вечно горящий дом

И я видел, как ты изменился —

Будто у тебя никогда и не было крыльев

Deftones, Change (In the House of Flies)

__________

Мегуми неотрывно следит за ладонью Наои, которая бледным пауком ползёт по плечу Тоджи, длинными, костлявыми лапками перебираясь выше. Проскальзывает под рукав футболки – шарит по обнаженной коже. Тихое щебетание Наои у шеи отца – белый шум, из которого Мегуми ни черта не понимает. Небрежное, не имеющее смысла месиво из звуков, неподходящих друг другу. Белый, пустой, не предназначенный Мегуми шум – но странно успокаивающий, убаюкивающий именно его. Все, что может Мегуми – наблюдать. Пытаться отыскать внутри себя хотя бы намек на смущение, заставить себя жалко обрадоваться, что разделяющий их кухонный стол не прозрачный. Но вместо этого он продолжает смотреть. Потому что давно утратил способность радоваться тому, что остается в тени – он хочет, чтобы дядя заметил его возбуждение. Хочет, чтобы столкнулся с последствиями собственного звенящего блядства. Чтобы наконец, как взрослый, взял на себя ответственность, подавился ей. Тонкие, хрупкие пальцы, ласкающие чужую кожу, оставляют липкий призрачный след на Мегуми, обжигая. Хочется прижать эту ладонь к себе и силой удерживать, пока ощущение не станет реальным. Но все, что может Мегуми – быть третьим лишним, удобно оставаться в стороне. Пока жар, распаляемый горечью обиды, упрямо продолжает течь по венам. Мелко, с тихими хлопками взрываться под кожей. Кислотой расползаться по всему телу. Мегуми вздрагивает от резкого движения – Тоджи грубо останавливает наглую руку, с силой сдавливая запястье. Наоя хмурится, с его губ срывается тихий, болезненный стон. Тоджи дергает на себя – Наоя свободной рукой цепляется за столешницу, пытаясь удержаться. Ногти со скрипом царапают дерево. – Место и время, Наоя, – раздраженно рычит Тоджи. Мегуми – третий лишний: одно нахождение его отца и дяди в одном пространстве настолько подавляюще и огромно, что делает этот дом игрушечным – для Мегуми здесь просто не остается места. Ничтожный, незначительный в общем масштабе Мегуми для них просто не ощущается – не мешает. Часть фона, бедного интерьера. Вызывает меньше эмоций, чем разваливающийся, до сих пор держащийся только по привычке стул, о который можно запнуться. Им – Мегуми не мешает, но это не значит, что он не чувствует, как воздух вокруг них тяжелеет, опасно заостряясь. Тоджи – тот, кто решает, как именно будет ощущаться дом, безоговорочная направляющая. Мегуми – тот, кто добровольно выбирает выключаться, отступать. И между открытым давлением Тоджи и глухой изоляцией Мегуми – эластичный Наоя. Всегда. Тот, кто способен играючи, непринуждённо вернуть на лицо прежнюю ухмылку после прямого столкновения. Кто коротко кивает, заискивающей лисицей заглядывает Тоджи в глаза снизу вверх. – Прости, Тоджи-кун. Наоя слабо тянет запястье на себя – не вырывается, только осторожно напоминает: он уже подчинился. И теперь справедливо ожидает свою свободу назад. Тоджи недовольно фыркает, закатывая глаза, но разжимает пальцы. Отпихивает. Мрачная, выцветшая тень обиды соскальзывает с лица Наои так же быстро, как рождается. Он выпрямляется, опускает руку на стол: на покрасневшей коже проступают побледневшие, затертые временем шрамы. Мегуми заставляет себя отвернуться – тошнота сдавливает глотку от того, как жалко выглядит Наоя. От того, как Мегуми, несмотря на это, жадно продолжает кидать на него косые взгляды не в силах брезгливо оторваться. Мегуми залипает в собственное отражение в разогретом, но уже успевшем остыть вчерашнем рамене с размокшей лапшой и расплывающимися по бульону пятнами жира. Миска перед ним – лишь способ набить желудок и не сдохнуть. Только сейчас эта еда, и прежде вызывавшая одно отвращение, напоминает пресную блевотину – Мегуми не может запихнуть это в себя. Нетерпеливо поднимается из-за стола, ощущая под ладонями намертво въевшуюся в дерево липкость – ни один из них троих не вспомнит, где тряпка. Ни один из них троих не поймет, о какой тряпке идет речь. Мегуми стискивает зубы от бесконечного, но глухого раздражения. Бросает миску на столе, не задерживаясь. Почти успевает покинуть кухню – замирает, когда прохладные пальцы ловят его ладонь. Наоя даже не притрагивался к своей еде: он здесь только потому, что здесь Тоджи. Который уже оттолкнул его. И все, что остается быстро скучающему Наое – Мегуми. Мегуми с опаской переводит взгляд с их рук на отца. Бесшумно, с облегчением выдыхает, убеждаясь – они оба неинтересны Тоджи, чье внимание лениво занято жужжащим телевизором, в котором разворачивается очередная катастрофа. Трагедия, которая не впечатлит и не тронет отца, но он снисходительно позволит ей попробовать унять его перманентную скуку. Возвращает взгляд к Наое, который слабо улыбается, подпирая щеку кулаком. – Школа, малыш? Приторный, сюсюкающий тон. Идиотское, покровительственное обращение. Выученные хладнокровие и выдержка Мегуми никогда не касаются его дяди. Не пачкают его. Мегуми сжимает его ладонь в своей, испытывая извращенное удовольствие от того, как чужие суставы влажно, вязко перекатываются под кожей, смещаясь. Надеется, что дернувшийся уголок губ Наои, его напрягшиеся желваки и прищур – не воображение, а живая, шипящая боль. – Не называй меня так. Потому что иначе я останусь, чтобы собственными руками впихнуть эти слова обратно в твою тесную глотку. Отпускает – ладонь Наои безвольно выскальзывает. А Мегуми уходит – сбегает прежде, чем успеет уловить нездоровый блеск в чужих глазах. Прежде, чем пожалеет о собственной вспышке. Плевать. Отец просто трахнет Наою позже – этого будет достаточно, чтобы вытравить Мегуми. Уязвленное эго Наои исцелится очередным перепихом с Тоджи. Этого будет достаточно, потому что Мегуми – не тот, кто способен оставить на дяде глубокий, неизгладимый след. Каждая оставленная Мегуми на Наое царапина затягивается одним присутствием Тоджи. Хлопает входной дверью – оставляет позади этот гниющий, зацветший аквариум, в котором захлебывается. Сбегает из него в знойное влажное марево снаружи, в котором задыхается. Одержимо пытается убедить самого себя: громкого хлопка достаточно, чтобы спастись от безжалостно перемалывающих челюстей этого подобия семьи.

