Не бросай

      Утро на подстанции скорой помощи начиналось по давно отработанному, почти автоматическому сценарию: резкое хлопанье тяжелых дверей микроавтобусов, шуршание одноразовых простыней и бесконечный, как сама смена, гул в диспетчерской, где голоса операторов сплетались в один тревожный фон. В комнате отдыха стоял густой, почти осязаемый аромат заваренного черного чая. Витя Ушаков, закинув ноги на свободный стул, с азартом ковырялся в прикуривателе от рабочего планшета, периодически чертыхаясь под нос и смешно морща нос от усердия. — Я вам говорю, это заговор какой-то, — пробормотал Витя, не отрываясь от своего «ювелирного» занятия. — Саныч специально закупил эти планшеты у фирмы, которая раньше делала тетрисы. Или мне персонально бракованный достался. Зарядка держит ровно до первого вызова, а потом этот кусок пластика орет, что мы «вне зоны доступа». Конечно, вне зоны! Мы в зоне аномального маразма! — Вить, ну не заводись, — лениво отозвался Владимир Юрьевич, созерцая свою кружку. — Сан Саныч вчера опять в министерство бегал. Говорят, штатное расписание трясут, вот он и выслуживается. — Он туда не бегал, он туда летал на крыльях собственной важности, — Ушаков наконец выудил из недр устройства какую-то пружинку и торжествующе, словно добытый трофей, продемонстрировал её коллегам. — Наш великий комбинатор спит и видит, как нас всех сильнее запрячь ненужной бумажной работой. Жуть какая-то. В этот момент дверь скрипнула, и в комнату отдыха вошли Рая с Тамарой. По тому, как тяжело они передвигались, было ясно: смена выдалась из разряда тех, что выжимают досуха. Тома, молча кивнув остальным, сразу пошла греть обед — скорее по привычке, чем от голода. Рая же буквально рухнула на диван рядом с Ломагиным и устало провела ладонью по лбу, стирая остатки напряжения. — Тяжёлая смена? — мягко спросил Юрьевич, внимательно глядя на неё. — Ага... вызов тяжелый. Очередная любовная история с привкусом безумия. Суицидник попался, который не продумал момент своей манипуляции до конца. Решил, что прыжок со второго этажа — это романтично и безопасно, а на деле чуть шею не сломал. Если бы девушка скорую не вызвала, боюсь, всё закончилось бы совсем не лирическим финалом. — Эх, влюбленные подростки... — вздохнул доктор, поднимаясь за своей чашкой. — Сначала делают, потом думают. Пока Рая сосредоточенно заполняла карту по последнему вызову, она нет-нет да и поглядывала на Витю, который безуспешно пытался понять, откуда в планшете взялись лишние детали. — Вить, — подала голос Рая, не отрываясь от бумаг, — может, ты не будешь трогать это устройство? Ты и так без премии остался. Хочешь, чтобы Саныч с тебя ползарплаты снял за этот несчастный пластик? Что ты вообще с ним делал? — Я тут вообще ни при чём, оно само... — Витя нахмурился, но детальки отложил. — Кстати, вы видели, какой циркуляр вчера прилетел? Соблюдать субординацию при общении с персоналом стационаров. — Нет, а что, мы разве плохо общались? — удивилась Рая. — Вроде всегда общий язык находили. — Но Сан Саныч, видимо, так не думает. Он, судя по всему, хочет, чтобы мы теперь заходили в приёмку с поклоном: Многоуважаемый дежурный хирург, не соизволите ли вы принять этот полутруп в ваше благородное отделение? Нет? Ах, простите, мы его сейчас обратно на тротуар положим, согласно пункту пять со звездочкой. По комнате прокатился короткий, невеселый смех. Щербинина на подстанции, мягко говоря, недолюбливали. Его страсть к бумажной волоките и патологическая боязнь любого слова, сказанного не по уставу, превращали жизнь бригад в постоянную ходьбу по минному полю. В этот момент в дверях появился Кулыгин. Разговоры оборвались мгновенно. Костя выглядел так, будто не спал несколько суток подряд — форма помята, взгляд тяжелый, а под глазами залегли такие тени, что на него было больно смотреть. — Кость... ты в Склиф заезжал на последнем вызове? — тихо спросила Тамара, замирая у микроволновки. Кулыгин тяжело вздохнул, прислонился к косяку и медленно перевел взгляд на коллег. — Заезжал. Сдавал инфарктника в приёмное. — Ну? Не томи, Кость, — Ломагин отставил стакан, и его голос зазвучал по-отечески тревожно. — Как там Ольга? — Без перемен, Юрьич, — Кулыгин сел на край стола, сцепив пальцы в замок так сильно, что костяшки побелели. — Стабильно тяжелая. Кома никуда не делась, показатели на грани. Врачи ничего конкретного не говорят, твердят одно: Ждите. Ну, я их понимаю, нейрохирургия — штука тонкая, ювелирная... но всё же. Тяжело это — просто ждать. — А Паша? — Витя подался вперед, окончательно забыв про планшет. — Как он вообще? Костя горько усмехнулся, и в этой усмешке было больше боли, чем в любом стоне. — Выписали его сегодня утром, как и обещали. Нарочинская приказ подписала — и привет. Формально он стабилен. Правда, медсестра к нему домой будет ходить, делать уколы и перевязки. Сами понимаете, Паше ещё повезло, что только рука пострадала... Как говорится, дома и стены лечат. Тем более, он сам врач, всё понимает. — Ну, раз врач, значит, должен понимать, что ему сейчас покой нужен, — Ломагин со вздохом поднялся, расправляя плечи. — Кость, ты бы заехал к нему сегодня. Не как доктор, а просто как друг. Посиди с ним. Ему сейчас тишина в пустой квартире — худший враг из всех возможных. — Заеду, Юрьич. Обязательно заеду, — Кулыгин встал, машинально поправляя форму. — Вот сейчас смену сдам и сразу к нему. Костя вышел из комнаты, оставив коллег в гнетущей, ватной тишине. На подстанции знали: что предстоящая неделя — это тот самый критический рубеж, за которым либо начинается медленное, мучительное возвращение к жизни, либо... Но об этом либо никто вслух не решался даже заикнуться.