Измена

Августовское солнце всегда особенное. Последний месяц лета перед осенью. Свет мягкий, но уже не такой тёплый — как напоминание, что всё хорошее скоро закончится. Это время, когда нужно успеть всё, что откладывалось, выполнить давние планы, которые провалились за другие летние месяцы. Лола знала: сегодня ей предстоит пережить день, который изменит всё. Она уже приняла решение — отношения закончатся именно сегодня. Ровно в шесть она позвала Мирона на ужин. Всё просто: нужно расставить точки над «и». Или, как любят говорить, «перейти мост, за которым нет возврата». Сколько можно молчать? Надоело. Всё, что копилось в душе, требовало выхода. Как прилив, это накатывало снова и снова, мешая спать, мешая дышать. Лола слишком долго откладывала признание. А сердце всё это время принадлежало одному человеку — первой любви всей её жизни. Терпение трещало, как тонкая оболочка мыльного пузыря, который вот-вот лопнет. В день икс она собралась мыслями и духом. Больше не было смысла прятаться за отговорками. Почти месяц она избегала его прикосновений. Придумала легенду про командировку. Узенюк не торопил — может, смирился? Нет, конечно, не смирился. Он ждал, терпеливо, как охотник, зная, что добыча всё равно попадёт в его руки. Но сегодня, когда она проснулась и прямо сказала, что всё обдумала и решила уйти от Мирона, Лёша ей не особо поверил. Давить он не стал, хотя глаза выдали — хотелось. Видел, что ей и так тяжело. Ей было страшно, и она повторяла это как мантру: «Он меня убьёт. Он не поймёт». Лёша даже однажды предложил отправить Мирону их общее фото через телеграм. Лола чуть в обморок не грохнулась от одного представления в голове. Он не стал, но внутри, наверное, чертовски хотел. Решил ждать… Да, это было неправильно — весь месяц жить во лжи. Подруги врали за неё, прикрывали, отворачивали внимание. Грехи, впрочем, уже не пугали. Она знала: если есть ад, её место там уже давно забронировано. Первый бокал они осушили за минуту. Лола почувствовала лёгкую смелость от алкоголя, но Мирон, как ни в чём не бывало, продолжал ужинать. Ни малейшего намёка, что он замечает напряжение. Он протянул ей креветку со своей тарелки. Серьёзно? Тебя ничего не смущает? Она встретила его взгляд — ровный, почти безразличный. Какая закуска, когда я позвала тебя, чтобы всё закончить? Не за этим же я пришла, чтобы есть креветки из твоих рук. Лола сидела прямо, но внутри всё сжималось. Пальцы едва касались ножа и вилки, а по ладоням катились мелкие капли пота. Она пыталась делать вид, что просто ужинает, но сердце било в виски, а мысль «сейчас или никогда» жгла сильнее, чем коньяк. Мирон выглядел спокойным, почти ленивым. Лёгкий прищур, медленные движения. Он не спешил начинать разговор, будто растягивал паузу, в которой можно было сделать вид, что всё по-старому. — Так, как там твоя работа? — он берёт со стола аппетитную тарталетку и запивает коньяком, — У вас получилось уговорить холдинг подписать с твоей фирмой договор? — Да… да, сделка заключена и уже вступила в силу, — Лола глотает слова и тут же залпом осушает второй бокал вина, чтобы заглушить дрожь в голосе. — А я смотрю, ты веселишься, — он усмехается, — я рад за тебя. Она начинает лепить фантастическую историю: встречи, презентации, спикеры. Говорит слишком быстро, слишком деловым тоном — не так, как человек, готовый признаться в самом тяжёлом. Её же собственные слова звучат, как шум в ушах. Зачем она врет, если сегодня весь день репетировала перед зеркалом, как скажет всё и уйдёт? Зачем снова оттягивает момент, если уже потратила на это недели? — Так, ты только с самолёта? — он будто невзначай смотрит на её руки, ловит каждое движение. Лола кивает, отрезает кусочек стейка, но едва ли чувствует вкус. — Могла бы написать мне, я бы тебя забрал. — Не стала тебя беспокоить, у тебя работа. — Пауза. — Кстати, как тебя так легко отпустили? — Договорился, — он протягивает к ней руку, и она невольно замирает. Его ладонь теплая, с чуть шершавой кожей, и в этом