__________

Когда отец впервые приводит домой парня, похожего на старшеклассника, Мегуми только сухо кивает. Неумело осветленные волосы, падающая на глаза рваная челка, пробитые в нескольких местах уши – то, что непонятно и странно. И одновременно то, что не способно отвлечь от самоуверенной ухмылки и ленивой, расслабленной позы, резонирующих с животным чутьем: Мегуми узнает его раньше, чем Тоджи успеет представить Наою "дядей". Отец коротко мотает головой в сторону Наои, на ходу бросает, прежде чем снова уйти и пропасть: – Он поживет здесь несколько дней. И Мегуми остаётся один на один с тем, кого не знает: смотрит снизу вверх, спокойно, отстраненно встречая этот изучающий взгляд. Не впервые сталкивается со взрослым интересом, который меркнет быстрее, чем разгорается, сменяясь усталой, пережеванной скукой. Мегуми уже просто не обращает на это внимание, не цепляется за мертвую надежду. Наоя щелкает языком и тихо усмехается, присаживаясь перед Мегуми на корточки. Он пахнет чем-то дорогим и неподъемным – чем-то, что не принадлежит их с отцом дому. Наоя наклоняет голову набок, острее, точнее заглядывая Мегуми в лицо – тот отводит взгляд, впервые чувствуя себя некомфортно. Не просто разглядывает – осторожно скользит глазами, неторопливо лезет под кожу. Мучительно медленно вкручивает себя глубже, постоянно оглядываясь, оценивая каждую реакцию. Перебирает изнутри. Мегуми вздрагивает, когда чужая рука ложится на макушку, треплет волосы – но упрямо остается на месте: несколько дней. Всего лишь. Какой бы теплой ни была эта заигрывающая рука сейчас, Наоя – не первый, кого приводит Тоджи. Наоя – еще один, кто уйдёт. А Мегуми – тот, кто был рожден в этом хаосе, прочно вшит в это бытовое полотно: он был здесь до Наои. И останется здесь после его ухода. – Будем друзьями? – тихо спрашивает Наоя. За следящим, ожидающим взглядом Наои нет знакомого наступающего на горло и крошащего кости давления – только искреннее любопытство. Он не пытается продавить и сломать – только мягко предлагает поддаться лёгкости его обаяния. За его голосом не тянется колючий след угрозы и скрытой опасности – только по-детски наивное предложение. Мегуми не слышит истерично вопящего внутри предостережения. Не чувствует желания отойти, увеличить дистанцию до безопасной – до той, где инстинкты прекращают выть сумасшедшими сиренами. Наоя открыто улыбается. И небрежно оставленное Тоджи напряжение истончается – не исчезает до конца, но ощутимо остывает, прекращая сваривать внутренности. Плечи Мегуми опадают, расслабляясь, когда он наконец быстро кивает. С лёгкостью выскальзывает из-под руки, обнаруживая, что, на самом деле, все это время Наоя и не удерживал его вовсе. И впервые слышит этот звонкий, чистый звук, обращенный к его спине, – смех Наои. Не сдавленный. Не подогнанный под обстоятельства. Звук, который отпечатается где-то за рёбрами и фантомом будет пульсировать в висках. Точная, чёткая мелодия однажды начнёт угасать, поддавшись влиянию времени, – но навсегда останется приятно-тянущим шрамом, легкомысленно оставленным Наоей. И Наоя в целом не кажется чем-то плохим. Он – не безапелляционный выстрел в упор, рывком отнимающий жизнь. Не вирус, медленно, но непрерывно расползающийся по внутренностям, тихо пожирая. Наоя оказывается неожиданно безопасным. Возможно, поэтому Мегуми не заморачивается дотошным подсчетом изначально обещанных "нескольких дней". Наоя виснет на отце. Вьется вокруг него глупым, возбужденным щенком – ластится, преданно заглядывает в глаза, невинно хлопая ресницами. Душит и без того тесный дом громким, навязчивым "Тоджи-кун". Но ослепительное, сводящее с ума сияние Наои настойчиво проникает и в темный уголок, в котором на протяжении нескольких лет предпочитал прятаться Мегуми. Наоя – тот, кто молча, зажимая сигарету зубами, сам подходит к проигрывателю, чтобы поменять диск, когда мультик заканчивается. Его никто не просит об этом. И уходя, язвительно, но беззлобно бросает, что в его детстве мультики были "не такими идиотскими". С энтузиазмом берётся учить играть в карты, потому что это "круто". Позже – раздражённо швыряет эти самые карты на пол, в очередной раз проигрывая Мегуми. Так же быстро успокаивается, поправляя волосы и самоуверенно отмахиваясь чушью про ученика, превзошедшего учителя. Мегуми молчит. Не предупреждает, что научился играть задолго до того, как познакомился с Наоей. Наоя капризно кривится, ворчит, но из раза в раз, пусть и нехотя, меняется пачками леденцов с Мегуми. Наоя не переносит пластиковый, химозный вкус колы, предпочитая сводящую сладостью зубы клубнику или взрывающийся на языке кислый апельсин. Как и Мегуми. Поэтому он быстро сдаётся, признавая, что племянник в своей упрямой избирательности – его точная копия. И наконец однажды просто начинает приносить сразу то, что любят они оба. Наоя продолжает липнуть к Тоджи, стоит тому появиться - но все равно возвращается к Мегуми, потому что пазл ещё не собран. Принадлежащая Наое часть хаотично разбросана вокруг, из-за чего он постоянно тормозит, долго ищет нужные кусочки, раз за разом вынужденно перебирая каждый. И страдальчески вздыхает, глядя на рассортированные, упорядоченные горки Мегуми. Наоя не имеет ни малейшего представления о быте. Поэтому когда Тоджи снова уходит, снова молча пропадает, Мегуми привычно готовит сам – не надеется на того, кто остался, и не ожидает того, кто ушёл. Но иногда Наоя с любопытством заглядывает на кухню, лениво потягиваясь и зевая. Отпихивает Мегуми от плиты с таким видом, словно делает одолжение. И готовит сам. И все плохо. Откровенно отвратительно. Окна, открытые настежь, едва спасают от дыма. Запах гари и жира оседает на поверхностях, въедается в одежду. Рассыпанные приправы. Разбросанные палочки и ложки. И когда среди этого бедствия Наоя наконец останавливается, неловко замолкает, тупо уставившись на посуду на плите – Мегуми забирает свою тарелку. Роняет тихое "спасибо" и скрывается в комнате. Когда Мегуми, сгорбившись, сидит на полу, пытаясь пришить вырванную лямку к рюкзаку, Наоя лежит на диване, положив голову на колени отца. Наое быстро наскучивает тишина – он свешивает руку и непринуждённо тыкает пальцем в щеку Мегуми. Снова и снова, пока не хихикает, добившись своего – Мегуми раздражённо дёргает головой, отстраняясь. Но не уходит. Наоя почти не прикасается к своей банке пива – выбирает отвлекать Мегуми и дальше. Предпочитает детское недовольство скучному опьянению. И конечно, Наоя никогда не ждёт, пока Мегуми освободится и отложит учебник. Не ждёт, когда тот подрастёт достаточно – безостановочно сыплет пошлыми анекдотами, где каждый следующий минимум в два раза вульгарнее предыдущего. Настойчиво тянет учебник вниз, жадно ловя каждую эмоцию Мегуми. И когда Наоя наконец исчерпывает накопленный к вечеру запас, где-то за его спиной тихо цокает Тоджи, выдыхая смешок. А Мегуми хмурится, стремительно краснея, – и на лице Наои расцветает глупая улыбка. Мегуми понимает каждый из рассказанных анекдотов, поэтому торопливо выдергивает учебник обратно – прячется за его