your possession will possess you

      — Нуна, синхронизатор сдох!       Шел третий час съемок для промоушена. Костюм хоть и был удобным, но успел вымотать Сонхва все нервы — мех постоянно спадал с плеча, а очки давили на виски.       Они все устали, и это висело в воздухе, не давая сделать полный вдох. Остальные шутили и веселились, пытаясь разогнать подступавшую сонливость, и Сонхва чувствовал легкую вину за то, что не мог ничем помочь, а главное — за то, что не обращал должного внимания на дискомфорт младших. Потому что всем его вниманием завладела маленькая вещица, не дававшая покоя уже несколько часов.       Гребаная повязка на глазу Ким Хонджуна.       Она дразнила и немного сводила с ума его уже частично отъехавший мозг.       Хонджун вечно поднимал и опускал ее, вызывая этим раздраженные вздохи команды по макияжу и стилистов, но несмотря на это все просто тихо делали свою работу. В их команде всегда было так.       Сонхва чувствовал усталость всем телом; она накрывала его с головой, скручивалась в животе, распространяясь по конечностям. Не хотелось ничего решать, не хотелось думать, не хотелось работать. Хотелось просто… быть.       И вот он перед ним. Ким Хонджун в этой повязке, выглядящий так, будто весь мир принадлежит ему.       Их отношения в последнее время можно было охарактеризовать как странные и невразумительные. Более точных слов Сонхва не смог бы подобрать, даже если бы постарался.       Они почти не виделись вне работы, и даже их общение в переписке свелось к односторонним вопросам Сонхва о том, поел ли Хонджун, и вернется ли он на ночь в общежитие. Потом он стал спрашивать об этом Уена, потому что, откровенно говоря, чувствовал себя полным идиотом.       Устав от абсолютного отсутствия отклика, Сонхва решил, что общение с бетонной стеной принесло бы ему больше пользы, чем с Ким Хонджуном, и перестал предпринимать какие-либо попытки к сближению. Решение это он принял, конечно же, окончательно, бесповоротно и без права на обжалование. Ровно до сегодняшнего дня.       Потому что все давило. Потому что сил не было не то что поддержать, но даже просто выносить мемберов. Каждый лишний крик, каждый шорох заставлял мозг кипеть, высвобождая агрессию, которую Сонхва так старательно прятал внутри себя.       Он был как натянутая струна, готовая вот-вот порваться, и эта повязка на глазу капитана стала для него островком заземления.       Сонхва сам не заметил, как стал подходить чаще, невзначай касаться. Сначала он смахнул невидимые пылинки с плеча Хонджуна. Пальцы задержались на секунду дольше необходимого, скользнули по ткани, ощущая тепло чужого тела. Хонджун бросил на него быстрый удивленный взгляд, слегка приподняв бровь.       Потом Сонхва оказался рядом, когда фотограф выстраивал кадр. Встал так близко, что их плечи соприкоснулись. Теперь Хонджун посмотрел на него внимательно, с легким прищуром единственного видного глаза. Сонхва сделал вид, что не заметил.       Он вился вокруг весь оставшийся час съемки. Поправлял повязку, которая и так сидела отлично. Принёс воду, хотя Хонджун не просил. Встал за спиной, когда тот смотрел отснятый материал на мониторе, и замер, не касаясь, но достаточно близко, чтобы почуять аромат чужого парфюма.       Хонджун молчал, но Сонхва чувствовал, как между ними натягивается невидимая нить.       Когда съемка наконец закончилась, и все потянулись к выходу, Сонхва поймал его в коридоре. Хонджун уже снял повязку и нес ее в руке, собираясь отдать стилистам, когда Сонхва перехватил его за локоть, заставив остановиться.       — Спрячь ее, — прошептал он, наклонившись к самому уху. — Скажи, что потерял. Пожалуйста.       Хонджун замер. Медленно повернул голову и посмотрел на него. Вблизи, без повязки, его глаза были глубокими и темными, пара капилляров полопались от усталости.       — У меня от нее глаз болит, — сказал он ровно. — Зачем тебе?       — Пожалуйста, — повторил Сонхва, и его голос дрогнул. — Хонджун-а.       Что-то в его тоне заставило Хонджуна замолчать. Он долго смотрел, а потом сунул повязку в карман.       — Ладно, — сказал он тихо. — Но потом ты объяснишь, что с тобой.

