Не бросай

Прошёл месяц. Тридцать долгих дней Склиф удерживал Арефьеву на аппаратах, превращая надежду в изнуряющую пытку. В кабинете Ольги на подстанции было так холодно, что дыхание Паши вырывалось изо рта белым паром. Свет от уличного фонаря падал на стол косым желтым прямоугольником, в котором плясали пылинки. Рыков сидел на полу, прислонившись спиной к сейфу. Документы по страховке, которые он искал валялись в стороне. В его руке была плотная, официальная бумага — медицинское завещание Ольги, заверенное нотариусом год назад. Рыков смотрел на листок так, будто это была раскаленная пластина, выжигающая глаза. Строчки «запрещаю реанимацию...не держать на аппаратах ивл и так далее...» стояли перед взором нерушимой стеной. Телефон в кармане отозвался длинными, гулкими гудками. Кулыгин ответил на пятом. — Да, Паш, — голос Кости был приглушённым, на фоне слышался шум дороги. — Ты чего в три ночи? Случилось что? В Склифе был? Рыков молчал, пытаясь протолкнуть ком в горле. Скрипнул зубами так, что челюсть свело судорогой. — Паша? Не молчи, — голос Кулыгина мгновенно стал жёстким, профессиональным. — Рыков, отвечай! — Я на подстанции, — наконец выдавил Паша. Голос был чужим, мёртвым — В кабинете у неё... Кость, я сейф вскрыл. Нашел папку. «Личное», написано. На том конце провода воцарилась тишина. Кулыгин, видимо, остановил машину. Слышно было только, как щелкает остывающий двигатель. — И что там? — тихо спросил Костя. — Завещание, Кость. Медицинское, — Рыков горько, надрывно усмехнулся, и этот звук больше походил на хрип тонущего. — Она всё продумала. Как знала, блин. Пишет: «В случае комы... запрещаю реанимацию... запрещаю аппараты». Слышишь, Костя? Она запрещает нам её спасать. — Паш... — выдохнул Кулыгин. — Ты уверен? — Уверен?! — Рыков вдруг сорвался на крик, вскакивая и ударяя здоровой рукой по дверце сейфа. Железо глухо отозвалось на удар. — Здесь печать нотариуса, Костя! Она не хотела быть овощем! Она не хотела, чтобы мы на неё смотрели, как на кусок мяса с трубками! А мы что сделали? Мы её месяц... месяц в этом аду держим! Нарочинская была права, понимаешь? Она, эта стерва была права, а я — придурок. Я её мучаю, Костя! Я её каждый божий день заставляю дышать через силу, хотя она просила — отпустите! — Тише, Паша, тише... — Кулыгин пытался перебить его напор. — Ты сейчас на эмоциях. Дыши. Слышишь меня? Дыши глубоко. — Не могу я дышать! — Паша сполз обратно по стенке, закрыв лицо ладонью. — Я её убить должен, Кость. Понимаешь? Если я отнесу это Нарочинской, она подпишет приказ через минуту. И всё. Оли не будет. Моей Оли больше не будет. А если спрячу... если сожгу... то я её предам. Она доверила мне свою волю, а я... — Ты её любишь, Паш, — перебил его Кулыгин. — Поэтому и мечешься. — Люблю? — Рыков посмотрел на листок, который в сумерках казался белым надгробием. — Если люблю — должен отпустить. Так ведь в книжках пишут? А я не могу. Я смотрю на этот штамп и чувствую себя палачом. Кость, что мне делать? Привезти тебе её? Сжечь её на хрен прямо здесь? — Не вздумай, — отрезал Кулыгин. — Ничего не жги. Я сейчас приеду. Слышишь? Сиди там и ничего не делай. Через десять минут буду. Мы вместе подумаем. — Кость... — позвал Рыков, когда тот уже собирался сбросить вызов. — Да? — Она знала, что я не справлюсь. Поэтому и написала. Она знала, что я слабак. — Она знала, что ты человек, Паша. А человеку всегда больно