страницами. Слышит громкий, довольный смех Наои. Расслабляется. Прокручивает некоторые шутки в памяти – да, это и правда смешно. Да, Наоя и правда неплох. Но со временем Наои у Мегуми становится меньше. Он постепенно, неуловимо ускользает, все чаще пропадая в комнате Тоджи. На ходу кидает пачку леденцов, больше не проверяя, поймал ли ее Мегуми. Не задерживается, не падает на диван рядом – скрывается за дверями, плотно закрывая их за собой. И все реже выходит оттуда без новых отметин. Мажет по Мегуми замутненным взглядом, проходя мимо. Закрывается в ванной. Непрерывно щелкает пальцами, поглядывая на часы, когда Тоджи нет рядом. Слепо смотрит перед собой, трясет ногой, вспомнив, что они давно остановились. Наоя иногда замирает рядом с Мегуми, задумчиво покусывая костяшку указательного пальца. Когда тихое оцепенение спадает, он знакомо язвит – но с каждым разом все злее. Обиднее. Подобранные по фигуре вещи быстро сменяются растянутыми отцовскими футболками, прячущими ноги до середины бедра. Наоя выдергивает их из стопки на полке Тоджи, и все остальное валится на пол. Так и бросает, переступая через беспорядок. Мегуми иногда натыкается на дядю, прислонившегося щекой к кухонному столу, – Наоя смотрит сквозь него остекленевшими глазами. Запах алкоголя на нем становится привычным. В такие моменты отец бесшумно появляется в дверном проёме. Его взгляд темнеет, становится жестче, цепляясь за сидящего напротив Наои Мегуми. Перебирается к Наое – челюсти напрягаются. Тоджи не опускается до приказов, считая это утомительным, – а Наое они не требуются. Он заторможенно поднимается, опираясь на спинку стула. Делает шаг. Путается в ногах и с грохотом падает. Тихо усмехается. Мегуми почти срывается с места. Почти, потому что Тоджи звериным чутьем ловит этот порыв до того, как Мегуми успевает дернуться. Останавливает одним видом – и Мегуми сильнее сжимает собственные плечи, заставляя себя подчиниться. Наоя шаркает коленями по полу – Мегуми прекращает смотреть, когда Тоджи с ледяным спокойствием делает шаг к Наое, протягивает руку и сгребает ворот его футболки в кулак. Рывком поднимает на ноги. Мегуми не смотрит, отворачивается. Вздрагивает, закрывая глаза, – знает, что последует за громким хлопком двери в комнате отца. Наоя давно не рассказывает анекдоты. Теряет собственный громкий смех, сменяет его рваными усмешками и кривыми ухмылками. Но однажды в темноте Мегуми видит широкую обнаженную спину отца, который вжимает Наою в стену, крепко поддерживая его за бедра. Наоя цепляется за его плечи, мурлычет в шею что-то неразборчивое, пьяно улыбаясь. Замечает застывшего в коридоре Мегуми – прищуривается. Демонстративно оскаливается, обнажая клыки. И удерживает взглядом, пока Мегуми не ломается и не растворяется в тени. Режется об этот оскал – помутневший, искаженный осколок прошлого Наои. Наоя бросает под зеркалом в ванной свои многочисленные кольца. Простые и гладкие, с аккуратными гравировками, инкрустированные крошечными драгоценными камнями. Некогда блестящие на его длинных пальцах, приятно перестукивающиеся от активной жестикуляции, теперь – жалкая груда потемневшего серебра. Ненужного, забытого. Спокойно лежат, но вызывают тревогу. И когда спустя время Мегуми не находит их под зеркалом, он облегченно выдыхает. Но напрягается сильнее, когда в тот же день Наоя вытягивает руку рядом с ним – зеленые вены под истончившейся кожей стали отчетливее. И это единственное, чем украшены его руки теперь, потому что кольца – в мусорке. Наоя продолжает рассеянно говорить по телефону, прижав колени к груди. Будто ничего не произошло. А Мегуми надеется, что Наоя просто перерос украшения. Никогда не прекращает надеяться. И места в шкафчике теперь ощутимо больше, чем раньше – бесконечные бутыльки с краской и осветлителем из него исчезают. Мегуми останавливается, залипая. Складывает, считает дни. Наоя проходит мимо – потемневшие корни отросли настолько, что это уже не простое "забыл" или "не успел". Оставшаяся светлая длина пожелтела от грязной воды из крана. Наоя нервно заправляет лезущие в лицо спутанные пряди за уши – они цепляются, сильнее путаясь в серьгах, все ещё сохранившихся в хрящах. Мегуми быстро отворачивается, будто подглядывает за чем-то неправильным. Да, несколько месяцев. Именно столько Наоя не оставляет пустые банки из-под краски на раковине. Именно столько Мегуми не слышит шум фена и не злится из-за брошенной на столе расчёски. И Мегуми, большую часть жизни предоставленный самому себе, на самом деле не думает, что Наое больно, когда слышит сорванные стоны за стеной, разделяющей их с отцом комнаты. Почему-то знает, что Наоя наслаждается. Мегуми – ребёнок, но это не значит, что он автоматически изолирован от всего, маркированного наклейкой "только для взрослых". Ему все тяжелее встречать взгляд Наои, даже если со временем он привыкает засыпать под приглушенные хриплые стоны. Наоя все ещё изредка подходит к нему сам, все ещё вовлекается в эту маленькую, незначительную жизнь, но теперь – словно силой пытается втиснуть себя в нее. Однажды Наоя и сам ломает зубы об отсутствие в Мегуми встречного интереса. Но когда Мегуми впервые не может заснуть под знакомую колыбельную из-за охватившего низ живота жара, он злится. Бессильно, не направляя эту злость на кого-то конкретного из них троих. Прячет голову под подушкой – но в ожившей, пульсирующей тишине лишь отчетливее ощущает зудящую требовательность собственного стояка. Он злится – думает, что ненавидит дядю. Потому что именно эти протяжные и скулящие, грубо перемешанные с шипением и хриплым хихиканьем стоны заставляют работать кулаком активнее и вместе со спермой спускать в никуда собственное достоинство. После – задыхается, но зажимает рот ладонью, боясь быть пойманным. Сердце колотится. Он вылетает из комнаты – ударяется коленями о плитку в ванной, выблевывая остатки невинности окончательно. Наоя больше не играет с Мегуми, а Мегуми больше не нуждается в помощи, чтобы заменить диск в проигрывателе – теперь мультики вызывают только скуку и взрослое раздражение. Мегуми вырос достаточно, чтобы больше не ждать взрослого с картами и игрушками. Но, блять, нет. На самом деле Мегуми вырос достаточно только для того, чтобы под шкурой ощутить обжигающую изнутри, иррациональную злость от вида новых, рваных следов на чужой шее. Наоя не скрывает их – и это холодное равнодушие душит сильнее, чем его грязь. К моменту, когда Мегуми достигает возраста, в котором Наоя впервые переступил порог этого дома, "Мегуми-Наоя" ограничиваются натянутым терпением по отношению к присутствую друг друга. И теми несколькими разами, когда Мегуми не позволяет Наое захлебнуться в ванной, потому что тот все чаще засыпает там. И все реже понимает, почему Мегуми встречает его возвращение в сознание испуганными глазами. – Почему ты плачешь, малыш? Мегуми одержимо пытается заменить эту заевшую пластинку вопроса, сопровождаемого похолодевшими, мокрыми кончиками пальцев на щеке, на смех, с которым он столкнулся впервые несколько лет назад. Пока Наоя не помнит ни первого, ни второго.

