Верлибр

      В середине дня Полу пришлось отпустить одну из групп пораньше – так распорядился декан, мистер Мартин, утвердивший общее собрание преподавателей в конференц-зале на три часа дня. Расписание, выверенное до минут, дало трещину, и Пол, человек, привыкший к тому, что каждый отрезок его дня прочно стоит на своём месте, почувствовал лёгкое, но ощутимое смещение.       Он закончил лекцию на те самые пятнадцать минут, которые обычно отводил на финальное обсуждение и ответы на вопросы. Студенты, услышав о досрочном освобождении, оживились, засобирались с едва сдерживаемой радостью, которая всегда появляется у всех без исключений, когда занятия заканчиваются не по звонку, а по воле случая. Пол сдержанно улыбнулся на их прощания, кивнул на пару запоздалых вопросов, ответил – коротко, по существу, как всегда.       Когда из аудитории вышел последний студент, и дверь за ним закрылась с тихим щелчком, Пол наконец позволил себе выдохнуть. Он откинулся на спинку стула, провёл ладонями по лицу – усталость, накопившаяся за всю неделю, вдруг напомнила о себе тяжестью в плечах и ноющей болью в пояснице, которую он всегда чувствовал после долгих часов, проведённых стоя у доски. Взгляд его упал на раскрытую книгу – «Стихотворения» Китса, заложенная теперь закладкой на «Оде меланхолии». Он закрыл томик, провёл пальцами по кожаному переплёту, чувствуя под подушечками знакомые неровности старой обложки, и аккуратно положил его на край стола – ровно, параллельно стопке проверочных работ, ожидающих своей очереди.       Потом одёрнул пиджак - привычное, рефлекторное движение, – проверил, на месте ли запонки, поправил узел галстука. В зеркальце, висящем у двери, он мельком увидел своё отражение: аккуратно причёсанные волосы, строгий тёмно-синий костюм, безупречно выглаженная рубашка. Всё на своих местах.       Он вышел в коридор, и шаги его – размеренные, уверенные – зазвучали в пустоте гулко и отчётливо. Каблуки начищенных до зеркального блеска туфель отбивали ровный ритм, разносясь эхом. Коридоры были пусты – лекции шли полным ходом, и только где-то далеко, за толстыми стенами, слышался приглушённый гул голосов, редкие шаги, скрип дверей. Солнце, стоящее уже высоко, заливало длинные галереи косыми лучами, и в этих лучах медленно кружилась пыль, придавая университету вид старый, но ухоженный, как нечто антикварное.       Пол шагал и думал.       Мысли его, вопреки привычке, не были заняты ни предстоящим собранием, ни отчётами, которые требовалось сдать к концу недели, ни планом следующей лекции. Они крутились вокруг одного и того же – имени, которое впервые прозвучало сегодня утром из уст Ричарда, а потом, казалось, поселилось где-то на задворках сознания, негромко, но настойчиво напоминая о себе.       Джон Леннон.       Он поймал себя на том, что уже в который раз за день возвращается к этому имени, примеряет его к разным лицам, разным фигурам, разным манерам. Как же он выглядит? Вопрос этот, праздный и, в общем-то, не имеющий большого значения, почему-то не отпускал. Пол не был склонен к излишнему любопытству – он всегда считал, что человек должен быть оценён по делам, по знаниям, по тому, как он работает, а не по внешности. И всё же... всё же ему было интересно.       Он представлял себе Леннона разным. В основном – как неизбежное в следствии слухов – беспорядочный, грубый, язвительный. В этих слухах, перетекающих из одной преподавательской в другую, словно нечто запретное, о чём говорили вполголоса, с прищуром и многозначительными паузами, Джон Леннон представал существом почти мифическим: то ли несносным юнцом, которого высшее образование приняло в свои ряды по недоразумению, то ли хулиганом, дорвавшимся до кафедры. Пол, человек, привыкший опираться на факты и документально подтверждённые данные, относился к этим перешёптываниям с лёгким презрением – и всё же они оседали в сознании, формируя образ.       