терять. Жди меня. Двери подстанции захлопнулись за Кулыгиным с глухим стуком. В коридорах было пусто — ночная смена на выездах, только дежурный диспетчер монотонно бубнил в своей коморке. Костя прошёл прямиком в кабинет Арефьевой. Паша сидел в том же положении: на полу, среди разбросанных папок, с зажатым в пальцах листком. Он даже не поднял головы, когда Кулыгин вошёл. Костя молча опустился рядом, прямо на холодный линолеум. Он не стал тянуть руку за документом, не стал утешать. Он просто был рядом. — Дай посмотрю, — тихо сказал Кулыгин спустя пару минут. Рыков протянул ему бумагу. Его рука была ледяной. Костя достал очки, пробежал глазами по официальным строчкам. Юридический холод текста бил наотмашь. — Жёстко, — выдохнул Костя, возвращая листок. — В её стиле. Без шансов на импровизацию. — Она меня предала этим письмом, Кость, — Рыков наконец посмотрел на друга. Глаза были красными, сухими. — Понимаешь? Она лишила меня права надеяться. Я месяц глотку рвал, с Нарочинской воевал, с Брагиным... А Оля, оказывается, ещё год назад решила — Паш, она не тебя предала. Она себя страховала от унижения. Ты же знаешь Арефьеву. Для неё беспомощность — хуже смерти. Она хотела, чтобы ты помнил её королевой этой подстанции, а не... не телом под простынёй. — И что мне теперь? — Паша сорвался на шёпот, вцепившись пальцами в свои волосы. — Прийти к Марине, положить это на стол и сказать: «Сорри, я был неправ, отключайте»? Ты представляешь, как она на меня посмотрит? Она же меня уничтожит этим своим «я же говорила». Кулыгин тяжело вздохнул и потер переносицу. — Нарочинская не станет злорадствовать, Паш. Она хирург, а не садист. Ей тоже этот месяц несладко дался. Но дело не в ней. Дело в том, сможешь ли ты с этим жить, если скроешь правду. Если она вдруг очнётся и поймет, что ты нарушил её единственную, последнюю просьбу... Она ведь тебе этого не простит. — А если я её сейчас отключу, а она могла бы выжить?! — Рыков вскочил, заметавшись по кабинету. — Кость, это же лотерея! Один процент, полпроцента... а вдруг?! Эта бумага — она же старая. Год прошел. Люди меняются! — Люди — да. Арефьева — нет, — отрезал Костя. — Ты сам это знаешь. Она бы нас обоих сейчас за дверь выставила за такие сопли. Паша остановился у окна, упёрся лбом в стекло. На улице пошел мелкий, противный дождь. — Я не смогу сам его отнести. Не смогу смотреть, как она... как монитор замолчит. — Не надо самому, — Кулыгин встал, подошёл к нему и крепко сжал плечо. — Мы поедем вместе. Ты просто отдашь конверт. А дальше... дальше будем смотреть, как врачи. Рыков обернулся. В его взгляде была такая безнадёга, что Кулыгину на секунду самому захотелось сжечь этот чертов документ. — Кость... А если Брагин узнает? Он же верил. Он единственный, кто со мной до конца за неё бился. Что я ему скажу? — Брагину скажешь правду. Он поймет. Он тоже врач, Паш. Мы все тут — врачи, которые заигрались в богов. Поехали. Чем дольше ты его держишь в руках, тем сильнее оно тебя выжигает.

Мужчины покинули кабинет и дальше им предстояло самое сложное решение в их жизни, кто бы мог подумать, что именно в этот самый момент в больнице решение отключить женщину от аппарата принимается не легче и не проще, как бы мог подумать Павел Рыков. Но всё решиться завтра, а пока нужно выспаться хорошо перед тем как отдать документы главному врачу и решить этот непростой и сложный вопрос для обеих сторон.