__________

Тишина в доме сводит с ума. Ещё утром желанное одиночество не приносит ожидаемого облегчения, а вызывает тошноту. Отца нет – но вместо сжирающей, привычной в детстве тревоги Мегуми чувствует, как узел в груди распускается. Тоджи просто продолжает молча уходить. Пропадать на несколько дней. И точно так же молча возвращаться. Но Наоя – другое дело. Он никогда не пропадает так надолго, чтобы Мегуми начал расхаживать из угла в угол. Как сейчас. Наои нет столько, что Мегуми хочет переломать себе каждую кость, добровольно сесть на цепь – только бы не сорваться на поиски. В этом доме давно больше Наои, чем когда-либо было и будет Мегуми и Тоджи. Наоя не может встать и уйти. Не может развернуться и оставить позади весь тот хаос, который он годами так старательно устраивал. Мегуми в это не верит. Закрывает глаза, чтобы тут же открыть – сухой скрежет в замке. Входная дверь хлопает. Мегуми с облегчением выдыхает, не слыша тяжёлых шагов отца. Наоя всегда возвращается. Шуршание нетерпеливо, раздраженно сбрасываемой одежды. Металлический приглушенный звон брошенных на тумбу ключей. Мегуми почти успокаивается, но сердце начинает кровью стучать в ушах, когда раздается тяжелый глухой удар, а следом – тихое, шипящее "блять". Мегуми не думает – подчиняется рефлексу, за шкирку выдергивающему его в прихожую. Скромное пространство освещается только окном, на котором никогда не было штор. Но он узнал бы Наою и без этого – тот обессиленно опирается рукой о дверной косяк, тяжело дышит. Мегуми застывает напротив. Отдышавшись, Наоя поднимает голову на Мегуми – смотрит, криво ухмыляясь. Пропитанный алкоголем и сигаретным дымом. Задушенный чужим, дешевым мужским парфюмом, от которого удавкой перехватывает дыхание. Наоя не пользуется подобным. Давно не пользуется парфюмом в принципе. И когда он, шатаясь, упирается ладонью в стену, пытается выровняться, Мегуми окатывает тяжелым запахом спешно распыленного дезодоранта – попыткой перекрыть чужую вонь, которую Наоя принес на себе. Поймав относительный баланс и чувствуя себя увереннее, Наоя делает шаг вглубь квартиры – запах усиливается. Он настолько пьян, что шнурки на его кедах не завязаны, а просто небрежно запиханы, свободными концами спрятаны под ткань у лодыжек. Мегуми цепляется за это как за повод. Делает шаг навстречу, загораживая проход, выплевывает сквозь зубы: – Обувь. Наоя моргает, встречая Мегуми пустым, затуманенным взглядом. Он кажется потерянным, и сердце Мегуми сжимается от чистой, наивной жалости. От детского желания протянуть руку, чтобы помочь не заблудиться окончательно. Но все вдребезги разбивается о тихое фырканье в темноте. Наоя оскаливается – и его больше не жаль. Хочется добить, прекратить эту пытку. Наоя равняется с ним, и Мегуми впервые так ясно замечает, что теперь, пусть и немного, совсем незначительно, смотрит на Наою сверху вниз. Но не ощущает ожидаемого превосходства. – Обувь? Влажное, горячее дыхание обжигает лицо. Слабый аромат виноградной жвачки, которую давно пора выплюнуть, но Наоя упрямо продолжает держать ее во рту, лениво чавкает, перекатывая между щеками. Мокрым кончиком языка скользит по своим побледневшим, треснувшим губам – задерживается в уголке, где запеклась кровь, лижет. Мегуми следит за движением, пока взглядом не опускается к шее Наои – широкому кольцу покрасневшей кожи. Чужая, грубая метка, напоминающая ту, что утром оставил отец на запястье Наои. И наконец обращает внимание на застиранный ярлычок футболки, оказавшийся снаружи, под горлом. Глядя сверху вниз в глаза, под которыми размазалась и засохла подводка, Мегуми все еще не испытывает согревающего внутренности превосходства. Вместо этого внутри собственного тела становится невыносимо жарко и тесно. Привычная, ставшая родной злость щерится, обнажая клыки. Встаёт на дыбы, истекая пенящейся слюной. Наоя не просто пьян. Он откровенно использован. Так много и так долго, что ему тяжело прямо стоять. Так яростно, что он ещё долго будет отмываться и заживать. Не человек – с извращенным удовольствием разбросанный мусор, который наспех попытались собрать обратно, починить с помощью жалкого куска скотча и давно высохшего клея. Выброшенный на улицу в таком виде. Не человек – хрупкое уродство, на которое хочется наступить и раздавить. Уничтожить, потому что восстанавливать такое – не милосердие, а издевательство. Мегуми заставляет себя улыбнуться, прячет руки в карманах, сжимая и разжимая кулаки, чтобы не сорваться и не броситься на Наою. Старается звучать ровно, когда спрашивает: – Тебе хотя бы платят за это? Наоя приподнимает бровь, пристально глядя на Мегуми. Его лицо оскорбленно искажается – искренне, но уже давно беззубо. Мгновение – и прежняя маска возвращается. Он достаёт