В этом образе Леннон был кем-то, кто не признаёт правил, не уважает субординации, не понимает, что такое академическая этика. Внешне – наверняка либо жутко неопрятный, с вечно помятой рубашкой, пятнами краски на брюках и тем нарочитым пренебрежением к собственному виду, которое у молодых людей часто маскирует отсутствие внутренней дисциплины; либо, наоборот, до нелепости строго одетый, с булавкой в галстуке и перламутровыми запонками, – но эта строгость будет выглядеть на нём как маскарадный костюм, чужой, неудобный, снятый с чужого плеча. Пол склонялся к первому варианту. В нём было что-то честное, что ли. Если уж человек решил быть бунтарём – пусть хотя бы не притворяется.       Было в этих размышлениях и ещё одно, хотя Пол не позволял себе формулировать его слишком отчётливо. Он был твёрдо уверен в том, что Леннон окажется младше его. Ну разве может человек, что родился раньше, так и не перерасти всю эту нелепую эпатажность, это рвение привлечь к себе внимание, эту детскую потребность в том, чтобы на него смотрели? В двадцать лет – пожалуйста, молодость имеет право на глупости. В двадцать пять – ещё можно понять, поиск себя, становление, всё такое. Но если тебе за тридцать, если ты перешагнул ту самую незримую черту, за которой юношеский максимализм должен уступить место зрелой ответственности, – как можно продолжать этот балаган? Как можно не понимать, что мир устроен иначе, что для того, чтобы чего-то добиться, нужно играть по правилам? Сам-то он уяснил это довольно быстро, когда отец ещё в юности чётко дал понять: тебе, мол, Пол, светит большое будущее, возьми себя в руки.       Если и может, рассуждал он, шагая по коридору и машинально отмечая, что краска на батареях облупилась и неплохо бы сообщить в хозяйственную часть, – если и может человек в возрасте сохранить эту... эту странную жажду эпатажа, то он точно ни за что не станет преподавателем. Тем более профессором. Тем более в таком серьёзном заведении, как этот университет, с его историей, с его традициями. Преподаватель – это не просто профессия, это образ жизни, это определённый склад ума, это способность нести ответственность не только за свои слова, но и за те умы, которые тебе доверили. Это не сцена для клоунады.       Пол уже почти убедил себя в этом. Почти.       Он снова поправил галстук – привычное движение, которое всегда помогало ему собраться, привести мысли в порядок, вернуть их в привычное, правильное русло. Пальцы скользнули по шёлковой ткани, поправляя узел, делая его ещё более безупречным. Он чувствовал, как напряжение, накопившееся за день, постепенно отпускает, уступая место привычной собранности. Скоро он войдёт в конференц-зал, займёт своё место, будет слушать, кивать, может быть, даже вставит пару слов, если потребуется. Всё как всегда. Всё по своим местам. А этот Леннон – ну что ж, пусть явится. Посмотрим, что он собой представляет.       Он ускорил шаг. Конференц-зал находился в восточном крыле – туда вела длинная галерея с высокими стрельчатыми окнами. Пол любил это место: здесь было тише, шаги звучали особенно отчётливо, создавая иллюзию, что ты один во всём этом гигантском здании.       Он почти дошёл до последнего поворота, ведущего к дверям конференц-зала, когда вдруг замедлился, вслушиваясь в шум за углом. До этого он казался ему чем-то отдалённым, едва различимым – возможно, из ближайшей аудитории, или из некоторых открытых дверей, ведущих на улицу и впускавших в коридоры голоса с университетского двора. Но сейчас, когда Пол приблизился, стало ясно: голоса звучали прямо здесь, за стеной, практически на расстоянии вытянутой руки. И в них было что-то непривычное. Словно слишком оживлённое для этого места в середине учебного дня, когда коридоры должны были бы пустовать, а все приличные люди – находиться за закрытыми дверями.       