Он не ожидал, что информация утечет так быстро. — Я... действовал в рамках профессиональной этики, — выдавил он, пытаясь вдохнуть ровнее. — В интересах объективности. Минхо медленно вышел из-за его спины и встал прямо перед ним, упершись руками в стол и наклонившись так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Его дыхание смешалось с дыханием Джисона. — Не позволяйте им ломать и вас, — прошептал он, и в его голосе внезапно прозвучала неподдельная, жутковатая нежность. — Вы единственный, кто видит вещи такими, какие они есть. Кто видит... меня. Джисон почувствовал, как дыхание перехватывает. Он пытался отстраниться, но его словно парализовало. Профессиональная дистанция треснула и рассыпалась в прах. — Я не... — его голос сорвался на хрип. — Вы дрожите, — констатировал Минхо, и его взгляд скользнул по линии щеки Джисона к его губам. Его собственная рука лежала на столе, и мизинец был в миллиметре от руки Джисона. — От холода? Или от того, что вы наконец-то почувствовали то же, что и я? Джисон не находил слов. Воздух свистел в его легких. Он чувствовал исходящее от Минхо тепло, его запах — дорогой парфюм, смешанный с чем-то диким, опасным. — Вы такой... предсказуемый в своем стремлении быть непредсказуемым, — Минхо отклонился назад, разрывая напряженное поле, и Джисон невольно выдохнул, почувствовав странное, леденящее разочарование от потери контакта. — Такой правильный. Такой контролируемый. Но я вижу, что происходит за этой маской. Вижу трещины. Он начал медленно обходить кабинет, плывущим шагом хищника, не сводя с Джисона темных, неотрывных глаз. — Вы знаете, что я вижу, когда смотрю на вас? Я вижу человека, который годами прятался за своими диагнозами и справочниками. Человека, который ищет что-то большее, но боится признать это даже самому себе. Который смотрит на мое безумие и видит в нем... свободу. — Я... я не понимаю, о чём вы, — голос Джисона прозвучал тихо и сломанно, и он сам удивился этой искренней слабости. Минхо внезапно рассмеялся, и звук был подобен звону хрусталя. — О, я думаю, вы понимаете. Вы понимаете лучше, чем кто-либо. Вы видели меня. По-настоящему видели. И не убежали. Не закричали. Вы... вы захотели узнать больше. Он подошел к окну, посмотрел на ночной город, а затем резко развернулся. Их взгляды вновь встретились в полумраке, и на этот раз в глазах Минхо не было насмешки. Была лишь оголенная, пугающая серьезность. — Не предавайте нас, доктор. Не предавайте то, что вы сами увидели во мне. В комнате повисла звенящая тишина, напряженная, как струна. Джисон смотрел на него, и в его глазах не было ни ужаса, ни отвращения. Был лишь бездонный, ненасытный анализ. Изучение. Поглощение. Он смотрел на Минхо не как на пациента или монстра, а как на уникальный, драгоценный экспонат, наконец-то попавший в поле его зрения. И в этот момент Джисон почувствовал, как что-то внутри него сдвигается с мертвой точки. Не страх. Не паника. Нечто новое. Холодное и ясное. Ощущение бездны, раскрывающейся не перед ним, а за ним. Он не отказался от Минхо. Вместо этого он молча, окончательно и бесповоротно принял его. Принял его и свое новое, истинное место в этой великой, безумной игре. Тишина, наступившая после ухода Минхо, была иной. Не давящей, а... заряженной. Воздух больше не вибрировал от чужих эмоций, он был наполнен лишь одним — его собственной, кристально ясной решимостью. Все сомнения, вся показная нервозность ушли, словно их и не было. Вместо них осталась холодная, отточенная острота скальпеля. Джисон вытер ладонью прохладную столешницу, смахнув невидимые соринки. Он поправил манжеты, хотя в них не было ни морщинки. Каждый жест был теперь обдуманным, ритуальным. Он включил настольную лампу, и ее узкий, сфокусированный луч выхватил из темноты лишь три вещи: клавиатуру, его собственные руки и сияющий белизной экран с пустым бланком заключения. Он улыбнулся. Не нервной ухмылкой, а медленной, осознанной улыбкой стратега, видящего верный путь к победе. Его пальцы легли на клавиатуру. Не дрожали. Не колебались. Начинаем. Он не писал отчет. Он творил шедевр двойного назначения. Каждое слово было кирпичиком в стене, которую он возводил между Минхо и системой. И одновременно — мостом, который навсегда свяжет Минхо с ним. Пункт первый: формальность. Он начал с сухого, отстраненного языка, понятного любому чиновнику.  «На основании проведённого психолого-психиатрического освидетельствования у субъекта Ли Минхо выявлен комплекс деструктивных (разрушительных) поведенческих паттернов (шаблонов), представляющих потенциальную опасность для общественного спокойствия ввиду их непредсказуемости...»  