заткнутую за ухом сигарету, подходит ближе – сердце Мегуми стучит быстрее, – ухмыляется и прижимается губами к его уху, язвительно шепчет: – Детей не должны интересовать такие вещи. Отстраняется, зажимает сигарету в зубах. Намеренно задевает плечом, уходя. Секунда – навязчивый, нарастающий гул в ушах. Еще – внутренности лопаются с влажным чавканьем. Разлетаются, ошметками перемешиваясь между собой в фарш. Неуловимый миг – Мегуми резко оборачивается, выкидывает руку вперед и хватает Наою за шиворот, вырывая из него короткий сдавленный вскрик. Тихий звук падающей сигареты отпечатывается в памяти, звучит громче жалобного треска ткани под пальцами. Тащит обдолбанное тело за собой – Наоя вырывается, но Мегуми не останавливается. Эхо чужого испуга напоминает запах свежей крови – он жадно облизывается. Чует фантомный запах спермы, тянущийся за Наоей, – рычит, сильнее сжимая воротник в руке, подгоняемый маниакальной необходимостью как можно скорее, грубо выгрызть этот запах из Наои. Прорезиненная подошва раздражающе скрипит по полу, когда Наоя пытается упираться. Мегуми тормозит лишь на мгновение, когда Наоя хватается за дверной косяк на кухне – с силой дёргает его на себя, отрывая. Дерево поддаётся с громким, сухим треском. В этом доме всем давно безразлично, завтра никто даже не заметит очередное "не так". И Мегуми с удовольствием воспользуется бытовым равнодушием. Ты каждый день будешь помнить об этом, Наоя. Или можешь сдохнуть с голоду, избегая кухню. Мне плевать. – Сопляк, блять! – Наоя орет, захлебываясь бешенством, и слепо цепляется за все, что попадется по пути. – Отпусти! Он дергается, вырываясь, изворачивается, хватается за удерживающую руку. Расцарапывает кожу Мегуми, не рассчитывая силу. Не понимает, что делает хуже только себе. Мегуми останавливается. Швыряет Наою на стол – он с грохотом падает на спину и шипит, ударяясь затылком. Стол покачивается, заваливаясь под его весом, – брошенная утром тарелка летит на пол, разбивается на крупные осколки, пачкая линолеум раменом. Потому что всем здесь – плевать. Потому что здесь – помойка, которую они втроём случайно называют домом. Мегуми ловит Наою за лодыжку, когда тот начинает лягаться, пытаясь пнуть. Резким движением притягивает его к себе – стол громко встает на место. Настойчиво втискивается, устраивается между бедер, не давая их сомкнуть. Наоя мгновенно, рефлекторно обхватывает ногами его поясницу, судорожно сжимая бока, – дыхание срывает от неожиданности. Член прижимается сильнее – трётся через ткань, больно стимулируя. Мегуми успевает поймать чужие руки, зажимает запястья над головой. Наоя тяжело дышит, задыхаясь, когда Мегуми низко нависает над ним. – Ты же позволишь и мне воспользоваться тобой? Глаза Наои опасно блестят. Он снова пытается вырваться, дёргает руками – воет, беспомощно сжимая и разжимая пальцы, когда Мегуми сильнее сдавливает запястья, заставляя тонкие косточки хрустеть. – Шлюхе ведь все равно под кем лежать? Наоя громко сглатывает, прищуривается. Голос звенит от злости: – А ты потянешь? Мегуми резко толкается вперед. Выдирает из Наои скулящий стон, через одежду обжигается о его возбуждение – стискивает зубы, впервые лично сталкиваясь с обнажившейся истинной натурой Наои, которую тот не способен скрыть, даже чтобы сохранить жалкие остатки гордости. – Я и не сомневался в тебе, дядя. Наоя выплевывает жвачку Мегуми в лицо – да, она правда больше не напоминает виноград. Такая же, как и он сам, – пропитанная спиртом и спермой. Но Мегуми уже все равно – рывком наклоняется сильнее, вгрызаясь в губы Наои. Сухие, растрескавшиеся, оставляющие тяжелый металлический привкус на языке – и все равно бесконечно вкуснее мягких и ухоженных, с липким блеском для губ, чья дешевая отдушка вызывает головную боль. Наоя не похож на тех, к кому Мегуми привык. Наоя – абсолютно другое: болеющее, искалеченное. И Мегуми моментально втягивается, с готовностью спускается в эту бездну – настойчиво проникает в рот языком, встречая чужой. Толкается глубже, душит собой. Наоя кусает в ответ, извивается под ним – непонятно, все еще пытается высвободиться или уже сам настойчиво забирается в ловушку. Стискивает бедра сильнее, вжимая в себя, нетерпеливо трется. Рвано, беспорядочно дышит, хныча Мегуми в рот. Конченый мудак с затопленными спермой мозгами. Сука с непрекращающейся течкой. Уродство. Но Мегуми устает от попыток заставить себя испытывать отвращение, потому что он не просто хочет прикоснуться к этой грязи – он жаждет изваляться в этой никчемной, жалкой луже, коснуться ее дна кончиками пальцев. Испачкаться так, чтобы все брезгливо отвернулись от него. И навсегда одиноко увязнуть в Наое. Перехватывает запястья одной рукой. Наоя отстраняется – выдыхает короткий