Среди общего шума – смешков, перебивающих друг друга фраз, шороха одежды – Пол отчётливо уловил один голос. Более низкий, нежели остальные, взрослый, но при этом какой-то насмешливый, чуткий, умеющий, казалось, и рассмешить, и остановить. Голос, в котором было что-то до странности притягательное – не тем, что он говорил, а тем, как он это делал. Свободно. Без оглядки. С лёгкой, небрежной щедростью человека, который не привык взвешивать каждое слово, не боялся сказать лишнего, не оглядывался на то, «как принято» и «что подумают». Он говорил так, словно разговор был какой-то игрой, а слова – мячами, которые можно подбросить, поймать и затем отправить в неожиданном направлении. Так, как Пол никогда не позволял себе говорить. Ни на лекциях, где каждое его предложение было выверено до запятой, ни в жизни, где он давно приучил себя к той же аккуратной, дипломатичной ровности.       Он окончательно остановился, не решаясь наконец завернуть. Сердце забилось чуть быстрее – отчего именно, он не мог бы объяснить, даже если бы спросили. Не было в этом ни страха, ни робости. Было что-то иное. Может быть, оттого, что этот голос, этот смех, эта непринуждённость были чем-то уже настолько чуждым его миру, его выверенному, предсказуемому, безопасному миру, что вызывали невольный, интригующий трепет. Как звук шагов в доме, который ты считал пустым. Что-то, чего здесь быть не должно, – но оно было, и притягивало.       Или оттого, что он понимал: это никто иной, как он. Джон Леннон. Тот самый, о котором сегодня утром говорил Ричард, тот самый, чьё имя крутилось в голове весь день, не давая сосредоточиться, тот самый, кто, по слухам, переворачивал всё, к чему прикасался. И через секунду, стоит Полу сейчас сделать всего один шаг, они встретятся. Отчего Пол вдруг придавал этой встрече столько смысла и переживаний, он и сам не знал. В конце концов, это был просто новый коллега. Такое случалось и раньше. Но почему-то сейчас, стоя за углом, слушая этот насмешливый тон, он чувствовал себя так, словно стоял на пороге чего-то гораздо большего, чем обычное знакомство. Словно невидимая черта, которую он сам для себя однажды провёл, вот-вот должна была быть пересечена.       В конце концов, на секунду хмурясь – досадуя на себя за эту неуместную, непрофессиональную медлительность, – Пол сделал глубокий вдох. Затем поправил пиджак – провёл ладонями по бортам, одёрнул, проверяя, чтобы всё точно сидело безупречно, – провёл рукой по волосам, приглаживая их туда, где они, впрочем, и так лежали идеально, и, собрав всю свою выдержку, наконец завернул за угол.       Картина, представшая перед ним, была настолько неожиданной, что на мгновение он забыл о необходимости поздороваться.       Небольшая группа студентов – человек пять или шесть, как он успел мельком насчитать, – несмотря на учебное время, когда каждый должен был находиться на своей лекции, окружила мужчину плотным, заинтересованным кольцом. Они стояли так близко, как обычно не стоят рядом с преподавателями, – не на почтительной дистанции, не вытянувшись в струнку, а свободно, непринуждённо, словно перед ними был не профессор, а кто-то из своих, из тех, с кем можно спорить, смеяться, не боясь показаться глупым.       Сам мужчина был – Пол отметил это сразу, потому что не отметить было невозможно – высоким. Примерно с Пола, хотя, может быть, совсем немного ниже, но эта разница терялась в том, как он держался. Он стоял, прислонившись спиной к стене, в позе, которую не то, чтобы Пол, но и вообще любой профессор никогда бы не позволил себе в университетских стенах: небрежно, расслабленно, словно этот коридор, эти стены, этот паркет под ногами были его личным пространством, в которое только что вошли посторонние, а не наоборот.       Одежда его – Пол бросил быстрый, оценивающий взгляд – была тем, что здесь назвали бы «неформальной». Непрезентабельная, как казалось, для этого места кожаная куртка, потёртая настолько, что местами кожа приобрела мягкий, вытертый блеск. Под ней – чёрная водолазка, простая, облегающая плечи. Ни галстука. Ни пиджака. Ничего, что хотя бы отдалённо напоминало университетский дресс-код, который соблюдался со строгостью, отмечающей, что традиции здесь ценят куда выше удобства.       