прикосновении есть что-то опасное. — Я сказал, что сегодня особенный день. Он произносит это так, будто уверен: они будут вместе. Что все её странности, пропадания и холод за последний месяц — просто капризы. Он не хочет видеть в её глазах правду. Не хочет знать, что всё это время, пока он верил в командировку, она жила у другого. Что каждое её «устала» и «завтра созвонимся» пахло не его домом. Лола вжимается в спинку стула, её плечи напряжены, а слова застревают в горле. Мирон наклоняется чуть ближе, запах его парфюма смешивается с ароматом коньяка. Взгляд тяжёлый, пронзающий, он уже всё понял, но ждёт, чтобы она сама произнесла. В этом взгляде было главное: он не готов услышать, что она спала с другим, пока была его девушкой. Не готов узнать, что его место уже занято. — Я чувствую твоё состояние в последнее время, и оно очень беспокоит меня, — голос Мирона звучит мягко, но в нём есть то самое давящее спокойствие, от которого Лола всегда теряла почву под ногами. Её сердце на миг замирает. — Я подумал… может быть, нам съездить куда-нибудь отдохнуть. Мы так погрязли в этой рабочей рутине, что забыли про себя. Лола кивает, но взгляд её уходит куда-то за его плечо, в шумный зал ресторана. Да, отдых ей действительно был нужен. Но не с ним. Не с тобой, Мирон. — Я знаю, как ты ждала, — он откидывается на спинку стула и продолжает, — Я взял отпуск. — Ох… — она ошарашено выдыхает. — Не нужно было… из-за меня… — Вот поэтому я и знал, что ты так скажешь, — он чуть улыбается и достаёт из папки аккуратную стопку документов. — Поэтому сделал всё сам. — Он протягивает ей. — Ты рада? Лола берёт бумаги, и пальцы едва не дрожат. Внутри — билеты в Италию. Два билета. И распечатанные фотографии их будущей виллы с видом на тосканские холмы. — Мирон… — её голос глухой, почти безжизненный. Она не знает, что сказать. Никогда он не делал ничего настолько внезапно, настолько… красиво. И от этого её трясёт ещё сильнее. Она проглатывает вязкую слюну, смотрит на него — а в глазах пустота. Пустота и страх. — Ну, хоть ответь что-нибудь, — он бодро, почти весело, произносит, берёт её за руку, которая всё ещё держит билеты. — Ты рада? Лола изображает дежурную улыбку. — Очень, Мирон. — Значит, весь месяц я буду принадлежать тебе, а не работе. — Он говорит это с такой уверенностью, как будто между ними нет ни одной трещины. — Знаешь… мне очень приятно. Это здорово, но я… — Но ты что? — его брови едва заметно хмурятся. Она опускается в кресло, взгляд уходит в сторону окна. Снаружи мимо проходят люди: парочка в обнимку, парень с букетом, женщина с мороженым. И ей хочется быть где угодно, только не здесь. Не говорить эти слова. Не ломать его улыбку. Однако в голове звучит другой, беспощадный голос: Скажи. Сейчас. Иначе он сделает предложение. И что ты будешь делать потом? Когда будут две полоски на тесте? Когда он поверит, что это его ребёнок? Её бросает в холодный пот, ощущает влажность на ладонях. Она закусывает губу, глядя на Мирона. Качает головой в отрицании, но он, кажется, даже не пытается услышать смысл — он занят своим сценарием. — Лола, я вижу, что у нас в последнее время… херня происходит, — он тихо, но чётко выговаривает. — Я не слепой. Мы с тобой так и не поговорили с того дня. Ты убегаешь. Ты молчишь. Я хочу разобраться. Я хочу побыть с тобой. А она ничего не хочет. Ни разбираться, ни оставаться. Не хочет быть женщиной, которая врет и изменяет, но и жить с этим не может. А он ведь ничего не знает. Расскажи ему. Расскажи, как ты вернулась к нему уже не одна. Как ты засыпаешь в постели у Лёши. Как он держит тебя за волосы, как целует твои плечи. Расскажи, как каждую ночь ты принадлежишь другому. — Я… не смогу принять твой подарок, — тихо произносит Лола и делает глоток вина, пряча глаза. Мирон молчит. Его взгляд становится тяжелее, как будто он смотрит не на неё, а сквозь неё. Вокруг смеются люди, звенят бокалы, официанты разносят блюда — и никто не подозревает, что прямо здесь, за маленьким столиком у