сорванный смешок. Спиной переползает по столу выше. Не моргает, даже когда случайно переворачивает кружку, – сверлит Мегуми тяжелым взглядом. – Давай, – закидывает ногу на плечо Мегуми, кедом давит на шею, складываясь пополам, – трахни. Мегуми ждал сопротивления – он его получил. Наоя орал. Цеплялся. Брыкался, царапался и кусался. Сквозь темноту прожигал озлобленным, ненавидящим взглядом. Опускался до уровня ребёнка, надеясь задеть выплюнутой в лицо жвачкой. Наоя не шутил. Не заигрывал – Мегуми знает, как тот выглядит, когда его "нет" значит "да, но постарайся еще". Видит по несколько раз в день, когда Тоджи дома. И то, что было несколько мгновений назад, – не попытка разыграть карту жертвы. Но швыряя его на стол, Мегуми хотел высечь страх и унижение в чужой памяти. Точно не хотел, чтобы Наоя снова перевернул все так, как ему захочется. Ладонью скользит под поясницу, пальцами цепляет пояс джинсов и дёргает вниз – ткань поддаётся с усилием, но Мегуми не волнует, что будет с одеждой Наои. Стягивает достаточно, чтобы войти. Слышит тихий смех снизу, спуская резинку собственных домашних штанов. – Будь хорошим мальчиком, Мегуми-чан, позаботься о своём дяде. Наое будет больно, если Мегуми не остановится. Будет невыносимо, если он поспешит. Мегуми знает. Знает, но хочет оставить после себя хотя бы боль. Медленно входит – раздражённо рычит, когда вместо ожидаемого сопротивления Наоя мягко принимает его, заглатывает, телом приглашая глубже. И Мегуми ненавидит это. Ненавидит то, какой Наоя растраханный и готовый. Ненавидит блеклые, смазанные лица каких-то случайных мужиков, которые были здесь. Недавно. До него. Ненавидит, какой Наоя все ещё приятно тугой, несмотря ни на что. Идеальный в своей безотказности приемник. Сливной бак для чужих желаний. Но еще больше он ненавидит, как Наоя сжимается. Сильнее давит на шею, прижимая ближе, требуя. Выгибается на столе идеальной дугой. Тихо, с опьяняющим облегчением выдыхает. Прикрывает глаза. Удовлетворенно, протяжно стонет, когда Мегуми входит до конца, безраздельно заполняя собой изнутри. И себя он тоже ненавидит – за то, что заворожен этим видом. За то, что не знает, как найти в себе силы уничтожить. Блять, он так ненавидит себя за то, что устроил и откуда уже нет выхода – сам загнал себя в этот до прекрасного уродливый капкан, чтобы теперь наблюдать, как тот, захлопнувшись с ржавым лязгом, дробит его кости. Мегуми отпускает руки Наои – отпихивает, обжигаясь. Бессильно упирается ладонью в столешницу рядом с его головой. Не может сдвинуться – перманентная тошнота усиливается. Он искренне хочет ненавидеть. Хочет быть способным воспользоваться – пожевать и выплюнуть. Думал, что способен. Верил, что получится, когда впервые еще в прихожей различил чужое присутствие на Наое – даже не Тоджи, чей запах стал привычным и тихо раздражал по инерции. Но он замирает внутри Наои, чувствуя, как тот приятно пульсирует, эгоистично утопая в удовольствии. Не в силах посмотреть в лицо, бедно освещенное лишь слабым зеленым свечением часов на микроволновке. Хватается за край стола, жмурится и судорожно, торопливо пытается проглотить тот образ, которому должен соответствовать, – надеется, что это поможет сделать из него что-то похожее на Тоджи. – Мегуми-чан, – Наоя вкрадчиво мурлычет под ним, аккуратно касаясь кончиками дрожащих пальцев кожи его живота, – почему ты не смотришь на меня? Потому что если я посмотрю, утону сам, не в силах утопить тебя, Наоя. – Я настолько тебе неприятен? Мегуми до хруста сжимает челюсти. Открывает глаза. Свободной рукой резко подхватывает Наою под коленом, на что он только тянет с придыханием: – Ты так вырос. – Блять, просто... закройся, Наоя. Мегуми пытается сосредоточиться на ощущениях, запомнить. Отстраняется, не выходя до конца, сглатывает стон, пока Наоя, не сдерживаясь, громко выдыхает, от чего его грудная клетка опадает. Осторожно толкается вперёд. Спотыкается, когда Наоя сбрасывает ногу с его плеча, хватает за шею и пальцами зарывается в волосы на затылке, сжимая пряди. Шепчет, ядовито улыбаясь: – Слабовато, малыш, – невесомо касается уголка рта губами. Продолжает ухмыляться, но его взгляд – выжидающий и озлобленный. Провоцирующий. – Стоит попробовать втроём, чтобы наш папочка тебя научил. Мегуми знает, что делает Наоя, но не знает, что ему делать с внезапным звоном в ушах, разрывающим мозг. Позволяет вскипевшей, расползшейся по венам ярости овладеть телом – выходит, чтобы моментально вернуться на место, с силой вколотиться в мягкую, упругую плоть. Шипит, когда Наоя сдавленно скулит, кусая нижнюю губу, до боли сжимая его волосы в кулак. Мегуми снова толкается – грубее, жестче. – Нгх... ха... бля... – Наоя задыхается, запинаясь от каждого рывка. – Агх-х! – Он