И при всём при этом – он не выглядел чужеродным. Это было самое удивительное. Несмотря на куртку, на водолазку, на эту расслабленную позу, он органично вписывался в пространство, словно именно такого – небрежного, живого, – здесь всё это время и не хватало.       Он что-то рассказывал, жестикулируя с непринуждённой щедростью. Сразу видно – человек, не привыкший экономить ни на словах, ни на эмоциях. Руки его двигались свободно, они то взлетали, то опускались, иллюстрируя сказанное, и Пол поймал себя на том, что следит за ними с тем же вниманием, с каким обычно следит за чужой и собственной аргументацией в научном споре.       В нём было что-то одновременно очень язвительное – в складе губ, в прищуре, в том, как он подавал реплики, – и в то же время чуткое. Особенно в том, как он чуть наклонял голову, слегка хмурился, слушая вопрос кого-то из студентов. В этот момент вся его насмешливость куда-то исчезала, уступая место сосредоточенному вниманию.       Он смотрел на этого человека – этого Джона Леннона, которого не знал, но о котором уже столько слышал, – и не мог отвести сканирующего взгляда. Глаза – карие, цепкие, с чуть дерзящей искрой, которая, кажется, никогда не гасла, даже в моменты, когда он вдруг становился серьёзным. Волосы – русые, и, кажется, с каким-то не то рыжим, не то медным оттенком, чуть длиннее, чем следовало бы по университетским меркам – хотя по этому параметру и сам Пол выбил себе дозволенность –, падали волнами на лоб, и он то и дело отбрасывал их назад небрежным, привычным жестом, который, наверное, повторял сотню раз на дню, не замечая этого.       И в нём было что-то ещё. Что-то, что Пол не мог определить сразу, но что заставило его замереть на месте, чувствуя, как сердце бьётся чуть чаще, чем должно было бы при простом знакомстве. Это что-то, что говорило: этот человек действительно не играет по правилам. Не будет ждать приглашения, не будет спрашивать разрешения, не будет оглядываться. Он просто придёт – и всё изменится. Хотя, стоит сказать, уже пришёл.       В этот момент мужчина – предположительно, хотя на деле уже совершенно точно Джон – повернул голову. Их взгляды встретились.       В глазах художника сразу мелькнул интерес. Не то вежливое любопытство, с которым смотрят на незнакомца, которого предстоит узнать, а что-то более острое. Взгляд скользнул по Полу сверху вниз, быстро, но не бегло – оценивающе, с той въедливостью, с какой, наверное, рассматривают холст, прежде чем взяться за кисть. А затем Джон улыбнулся.       Улыбка была его главным оружием. Пол понял это сразу. Открытая, чуть дерзкая, с заметной насмешливой искрой, но без капли направленной враждебности. Улыбка, приглашающая к разговору, к спору, к чему угодно, что вот-вот должно было случиться. И Пол, глядя на неё, почувствовал, как земля уходит из-под ног – там, где он стоял, только что была твёрдая, надёжная почва, а теперь он словно падал, терялся, и не мог ничего с собой сделать. — О, — Джон оттолкнулся от стены. Движение было лёгким, почти кошачьим – пружинистым, быстрым, без неуклюжести, которая бывает у людей, только что вышедших из расслабленной позы. Он повернулся к Полу всем корпусом. — А вот, кажется, кто-то уже начал подтягиваться.       Голос его – тот самый, который Пол слышал из-за угла, – теперь звучал в полную силу. В нём, ожидаемо, было что-то едва заметное от особенной ливерпульской тягучести, спутанности.       Студенты встрепенулись. Мгновенно, как по команде, они обернулись вслед за взглядом Джона, и их лица, ещё секунду назад такие расслабленные, вдруг преобразились. Они выпрямились – словно по струнке, потеряв всю прежнюю непринуждённость, – и на их лицах появилось то самое выражение, которое Пол привык видеть у студентов при встрече с преподавателем: смесь вежливости, осторожности и желания поскорее исчезнуть.       Выглядели они теперь, в присутствии Пола, то ли смущённо, то ли виновато, словно их застали за чем-то недозволенным. Пол видел, как кто-то из них поправил рюкзак, кто-то отступил на шаг, кто-то опустил глаза. Эта мгновенная перемена – от свободы к скованности – была ему знакома. Он сам часто был её причиной. Но сейчас, глядя на то, как гаснут их лица, он вдруг почувствовал что-то, похожее на сожаление.       