Идеально. «Потенциальная опасность» — это то, что хотели услышать. Это оправдывало любое дальнейшее наблюдение. Пункт второй: диагноз. Он должен был быть расплывчатым, неуязвимым для критики и при этом исключающим тюрьму. «...что позволяет диагностировать специфическое личностное расстройство с чертами грандиозности (мании величия) и импульсивности, требующее длительного, динамического наблюдения в амбулаторных (вне больницы) условиях под строгим контролем специалиста...»  «Строгий контроль специалиста». Сердце Джисона учащенно забилось от предвкушения. Это был его пропуск. Его допуск на бесчисленные встречи, сеансы, на его право быть рядом. И вот, каркас был готов. Система получила бы свое. Теперь начиналось настоящее. Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. Его взгляд упал на темный экран окна, в котором отражалось его собственное лицо — спокойное, сосредоточенное, с горящими глазами. Он больше не был доктором Ханом, затравленным служащим. Он был архитектором реальности. Его пальцы вновь заскользили по клавиатуре. Теперь язык изменился. Сухие клише сменились почти поэтическими, исполненными мрачного восхищения формулировками. Он писал правду. Ту, которую не должен был видеть никто, кроме него. «...Однако за внешней асоциальностью (нарушением социальных норм) скрывается уникальный когнитивный (познавательный) паттерн. Субъект не является психически больным в классическом понимании; его восприятие действительности трансцендентно (выходит за пределы обычного опыта) и представляет собой сложную систему ви́дения, где хаос является инструментом творчества, а не разрушения...»  «Трансцендентно». Он с наслаждением выдохнул это слово. «...Его действия, ошибочно интерпретируемые как преступные, являются актами перформанса, направленными на деконструкцию (разборку, разрушение) устаревших социальных конструктов. Он действует на уровне, где общепринятые моральные и юридические нормы теряют свою актуальность, являясь по своей сути художником, чьим холстом является сама реальность...»  «Художник». Да. Именно так. Он откинулся на спинку кресла и перечитал написанное. На его губах играла та же улыбка, что и у Минхо, — уверенная, безумная и прекрасная. Он не обманывал систему. Он использовал ее. Он взял ее убогий, стандартизированный бланк и превратил его в манифест. В любовное письмо к хаосу, завернутое в официальную обложку. Это был не отчет. Это был договор. Между ним и Минхо. Заключенный на языке, понятном только им двоим, при полном неведении всех остальных. Он представил, как его начальник будет кивать, пробегая глазами первые абзацы, и даже не поймет, какую ересь он подписывает. Его безумец будет официально признан невменяемым. И в то же время — единственным вменяемым гением в этом сумасшедшем мире. Его безумец. Джисон довел документ до конца, поставил все необходимые галочки, выбрал пункт «Рекомендовано амбулаторное принудительное наблюдение у назначенного эксперта». Его имя. Он щелкнул «Сохранить». Звук был тихим и окончательным. Джисон откинулся на спинку кресла. Пафосная маска учёного-безумца спала. Из-под неё проглянуло нечто голое и злое. Он провёл рукой по лицу, словно стирая последние следы того, кем был ещё час назад. — Ну что ж, — его голос прозвучал хрипло и непривычно низко в пустом кабинете. — Доктор Хан, блестящий специалист, законопослушный психушный надзиратель... Сдох. Уголок его губы дёрнулся в непроизвольной, оскаленной ухмылке. — А вы, ублюдки, даже не заметили. Он посмотрел на экран с готовым отчётом — своим пропуском в новую жизнь, своим оружием, своим средством обладания. — Жрите теперь это. Вам же и написали, как любите — с печатями и штампами. Он резко выдернул флешку из компьютера, сжимая её в кулаке так, что пластик затрещал. — Сосите, — выдохнул он с тихим, ледяным триумфом. — Все до одного.

***

Файл пришел глубокой ночью. Зашифрованное сообщение с единственной строкой: «Решение принято». Минхо скачал вложение — сухой, официальный PDF — с насмешливой гримасой. Он уже готовился к пустым, казенным фразам, к тому, что и доктор, в конце концов, оказался таким же, как все. Он открыл файл. Пробежал глазами первый абзац. Скучные, набитые оскоминой формулировки.«Деструктивные паттерны»... «Потенциальная опасность»... Он фыркнул и чуть было не закрыл документ, чувствуя знакомую, горькую волну разочарования. Еще один сломался. Как скучно. Но что-то зацепило его взгляд. Какое-то слово, стоящее не в том ряду. Он пролистал ниже, пропуская формальности, ища суть. И его пальцы вдруг замерли на трекпаде. Он перечитал. Медленно. Внимательно. Вслух. «...