накрывает рот тыльной стороной ладони, кусает ее, жмурясь. Стонет – Мегуми не может отличить чужую боль от удовольствия на слух, а этот знакомый, приглушенный звук окончательно срывает крышу. Тянется, отбрасывает чужую ладонь, насильно заталкивает пальцы в рот и давит на язык – удерживает, не позволяя сомкнуть челюсть. – Кричи, Наоя. Чужая слюна пачкает пальцы, грязно стекая по щекам Наои. Он обхватывает запястье, неожиданно послушно кивая. Ведёт испачканную ладонь ниже, останавливает под горлом, слегка надавливает – Мегуми подчиняется, аккуратно смыкает пальцы. Большим пальцем проводит по острому кадыку, но душит навязчивое желание с силой надавить на него. Отвлекается, губами находит шею, оставляя на коже мелкие поцелуи. Прикусывает – и тут же зализывает. – Наоя, – глухо выдыхает Мегуми, – такой горячий... Наоя дёргается, рычит: – Нет! Блять, нет! Не... ах!... смей– Это не то, что Мегуми хочет услышать, – языком проводит по солёной коже. Наоя громко стонет, сжимаясь сильнее, потому что он может говорить что угодно – его всегда предаст собственное тело. Он задыхается, выкручивается, защищая горло – останавливает губы Мегуми, накрывая их ладонью. Желание дотянуться до Наои усиливается, но вместо того, чтобы убрать ладонь от лица, он прижимает ее сильнее. Коротко лижет. Целует. Наоя замирает. Грязный, всю ночь загребавший этими руками изнанку города. Но этого недостаточно, чтобы остановить ласкающий язык, для которого не существовало ничего вкуснее прежде. И никогда не будет существовать после. – Нет, хватит! Остановись! – Почему? Мегуми резко вбивается – Наоя вскрикивает, рефлекторно сжимая пальцы на его лице, царапая щеки. Мегуми кусает ладонь в ответ. – Потому что ты привык быть мясом? – Мегуми двигается, постепенно увеличивая темп. – Я могу быть и таким, если тебе это нравится. Прежде чем Наоя найдет ответ и откроет рот, Мегуми отпускает контроль. Трахает, словно ненавидит – и Наоя наконец кричит, срывая голос до хрипа, задыхается. Мегуми замедляется, замечая, как слезы тихо стекают по чужим вискам, путаясь в прядях. Но Наоя только сильнее надавливает на его поясницу, раздраженно шипит: – Не... останавливайся... Мегуми потакает, позволяя Наое свободно захлебываться срывающимися стонами. Стискивает зубы, когда двигаться становится тяжелее – внутри узко до вспышек перед глазами. Наоя закатывает глаза – слепо тянется, обнимает за шею. Мегуми дрожит изнутри, когда его голос звучит так близко. Оглушительно громко. Утыкается лбом в грудь Мегуми – затихает, прекращая агрессивно встречать его бедра. Вместо этого сильнее сминает футболку на спине, пытаясь успокоить дрожь в пальцах. Покорно принимает. Ритм спотыкается. Мегуми впервые видит его таким. Уязвимый, цепляющийся. Замечает, что давно физически обогнал Наою, на которого раньше смотрел снизу вверх, задрав голову и ожидая, когда тот спустится к нему. Сердце больно сжимается от осознания, что именно Мегуми пытался сделать с тем, кто когда-то пусть и случайно, пусть и неосознанно подарил ему свет. Кто со временем растерял его сам, но никогда не отбирал обратно. Горло сдавливает от подступающих слез. Он вскидывает голову, упрямо смотрит поверх Наои в стену перед собой. Жмурится, до боли сжимает челюсти, когда опасно подступает к краю – это не то, что нужно сейчас. Жалость. Тоска по прошлому. Бесконечные сожаления, душащие удавкой настоящее. В попытке не потеряться, не похоронить их обоих здесь Мегуми наклоняется, привычно ищет спасения в Наое – пальцами проводит по волосам. Влажные, пропитавшиеся улицей и спутанные. Давно потемневшие. Но все ещё мягкие. Голос Мегуми дрожит, когда он хрипло шепчет в темноту: – Прости. Осторожно целует в макушку, задерживается губами – сжимает пальцы в волосах, притягивая ближе. Запоздалая попытка защитить. От самого себя. Хочется остаться здесь, умереть – чтобы это мгновение стало последним. Зудящее внизу живота возбуждение разрастается, становясь требовательнее и капризнее, – Мегуми двигается медленнее, но глубже и ощутимее. С каждым толчком отрывает от себя часть жизни, чтобы вложить ее в Наою. Бескорыстно делится, как когда-то тот поступал сам. – Ха... Мегуми... Наоя мелко дрожит, прижимается сильнее – его дыхание тяжелеет и замедляется. Больно кусает шею, ногтями впивается в плечи. Коротко, задушенно всхлипывает, кончая, – футболка Мегуми на животе становится мокрой. Наоя не кричит вызывающе громко, не извивается, чтобы впечатлить. Сдавливает так туго, что Мегуми торопится отстраниться – Наоя обнимает сильнее, не отпуская, и устало шепчет: – Внутрь... можешь... Не благосклонное разрешение – дрожащая, полная мольбы просьба. И заполняя Наою, Мегуми сталкивается с давно оставленным желанием – быть незабытым.