Они начали поспешно прощаться. Кто-то кивнул Полу, кто-то пробормотал «добрый день», кто-то, не поднимая глаз, скользнул мимо, прижимая к груди книги. И через несколько секунд коридор опустел, оставив их с Ленноном. Студенты рассеялись по аудиториям, исчезли за поворотом, растворились в тишине, и теперь только двое стояли друг напротив друга: Пол – в своём безупречном костюме, с идеально завязанным галстуком, и Джон – в потёртой куртке, с руками в карманах, насмешливый и спокойный.       Пол стоял, не сводя с него глаз. И чем дольше он смотрел, тем отчётливее понимал: практически ни в одном из своих прежних раздумий о его внешности он не попал. Он ожидал увидеть либо неряху, либо пародию на строгость. Кого-то, кто будет младше, наивнее, кто будет пытаться эпатировать, потому что не знает других способов заявить о себе. Он ошибался.       Пол понял, что всё ещё молчит. Просто стоит, открыв рот, и не может выдавить из себя ни слова. Он проклинал себя за этот ступор, за эту неожиданную, непростительную потерю контроля. Он не должен был нервничать. Он был здесь старше. Видимо, уже хотя бы только по сроку работу. Был тем, кто знает это место, эти порядки, этих людей. Кто должен задавать тон, направление, быть тем самым мистером Маккартни, которого уважают и к чьему мнению прислушиваются.       Но вместо этого он стоял, чувствуя, как под воротничком рубашки предательски теплеет, и не мог найти ни одного слова, которое не прозвучало бы глупо.       А Джон смотрел на него и, казалось, никуда не торопился. В его позе – руки в карманах, плечи расслаблены, голова чуть наклонена – не было никакого вызова. Только спокойное, даже ленивое любопытство. Он ждал. И это ожидание заставляло Пола чувствовать себя не старшим коллегой, а кем-то, кто только что вошёл в комнату, где все правила написаны заново, а он ещё не успел их даже прочитать. — Мистер Леннон, я полагаю, — Пол наконец выпрямился, расправляя плечи и встряхиваясь. Он чувствовал, как возвращается к себе – медленно, с усилием, преодолевая то наваждение, которое сковало его несколько секунд назад. Голос его прозвучал ровно, даже сухо, но в этой сухости была привычная, выверенная дистанция, которую он умел создавать между собой и другими.       Леннон хмыкнул и кивнул. Руки его, до этого покоившиеся в карманах куртки, переместились за спину, скрепляясь. — Джон, — поправил он, и в голосе его прозвучала та самая насмешливая нотка, которая, как уже начинал понимать Пол, была его естественным состоянием. — Правильно полагаете. А вы... — Джон шагнул чуть ближе, сокращая расстояние до того, которое Пол счёл бы неприличным между незнакомыми людьми, и слегка склонил голову, продолжая рассматривать его с ног до головы. Взгляд его скользил по лицу Пола, по плечам, по галстуку, по рукавам пиджака, и в этом взгляде был весь внутренний художник, изучающий модель: пристальное, въедливое, почти бесцеремонное внимание.       Пол выдержал этот взгляд, хотя внутренне весь подобрался, как солдат. Он знал, что выглядит безупречно. В этом он был уверен. Но под этим взглядом его безупречность вдруг показалась ему чем-то... надетым. Словно он был не в своём костюме, а в чьём-то другом, неуместном, и Джон это видел. — Пол Маккартни, — сказал он, протягивая руку. Жест вышел, возможно, чуть более резким, чем он намеревался, но отступать было поздно. — Английская литература. — Что? — Джон вскинул брови, и на его лице отразилось настоящее удивление. На мгновение рука Леннона замерла в воздухе, не дотянувшись до ладони Пола, словно он внезапно задумался о чём-то своём, но затем он быстро, почти поспешно, пожал протянутую руку.       