окна, рушится чей-то тщательно выстроенный мир. — Почему? — его голос тихий, почти нежный, но в нём уже ледяная сталь. — Объясни. Почему — нет? Он наклоняется ближе, и Лола чувствует его дыхание. Между ними остаётся всего несколько сантиметров. Он держит её взгляд, и в этом взгляде — всё: нежелание отпускать, страх услышать правду и какая-то опасная готовность бороться до конца. Она открывает рот, но слова застревают. — Лола, — он практически свирепо рычит, — не говори мне, что ты трахнулась с ним. Когда-то он говорил Лоле, что время лечит. Лечит тот, кто рядом, кто заботится о тебе, кто бережно затягивает твои раны. Всё проходит. Всё затягивается. Но покажи ей сейчас пальцем в эти раны — и она бы сказала, что это было лишь временно. Его скулы раздражённо дрогнули — он прекрасно понимает, что с ней происходит. На её лице — ни единой эмоции. Хасанова представила, какие у него сейчас мысли: «Что с ней? Как помочь? Как сделать так, чтобы она перестала бежать в прошлое?» Ухмылка слетела с губ. Он одним движением осушил бокал коньяка, будто запивая собственные мысли. И если бы он сейчас отдал ей всё на свете — она бы сдохла от омерзения. Ей попросту это было не нужно. С тяжёлым вздохом он облокотился локтями о стол, наклонился ближе, заглядывая в её испуганный взгляд. — Лол, чего тебе не хватает? Ради бога, не спрашивай. Ведь сам знаешь ответ — Лёши. В нём есть всё, чего нет в тебе. Ах, стоп — точнее, ты не он. Ты не сможешь разбудить в ней те чувства. Не сможешь. Ты не подходишь. Ты — не он. Даже подруга, что пыталась переубедить её все эти месяцы, так и не нашла ответа. Это что-то на каком-то квантовом уровне, неподвластное логике. — Это всё из-за него? — Да. Я не могу отпустить то, что нас связывает. Удар сердца. Её пальцы мнут салфетку, пока она избегает его взгляда. — Столько времени прошло… а ты до сих пор о нём думаешь? — Да, — она опускает голову, а потом, с сожалением и пьяной улыбкой, поднимает глаза, — я не могу ничего с этим поделать. — Можешь, Лола. Можешь. Попробуй. — Это трудно объяснить… Я долго думала. Но ничего не выходит. И ты сейчас, наверное, считаешь, что я сошла с ума. Может, так и есть. Можешь сказать всё, что думаешь обо мне… Но я приняла решение. Я должна. — она смотрит ему прямо в глаза и тихо говорит: — Мы должны закончить отношения. Сегодня. — Нет. Нет, ты почему ведёшь себя как ребёнок? Ну и пусть как ребёнок. Я хочу убежать от этой правильной, ровной жизни — и жить так, как хочу. Но как же легко привязаться к человеку… и как же сложно потом отпустить его. — Я не могу отменить своё решение. Я не хочу быть с тобой. Не хочу врать. — Твою мать, Лола! — Мирон резко откидывается на спинку стула, но тут же выпрямляется, наклоняясь вперёд, хочет вцепиться в её взгляд. Его пальцы судорожно сжимаются в кулак на коленях, под столом. — Ты хоть понимаешь, что сейчас несёшь? Она молчит, и в этом молчании — холодный приговор. — Ты… ты серьёзно? — его голос чуть дрожит, но не от растерянности — от злости, которую он давит изо всех сил. — Ты думаешь, я буду сидеть тут, слушать, как ты рассказываешь мне, что хочешь вернуться к этому… — он прикусывает слово, едва не сорвавшись, — к этому мажорику? К человеку, который уже один раз выкинул тебя из своей жизни, как ненужную вещь? Лола отворачивается, взгляд в пол. — Посмотри на меня, — тихо, но так жёстко, что она поднимает глаза. — Он тебя сломал. А я… я собирал тебя по кускам. Я… блять, я вытаскивал тебя из той дыры, в которую он тебя загнал. И что теперь? Ты снова туда лезешь? Он осушает свой бокал коньяка одним глотком, будто хочет сжечь этот разговор изнутри. Ставит его на стол чуть сильнее, чем нужно — стекло звенит. — Мирон… — её голос мягкий, извиняющийся, но от этого ему только хуже. — Нет, чёрт возьми, не начинай! — он наклоняется ближе, и Лола чувствует, как напряглись его плечи. — Ты даже не понимаешь, что он делает. Ему просто скучно, и он вспомнил про тебя, потому что ты слишком мягкая, слишком… верная своим грёбаным