пациент не является больным в клиническом смысле; он является носителем иной, высшей формы сознания, несовместимой с условностями современного общества...» Воздух застыл в его легких. По спине пробежали мурашки — не от страха, а от узнавания. Такого точного, такого полного, что его сердце пропустило удар. Он жадно проглотил следующую строку. И следующую. «...его восприятие действительности трансцендентно... представляет собой сложную систему ви́дения, где хаос является инструментом творчества, а не разрушения...»  «...художник, чьим холстом является сама реальность...» Слова жгли его. Это не было оправданием. Это было — признанием. Не ярлыком, а именем. Он всегда чувствовал это — свое превосходство, свою инаковость. Но впервые кто-то озвучил это не как оскорбление, а как факт. Это был не диагноз. Это был вердикт, вынесенный всему миру, который оказался слишком мал, чтобы вместить его. Он откинулся назад, и из его груди вырвался звук — не смех, не рыдание, а нечто среднее, хриплое и торжествующее. Он провел ладонью по лицу, по груди, как бы заново ощупывая границы своего тела. И тут его осенило. Яркой, ослепительной молнией. Доктор Хан не просто его понял. Он не просто защитил его от системы. Он сделал нечто гениальное и чудовищное. Он оформил его в собственность. Он прописал в официальном документе, что Ли Минхо — уникальный экспонат, требующий его, Хана Джисона, постоянного наблюдения. Он не отпустил его на свободу. Он навесил на него табличку «Особо ценный экземпляр» и поставил в свою личную коллекцию. Он подписал себе индульгенцию на вечное право быть рядом. Присматривать. Изучать. Владеть. Безумие, которое всегда тлело в его глазах, разгорелось в ослепительный, неистовый пожар. Восторг заструился по жилам, пьянящий и острый. Это было гениально! Это была самая красивая, самая извращенная ловушка из всех, что он видел! Он схватил телефон, его пальцы летали по экрану. Он не мог держать это в себе. Он должен был кричать об этом на весь мир. Вернее, в их общий чат. [Минхо]: ПАЦАНЫ ВЫ НЕ ПОВЕРИТЕ 😈  [Минхо]: [ файл: psychiatric_evaluation_liminho.pdf ]  [Минхо]: ЭТО ШЕДЕВР. ОН ГЕНИЙ. ОН БОГ. ОН НАПИСАЛ ПРО МЕНЯ ПОЭМУ. С ПЕЧАТЯМИ И ШТАМПАМИ!!! 🔥 Ответы пришли почти мгновенно. [Феликс]: че за хуйню ты нам скинул 😱  [Феликс]: ...погоди [Феликс]: это что, официальное заключение?? от твоего психованного доктора??  [Феликс]: ой блять 💀 [Чанбин]: Минхо. Это документ, в котором черным по белому написано, что ты «потенциально опасен» и тебе требуется «принудительное наблюдение». В чем, блять, восторг? 🤦♂️ [Минхо]: ТЫ СЛЕПОЙ? ЧИТАЙ ДАЛЬШЕ! СМОТРИ ЧТО ОН НАПИСАЛ! «ХУДОЖНИК»! «ВИЗИОНЕР»! «ТРАНСЦЕНДЕНТНОЕ СОЗНАНИЕ»! ОН МЕНЯ ОПИСАЛ ТОЧНО! ОН УВИДЕЛ! 👁️🔥 [Хёнджин]: О, мой Бог. Он действительно написал «холстом является реальность». Это... это самый романтичный способ сказать «он ебанутый», который я когда-либо видел. Я плачу. 😭✨ [Сынмин]: Проанализировал документ. Вероятность того, что доктор Хан сам нуждается в срочной психиатрической помощи, возросла до 97,3%. Но надо признать, стилистика безупречна. 📊👌 [Минхо]: ОН МОЙ! ПОНЯЛИ? ОН НАЗВАЛ МЕНЯ СВОИМ! ОФИЦИАЛЬНО! ЭТО ЖЕ КРУЧЕ СВАДЬБЫ! 💍🤪 [Чан]: ...  [Чан]: Всем молчать.  [Чан]: Минхо. Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что теперь у него есть полное законное право совать свой нос в твою жизнь 24/7. Это значит, что он тебя не отпустит. Никогда. ⚠️😠 В чате на секунду повисла тишина. Минхо смотрел на сообщение Чана, и его улыбка стала еще шире и безумнее. [Минхо]: Именно.  [Минхо]: А я и не собирался его отпускать. Он теперь мой личный летописец. Мой придворный психопат. Мой.  [Минхо]: Вы все завидуйте молча. 🤫👑 [Феликс]: Да мы не завидуем, мы в ахуе! Теперь этот псих будет везде следовать за тобой с этим своим бланком! Это же полная жопа! У нас же планы! Ограбления! 🤬💸 [Сынмин]: А размер не «психиатор» вместо «психопат»? … [Минхо]: Мелочи. Он теперь часть плана. Или его декорация. Еще не решил.  [Минхо]: Всем спать. Мне надо перечитать мое любовное письмо еще раз. Вслух. С чувством. 📜💖 Он выключил телефон, откинулся на подушки и захохотал. Настоящим, чистым, безумным смехом. Где-то в городе его доктор, наверное, спал, довольный собой. Даже не подозревая, что его гениальный план сработал лучше, чем кто-либо мог представить. Они думали, что играют в кошки-мышки. А оказалось, что они сошлись в идеальном, безумном танце. [Чанбин]: Господи, помилуй... 😩✝️  [Феликс]: да мы все тут на конец скоро 😭  [Хёнджин]: По крайней мере, будет интересно! 🍿✨  [Сынмин]: Начинаю вычислять возможные сценарии развития событий. Вероятность взрывов - 68%. 💥🔮  [Чан]: Я пойду выпью. Кто со мной? 🥃😮💨