***

      В общежитии было тихо. Остальные, кажется, еще не вернулись, или уже разбрелись по своим комнатам, и Сонхва, стараясь не шуметь, провел Хонджуна в свою спальню.       Щелчок замка прозвучал оглушительна громко в тишине коридора.       Сонхва прислонился к двери и закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Когда он открыл их, Хонджун стоял посреди комнаты и смотрел на него выжидающе.       — Надень, — попросил Сонхва, проходя вглубь комнаты, и зарылся пальцами в волосы, разбивая укладку. — Пожалуйста.       Хонджун медленно достал повязку и покрутил ее в пальцах, все еще сомневаясь.       — Хва, что с тобой? Ты весь день сам не свой.       — Надень, — повторил он, и это прозвучало как мольба. Он медленно подтолкнул Хонджуна к кровати, заставляя сесть на нее. — Надень, и я расскажу. Обещаю.       Хонджун вздохнул, пристроил повязку на левом глазу, затянул резинку и замер, ожидая.       Ноги Сонхва подогнулись сами, и он оказался на полу, глядя на Хонджуна снизу вверх. Тот мелко вздрогнул.       — Что ты...       — Устал, — выдохнул Сонхва. — Я так устал, Хонджун. Так устал, что не могу дышать. Не хочу ничего решать. Не хочу быть сильным. Просто... Можешь побыть старшим со мной? Немножечко?       — Яджа-тайм? — Хонджун усмехнулся.       — Нет, просто… Для меня все слишком… Ты понимаешь, да?       Хонджун смотрел на него сверху вниз. Единственный видимый глаз потемнел. Сонхва видел, как ходит его кадык, когда он сглатывает, как напрягаются плечи под тканью футболки.       — Ты не обязан, — прошептал Сонхва. — Я знаю, у тебя и без этого куча забот. Если не хочешь, просто уйди. Я пойму.       Вместо ответа, Хонджун, мягко улыбнувшись, притянул его к себе за подбородок и погладил Сонхва по голове. Осторожно, почти невесомо, но парень дернулся так, будто его ударило током.       — Устал, м? — тихо спросил Хонджун.       Сонхва кивнул, не поднимая глаз. Слова застряли в горле.       Хонджун огладил его щеку ладонью. Кожа была теплой, чуть шершавой. Он провел пальцами по острой скуле, линии челюсти, ловя прерывистые вздохи.       — Хорошо, — сказал Хонджун. — Я сделаю все за тебя.       Он отстранился ровно настолько, чтобы Сонхва увидел, как его пальцы ложатся на пряжку ремня. Движения были медленными. Металлическая пряжка звякнула, когда он расстегнул ее. Пуговица на брюках выскользнула из петли с тихим шорохом. Молния поползла вниз, зубчик за зубчиком, открывая темную ткань белья.       Сонхва смотрел как завороженный, не в силах оторвать взгляд. Он чувствовал как кровь приливает к щекам, к паху, как все тело начинает гудеть от возбуждения.       Хонджун не спешил. Он приспустил белье, высвобождая полувозбужденный член, и провел по нему ладонью, размазывая выступившую смазку. Сонхва сглотнул, следя за этим движением, чувствуя, как во рту скапливается слюна.       — Хочешь? — спросил Хонджун. Сонхва кивнул, не в силах говорить. — Тогда вперед.       Сначала он просто прижался губами к головке, чувствуя ее тепло и солоноватый привкус. Провел языком по уздечке, собирая выступившую влагу, и услышал, как Хонджун судорожно выдохнул где-то над ним. От этого звука по телу пробежала горячая волна удовольствия.       Он взял глубже, насколько позволяло горло, и закрыл глаза. Тяжесть на языке, тяжелый, чуть терпкий вкус, солоноватый запах, сводящий с ума. Сонхва двигал головой медленно, в ритме, который задавал сам, и с каждым движением чувствовал, как напряжение последних недель уходит, вытекает из него, оставляя только чистое, обнаженное желание.       Отдавать. Подчиняться.       Пальцы Хонджуна вновь легли на его затылок, не давя, просто удерживая. Это прикосновение было якорем, единственной точкой опоры в мире, который размывался по краям от усталости и возбуждения.       — Вот так, — прошептал Хонджун. — Такой хороший, хён. Такой послушный. Ты даже не представляешь, как давно я хотел этого.       Сонхва застонал, и звук получился сдавленным, посылая вибрации вокруг чужого члена. Хонджун ответил таким же стоном, запрокидывая голову, и чуть подаваясь бедрами вперед. Его пальцы сжались в чужих волосах.       — Ты столько держишь в себе, — продолжил Хонджун. — Такой сильный, всегда собранный, за всех отвечаешь... Дай мне позаботиться о тебе.       