воспоминаниям. Она нервно сжимает салфетку в руках, избегая его взгляда. — Я знаю, что ты думаешь обо мне… — начинает она. — Не смей! — его голос почти срывается, но он вовремя замолкает, глубоко вдохнув. Рядом за соседним столиком кто-то кашляет, и Мирон на секунду закрывает глаза, собираясь. Когда снова смотрит на неё — в его взгляде пульсирует злость. — Ты… просто… — он проглатывает слова, но всё его лицо — сплошное красное напряжение. — Ты даже не представляешь, насколько мне сейчас тяжело не встать и не… Он резко замолкает. Лола видит, как он стискивает челюсть, будто пытается удержать что-то внутри. — Скажи мне только одно, — наконец выдыхает он, медленно, каждое слово. — Это из-за него? Или… это просто ты решила с ним поебаться? Она молчит. И это молчание — самое громкое «да» в её жизни. — Ты ничего не знаешь, Мирон, — её голос звучал тихо, — Не тебе судить его… и уж точно не тебе судить меня. Я не хочу с тобой ругаться. Давай просто… останемся друзьями. — Лол… — он выдохнул и покачал головой, будто пытаясь прийти в себя. — Это просто пиздец. — В его взгляде мелькнуло что-то между шоком и отвращением. — Я не ожидал такого от тебя. — А я… — она отвела взгляд в сторону, — я тоже не ожидала. Но теперь могу сказать это без страха: я тебя отпускаю. — Лола слабо усмехнулась, — Вещи заберёшь, когда тебе будет удобно. — Слова полились легко, слишком легко, и она сама поняла, что алкоголь уже развязал ей язык, вытаскивая наружу то, о чём раньше она молчала. — Какая же ты… — его губы медленно искривились в злобной ухмылке, — шлюха. Она не дрогнула. Она знала, что он скажет это. И — ей было всё равно. Ни желания оправдываться, ни даже обиды. Только пустота. — Мне жаль, — тихо произнесла она и поднялась из-за стола, аккуратно расправив платье. Но тут его пальцы обвились вокруг её запястья, стальные и холодные, и рывком притянули к себе. Лола наклонилась вперёд — так близко, что чувствовала резкий запах алкоголя, исходящий от его губ. — Ты ещё пожалеешь, что ушла от меня, — проговорил он низким, глухим голосом, каждое слово стекало ядом. — Поверь. Его жизнь я превращу в сущий ад. Это не пустая угроза. — Прекрати так говорить, — она попыталась вырвать руку, но он лишь сжал её сильнее, и боль пронзила запястье. Лицо её исказилось от неприятного ощущения. — Запомни мои слова, — он приблизился так, что её ресницы почти касались его щеки. — Я не бросаю слова в воздух. Он забрал тебя у меня… а я заберу у него всё. И ты… — он сделал паузу, смакуя каждую букву, — ты будешь страдать в два раза сильнее. — Ты не имеешь права… — начала она, но он перебил, чуть приподняв подбородок. — Имею. И ещё как. Думаешь, он чист перед людьми? — в его глазах мелькнула злая искорка. — Я знаю, чем он дышит. Я знаю, куда копнуть. Стоит мне захотеть — и он окажется за решёткой. Поняла? — он слегка усмехнулся, но эта усмешка была хищной. — Один звонок, пара слов нужным людям — и твоего Лёшеньки не станет. Лола побледнела. Не потому что верила ему на сто процентов, а потому что знала — Мирон умел действовать грязно. Он не шутил, когда говорил о «нужных людях». У него много блатных связей. — Ты сошёл с ума, — выдохнула она, чувствуя, как страх пробирается холодом в грудь. — Ошибаешься, — он надавил большим пальцем на её костяшки так, что она скривилась. — Ты выбрала его — значит, будешь смотреть, как он падает. И когда он окажется внизу, ты прибежишь ко мне сама. — Никогда, — прошептала она, но голос дрогнул. — Посмотрим, — он наконец отпустил её запястье, словно сбрасывая ненужную вещь. — Только учти: с этого момента я играю без тормозов. Она резко отступила на шаг, но его взгляд продолжал прожигать её, спину пока та обходила столики. Лола, не оглянувшись, направилась к дверям, чувствуя на себе десятки любопытных взглядов, которые узнали знаменитого дизайнера из полумрака ресторана. Мирон остался за столиком, наливая себе новый бокал, и в его лице не было ни капли сомнений в том, что он выполнит каждое своё слово.