Пальцы Джона были тёплыми, сухими, с той ожидаемо чуть шершавой текстурой, которая бывает у людей, много контактирующими с художественными материалами. Джон, казалось, не торопился отпускать его ладонь. Рукопожатие затягивалось, выходя за рамки вежливости, и Пол чувствовал, как его собственная рука начинает деревнеть от напряжения. — Что-то не так? — Пол опустил глаза на их переплетённые руки, задержавшись на этом зрелище. Затем он перевёл взгляд на лицо Леннона, стараясь, чтобы в его голосе не прозвучало ничего, кроме вежливого недоумения. — Нет, просто... — Джон расплылся в улыбке, и Пол нашёл её по-настоящему лисьей. Именно так – хитрая, лукавая, с прищуром. — Забавно. Я представлял вас совсем иначе. — Представлял? — Пол поднял одну бровь, и постарался вложить в этот тон столько холодного, академического превосходства, сколько вообще имел на данный момент. — Представлял, — Джон хмыкнул и наконец разжал пальцы, отпуская ладонь Пола. Это действие, которого Пол ждал с напряжением, вызвало теперь у него скорее не облегчение, а растерянность. — Видел мельком ваш кабинет. Дверь, табличку. Думал, обнаружу консервативный живой памятник местным правилам. Вас, знаете ли, таким и представлял. — Не то чтобы я сильно далеко от этого ушёл, — Пол буркнул себе под нос, снова расправляя плечи, поправляя пиджак, возвращая себя в привычное, безопасное состояние. Ему вдруг захотелось оправдаться. Или, наоборот, подтвердить. Он сам не понял, что именно сейчас чувствует. — Ну почему же, — Леннон улыбнулся только шире. Он снова опустил руки в карманы куртки. — Я думаю, тут есть с чем занятно поработать. — Поработать с... — Пол недобро, настороженно покосился на сияющего Джона. В голосе его зазвучали металлические нотки, которые он обычно приберегал для особо настойчивых студентов, пытающихся оспорить оценку. И с чем Леннон тут собрался работать? Он уже открыл рот, чтобы высказать всё, что думает вслух, возможно, даже более резко, чем следовало бы при знакомстве с новым коллегой, но договорить не успел.       Двери конференц-зала открылись, и оттуда вынырнул мистер Мартин. Появление декана было столь же неожиданным, сколь и своевременным – Пол никогда не был так благодарен этому человеку, как в эту секунду. Мартин окинул их обоих быстрым, цепким взглядом – Пол знал его, он означал, что декан уже успел сделать какие-то выводы, возможно, даже не те, которые следовало бы. Затем он кивнул чему-то своему, мысленному, и чуть отступил от входа, придерживая тяжёлую дверь. — Рад, что вы уже успели познакомиться с господином Маккартни, мистер Леннон, — сказал он, и в голосе его прозвучало какое-то скорее церемонное одобрение. — Проходите в зал, собрание скоро начнётся.       Мистер Мартин кивнул Полу – коротко, по-свойски. Кивком, которым они обменялись уже сотни раз за годы работы. Пол ответил тем же, и в этом безмолвном обмене был весь их общий, давно установленный порядок вещей: декан – старший, Пол – надёжный, проверенный, свой. Этот короткий обмен взглядами, неясный для постороннего, но такой понятный для них обоих, занял не больше секунды. А затем Пол, подчиняясь привычному ритму, послушно прошёл внутрь вслед за деканом, оставляя Джона одного в коридоре.       Джон проводил их взглядом – Пола, который двигался с ровной плавностью, которая, казалось, была выточена годами дисциплины, и Джорджа Мартина, который уже что-то негромко говорил ему, наклоняясь к плечу. Джон невольно хмыкнул себе под нос, поднимая одну бровь и наблюдая, как дверь за ними медленно закрывается, оставляя узкую полоску света на пороге. — Пф, господин, — пробормотал он насмешливо. «Господин Маккартни». Звучало так, словно речь шла о каком-то титулованном лице, а не о молодом преподавателе, который, судя по всему, и лет на вид был всего ничего. — Ну и дела.       Он толкнул дверь и наконец прошёл следом.       