__________

Тоджи нет. Очередной день. За ним – ещё. И Мегуми впервые за долгое время отчаянно желает, чтобы тот вернулся. Потому что Наоя – не уходит. Не сбегает привычно. И Мегуми два дня по-детски отворачивается, не в силах посмотреть ему в глаза. Не в силах столкнуться с собственным отражением в них. Мегуми редко просыпается в ночи. Но дневной зной не отпускает, душит своей липкой влажностью. Он избегает дядю. Но та ночь никогда не заканчивается – хочет того Мегуми или нет. Сердце колотится всякий раз, когда взгляд цепляется за выдранный косяк на кухне – уже на автомате он ударяет по нему кулаком, ненадежно вправляя. Прежняя вспышка желания оставить его таким, чтобы Наоя помнил, в итоге режет самого Мегуми. Переступает порог кухни. Замирает – зажженный уголек сигареты выхватывает лицо Наои из темноты. Отводит взгляд, когда отражающийся в глазах Наои огонь лениво поднимается к Мегуми. Наоя непринужденно раскачивается на стуле, закинув ноги на стол, будто эта кухня не стала могилой для Мегуми. Для них обоих. Чувство вины царапает горло. Мегуми старается не загонять себя в эту бесконечную петлю снова, не думать и не цепляться за то, что уже произошло, – проходит мимо, заторможенно, тяжело распахивает окно. Вместе с прохладой впускает стрекот цикад, позволяя заполнить собой не только комнату, но и голову. Задерживается – вздрагивает. Повторяющиеся, навязчивые щелчки зажигалки за спиной. Тихий скрип. Шипение сгорающей бумаги. Мегуми не знает, существует ли звук, способный перебить эту нестройную мелодию. Заставляет себя отвлечься. Почти набирается сил, чтобы уйти – щелчки прекращаются, сменяясь рваным смешком, лишенным веселья. – Продолжай бегать от меня, Мегуми, – Наоя затягивается. Выдыхает, тихо, едко заканчивая: – Играй в хорошего мальчика. Череп становится тесным. Перед глазами все плывет, мерцая и дрожа. Мегуми хватается за край раковины, сжимает до боли, сминая тонкую сталь. Дыхание становится короче, поверхностнее. Почти отшатывается, когда стул со стуком встаёт на пол и со скрежетом отодвигается. Наоя подходит сбоку. Тушит сигарету в капле воды на дне раковины. Оставляет окурок там. Задерживается. Запах дешёвого порошка и мыла, смешанный с сигаретным дымом. Мегуми так долго бежал, но до сих пор хочет остаться здесь и задохнуться. Над головой раздаётся тихое: – Я подожду. Тихое настолько, что кажется послышавшимся. Тихое настолько, что хочется переспросить. Но когда Мегуми оборачивается, удаляющаяся спина Наои уже далеко – рукой не дотянуться. Тихое настолько, что бесконечно громкое и безошибочно услышанное.

__________

Это бесполезно, я пытался, но безуспешно –

Сказать тебе, как много я знаю, как сильно мне не всё равно

Superheaven, Youngest Daughter