Сонхва не мог ответить, но слезы, которые потекли по его щекам, сказали все за него.       Он плакал, не останавливаясь, и взял еще глубже, укладывая голову на бедро Хонджуна. Слезы смешивались со слюной и стекали по подбородку. Все, что копилось месяцами — усталость, одиночество, страх быть недостаточно хорошим, страх, что его любят за то, что он дает, а не за то, что он просто есть. Теперь оно выходило наружу, пока он стоял на коленях перед человеком, которого безнадежно любил.       Хонджун лишь гладил его по голове и шептал что-то успокаивающее. «Молодец», «мой хороший», «я здесь», «я держу тебя». От этих простых слов Сонхва плакал еще сильнее, потому что именно этого ему не хватало. Так долго, так мучительно долго.       Он не знал сколько времени прошло, оно потеряло значение. Только тепло во рту, пальцы в волосах и голос над ухом, который держал его на плаву.       А потом Хонджун мягко, но настойчиво отстранил его.       — Вставай, — сказал он, протягивая руку.       Сонхва поднялся на ватных ногах, и Хонджун уверенно толкнул его на кровать, нависнув сверху и уперевшись руками по обе стороны от его головы. В его глазах было столько нежности и желания, что у Сонхва перехватило дыхание.       — Раздевайся.       Сонхва послушно стянул кофту через голову, путаясь в рукавах. Джинсы он снял вместе с бельем. Хонджун помог ему, когда пальцы перестали слушаться, и через минуту Сонхва лежал перед ним обнаженным. Его медовая кожа блестела в свете ночника, а на щеках — влажные дорожки от слез. Он был невозможно уязвимым и открытым.       — Я не готовился, — прошептал он, когда Хонджун провел ладонью по его животу, спускаясь ниже. — Прости, я не думал, что сегодня…       — Тише, — прервал его Хонджун. — Вариантов много. Доверься мне.       Сонхва кивнул, глядя на него широко раскрытыми, все еще влажными глазами.       — Скажи, если будет неприятно, — добавил Хонджун. — Я остановлюсь.       — Не останавливайся, — выдохнул Сонхва. — Пожалуйста, не останавливайся.       Он начал с шеи. Губы коснулись чувствительного места за ухом, и Сонхва вздрогнул, вцепляясь пальцами в простыни.       Хонджун целовал его ключицы, грудь, спускаясь все ниже, и каждое прикосновение отзывалось электрическим разрядом. Он обвел языком сосок, слегка прикусил, и Сонхва застонал, выгнувшись навстречу.       — Тш-ш, — снова шепнул Хонджун, и его ладонь легла на рот Сонхва, приглушая звук. — Ты слишком громкий. Хочешь, чтобы все услышали? Хочешь, чтобы Сан и Минги узнали, какой ты на самом деле?       Сонхва отчаянно замотал головой, но приглушенный стон все же вырвался — жалкий, сдавленный, вибрирующий под чужой ладонью. Хонджун усмехнулся и провел языком по животу, оставляя влажную дорожку. Мышцы под его губами дрожали, сокращались, и он чувствовал эту дрожь как собственную.       Он добрался до паха и замер. Член Сонхва стоял, прижимаясь к животу. Потемневший, от прилившей крови, с блестящей от смазки головкой. Хонджун провел по нему пальцем — легко и невесомо, — и Сонхва всхлипнул, подаваясь бедрами вперед.       — Нетерпеливый, — усмехнулся Хонджун. — Позови меня.       — Капитан…       — Умница.       Он двигал рукой медленно, мучительно. Его пальцы скользили по стволу, едва касаясь, и Сонхва стонал, извивался, пытаясь толкнуться в ладонь, но Хонджун убирал руку каждый раз, когда он был близок к пику. Снова и снова, доводил до грани и останавливался, глядя как Сонхва дрожит, как по его щекам вновь текут слезы — теперь уже от невозможности получить разрядку.       — Пожалуйста, — шептал Сонхва. — Пожалуйста, капитан, я больше не могу…       — Можешь, — спокойно отвечал Хонджун. — Ты сильнее, чем думаешь, хён.       Он наклонился и поцеловал влажную соленую дорожку на его щеке. А потом его ладонь снова легла на член — и на этот раз он не остановился.       Сонхва кончил с криком, который утонул в чужой ладони. Его спина выгнулась дугой, сперма попала на живот, на грудь, на руку Хонджуна. Тот продолжал двигать рукой, выжимая последние капли, пока Сонхва не обмяк, тяжело дыша и смотря в потолок невидящим взглядом.       — Отдохни, — прошептал Хонджун, вытирая руку о простынь. — Я еще не закончил.       Сонхва лежал, чувствуя как тело становится ватным. Хонджун, тем временем, достал из ящика прикроватной тумбочки смазку, и обильно смазал свои пальцы.       — Что ты… — начал Сонхва, но осекся, когда Хонджун перекинул его ноги через свое плечо.       — Я же сказал, вариантов много, — Хонджун хищно улыбнулся. — Лежи смирно.       Он одним рывком притянул Сонхва ближе, так, что его ягодицы оказались прижаты к чужому паху. Член Хонджуна, все еще горячий и твердый, лег между бедер Сонхва, скользя по смазанной коже.       Первый толчок, и Сонхва застонал. Член Хонджуна прошелся по его собственному, все еще чувствительному после оргазма, задевая головку. Это было слишком. Слишком остро, слишком интенсивно — но он не хотел чтобы это прекращалось.       Хонджун двигался размеренно, но с каждым толчком набирал темп. Его бедра вжимались в бедра Сонхва, член скользил между ними. Трение было горячим, влажным, сводящим с ума. Сонхва снова начал твердеть, и это было почти больно.       — Капитан, — выдохнул он, царапая простынь. — Капитан, пожалуйста…       — Что, «пожалуйста»? — Хонджун наклонился, заглядывая ему в лицо. Его глаза горели, повязка чуть сползла, открывая край брови. — Скажи, чего ты хочешь.       — Тебя, — прошептал Сонхва. — Тебя внутри. Но я знаю, что нельзя… Пожалуйста, не останавливайся.       Хонджун застонал. Низко, гортанно, и ускорился. Толчки стали резче, глубже, и каждый раз его член задевал член Сонхва, посылая по телу волны дрожи.       — В следующий раз, — выдохнул Хонджун. — В следующий раз я буду внутри тебя. Обещаю. А сейчас — кончай со мной. Кончай, хён.       И Сонхва кончил. Во второй раз, с его именем на губах. Оргазм был сухим, почти болезненным, но от этого не менее ярким. Хонджун последовал за ним через несколько толчков, изливаясь между его бедер, уткнувшись лицом в его шею и тяжело дыша.       Они лежали, мокрые, опустошенные. Сонхва чувствовал, как сперма остывает на коже, как бешеный ритм сердца успокаивается. Хонджун притянул его к себе на грудь, все еще одетый, пахнущим потом и чем-то родным, и гладил по спине медленно, успокаивающе.       — Ты как? — спросил он тихо.       — Лучше, — Сонхва шмыгнул носом, чувствуя как слезы снова подступают, но это были слезы облегчения. — Намного лучше. Спасибо.       — Не за что, — Хонджун поцеловал его в макушку. — Я рад, что ты позвал меня, правда.       Они помолчали. Где-то в коридоре послышались шаги. Кажется, Минги и Сан вернулись, их приглушенный смех доносился сквозь стены. Но в комнате было тихо и безопасно.       — Джун-а, — тихо позвал Сонхва, водя пальцем по ткани чужой футболки.       — М?       — Будь со мной более открытым. Пожалуйста. Я знаю, ты не любишь говорить о себе, о том, что чувствуешь… Но я хочу знать. Хочу быть ближе.       Хонджун вздохнул. Его пальцы, гладившие спину Сонхва, на мгновение замерли, и сразу продолжили — еще нежнее, еще медленнее.       — Я сам не замечаю, как закрываюсь, — признался он. — Это не специально. Просто… Привычка. Иногда я забываю, что нужно... Разговаривать. Я слишком часто глубоко в своих мыслях.       Сонхва приподнялся на локте и заглянул ему в лицо. Повязка все еще сидела криво, и он осторожно стянул ее, отбросив на тумбочку. Хонджун моргнул, привыкая к свету, и посмотрел на него уже обоими глазами. Уставшими, с красными прожилками, но теплыми.       — Я постараюсь, — сказал он. — Для тебя. Не обещаю, что получится сразу, но я буду пытаться, хорошо?       — Хорошо, — прошептал Сонхва и поцеловал его.       Они целовались долго, неспешно и нежно. Язык Хонджуна скользнул по его губам, проник внутрь, и Сонхва ответил, чувствуя как внутри разливается тепло. Они целовались, пока губы не начали гореть, пока дыхание не стало общим, пока мир за пределами этой комнаты не перестал существовать.       — Мы будем часто ее использовать, — сказал Сонхва, отстраняясь, и кивая на повязку, валявшуюся на тумбочке.       Хонджун драматично вздохнул и упал лицом в подушку.       — Бедный мой глаз, — пробормотал он приглушенно. — Но что ни сделаешь ради тебя.       — Я люблю тебя.       — И я тебя люблю, Хва-я.       За окном темнело, город зажигал огни, и их отблески падали на потолок, рисуя причудливые узоры. Они лежали, обнявшись, и впервые за долгое время Сонхва чувствовал, что он не один. Что можно выдохнуть. Что все нормально.       И этого было достаточно.