Внутри Джон бегло осмотрел светлое помещение. Конференц-зал оказался именно таким, каким он его себе и представлял: просторный, с высокими потолками, с большими окнами, выходящими на запад, так что сейчас, в предвечерний час, косые лучи солнца заливали комнату мягким светом, очерчивая на полу длинные геометрические фигуры. Длинный, крепкий дубовый стол, покрытый зелёным сукном, тянулся почти через весь зал, и вдоль него были расставлены тяжёлые, с высокими спинками кресла – те самые, в которых, должно быть, заседало не одно поколение университетских умов. Во главе стола, в глубине помещения, стояло кресло, принадлежащее декану, – чуть более внушительное, с резными подлокотниками, – а за ним, на небольшом возвышении, виднелась сцена с доской на случай, если какое-нибудь обсуждение потребует визуального подкрепления.       Судя по тому, что декан, войдя, сразу опустился на своё место с видом человека, который наконец может позволить себе расслабиться, никаких особенных планов и схем сегодня обсуждаться не планировалось. Это Джона определённо радовало. Он не был против серьёзных разговоров, но сегодня, после первой лекции, после утренней беготни по коридорам, после этого... знакомства в коридоре, ему хотелось только одного: отсидеть положенное время, кивать в нужных местах и уйти домой, чтобы наконец выпить чего-нибудь и переварить всё, что случилось за день.       Он посмотрел на Маккартни. Тот, не глядя на него, уверенно, с видом человека, который делает это каждый день, подошёл к определённому креслу – ближе к середине стола, с левой стороны от председательского места – и сразу же уткнулся в какие-то бумажки. Листы, которые он вытащил из внутреннего кармана пиджака, были исписаны мелким, аккуратным почерком, и Джон, глядя на то, как Пол склоняется над ними, нахмурившись с сосредоточенностью, подумал: те ведь не могли быть настолько важными и интересными, чтобы зарываться в них с таким рвением. Не сейчас, когда в зале только что появился новый человек, когда только что состоялось знакомство, которое, казалось бы, требовало хотя бы минимального продолжения. Скорее Полу просто отчаянно хотелось занять себя чем-то, зарыться лицом в бумаги, сделать вид, что он ужасно занят, – лишь бы избежать возможности возобновить их с Джоном диалог. Или даже банально встретиться с ним взглядом.       Джон усмехнулся про себя, но эта усмешка вышла невесёлой. Он хотел было сделать шаг, чтобы выбрать себе место, – взгляд его уже скользил по ряду пустующих кресел, прикидывая, где лучше сесть, чтобы и видно было всех, и самому не оказаться в центре внимания, – как вдруг ощутил чью-то ладонь на своём плече. Тяжёлое, но дружелюбное похлопывание – такое, каким встречают старого знакомого, а не нового коллегу.       Джон мигом оглянулся, а затем и обернулся всем корпусом, инстинктивно оценивая расстояние и возможную угрозу – привычка, оставшаяся с тех времён, когда он слишком часто оказывался в местах, где внезапное прикосновение сзади редко сулило что-то хорошее. Перед ним стояли двое мужчин. Один примерно его роста, с острыми чертами лица и спокойными, внимательными глазами, которые смотрели на Джона без особенного интереса, но и без враждебности. Другой – ниже их обоих, светлоглазый, с простоватым, но совершенно добродушным лицом. При всём этом именно его крепкая, уверенная хватка сейчас не отпускала плеча Леннона – впрочем, ладонь быстро сместилась, по-свойски, но без излишней фамильярности, теперь хватая и сжимая его ладонь. Джон постарался надавить с тем же усердием, чувствуя под своей хваткой вдавливающиеся в кожу кольца на пальцах своего, видимо, ещё одного нового коллеги.       Тот же, что с голубыми глазами, – сверкнул ими, широко, ясно улыбнулся и слегка потряс руку Джона, словно они были давними приятелями, встретившимися после долгой разлуки. — Ричард Старки, — представился он, и голос его оказался низким, но располагающим к себе. — Мистер Леннон, верно? Рад знакомству. — Верно, — Джон спокойно улыбнулся в ответ, чувствуя, как напряжение, возникшее было от неожиданного прикосновения, постепенно отпускает. Он мягко, но настойчиво выудил свою руку из чужой хватки, не позволяя рукопожатию затянуться. — Взаимно, мистер Старки. — Ричард, — поправил тот, и в голосе его прозвучало лёгкое, беззлобное упрямство. — Можно просто Ричард. Или Ринго, если хотите. Коллеги так называют. — Он бросил быстрый взгляд на мужчину, стоящего рядом, словно приглашая его присоединиться к разговору, а затем снова повернулся к Джону. — А это... — Джордж Харрисон, — тот протянул Джону руку, и голос его прозвучал сухо, без той приветливости, которая отличала Ричарда. Пожатие было коротким, деловым, ровно настолько, насколько требовали приличия. Харрисон смотрел прямо в глаза Джону, и в этом взгляде не было ни вызова, ни лишнего интереса – только спокойная, ровная оценка. Джон успел заметить, что глаза у Джорджа были тёмными, спокойными, с лёгкой, едва заметной усталостью, которая бывает у людей, привыкших много работать и мало говорить. — Рад знакомству... Джордж? — Джон поднял одну бровь. Под взглядом Харрисона он тут же поджал губы, но не от смущения – скорее от того, что этот человек явно не собирался играть в игры, которые Джон иногда любил затевать при знакомстве. — Мистер Харрисон, — качнул головой Джордж, и голос его при этом был совершенно ровным. — Я не настолько впечатлительный, как Ричард. — Да брось ты, — Ричард улыбнулся чуть неловко, переводя взгляд с Джорджа на Джона и обратно, словно пытался смягчить впечатление от этой короткой, сухой реплики. Он потёр ладони друг о друга, и снова забегал глазами между ними, явно не зная, как продолжить разговор, который сам же и начал. — Так... — Пол! — Джордж, видимо, посчитав, что его обязанность в представлении выполнена и больше он никому ничего не должен, развернулся и направился к столу. В его походке чувствовалась та же спокойная, ровная уверенность, что и в голосе: он знал, куда идёт, и не нуждался ни в чьём сопровождении.       Зато к Полу он подошёл быстро, с лёгкостью человека, давно и близко знающего своего собеседника. Сел рядом – в кресло, которое, судя по тому, как он опустился в него, было его обычным местом. Маккартни поднял глаза от бумаг, и Джон, наблюдавший за этой сценой со стороны, увидел, как лицо его меняется. Сосредоточенное, чуть настороженное выражение, с которым он сидел, уткнувшись в свои листы, растаяло, уступив место чему-то тёплому. Он улыбнулся, и они с Джорджем тут же заговорили о чём-то своём, склонив головы друг к другу. Джон видел, как Пол что-то показывает Харрисону в своих бумагах, как тот кивает, как они обмениваются короткими, понимающими фразами.       Джон, глядя на это, фыркнул – коротко, сквозь нос, – и заставил себя отвести взгляд обратно к Ричарду, который, кажется, пока что единственный в этом помещении питал к нему хоть какой-то интерес. В этом жесте Пола – в том, как он моментально переключился с бумаг на Джорджа, как его лицо оттаяло – было что-то, что кольнуло Джона. Не обида. Ему бы имена сначала запомнить, а потом уже обижаться. Просто... досадное понимание. Понимание того, что для Пола Маккартни он, Джон, был пока всего лишь новым коллегой, одним из многих, а для этого Харрисона – кем-то, кого он ждал, кого рад видеть.       Ричард, следивший за всем маршрутом глаз Джона – от Пола к Джорджу, от Джорджа обратно к Полу, – и, кажется, уловивший в этом взгляде больше, чем Джон хотел бы показать, пожал плечами, улыбаясь той своей мягкой, примиряющей улыбкой. — Не обращай внимания, — сказал он негромко, словно поверяя секрет. — Джордж просто... Ну, не слишком торопится доверяться всему и всем. Ещё сблизитесь. Он хороший парень, просто нужно время.       Джон кивнул, снова бросая короткий взгляд на Пола и Джорджа. Они теперь с любопытством сверяли, кажется, какие-то отчёты, склонившись над одними и теми же листами, и Джон с удивлением заметил, что Харрисон тоже умеет улыбаться – не так широко, как Ричард, но тепло, по-своему. Вот уж увлечение, подумал Джон, едва не закатив глаза. Бюрократия сближает людей. Кто бы мог подумать.       Ричард, снова следя за происходящим, и сам перевёл взгляд на тех двоих. И затем тепло улыбнулся. — Ну, в этом тоже нет ничего криминального, — сказал он, немного понижая голос. — Они ещё с учёбы дружат, так что, наверное, по праву считаются самыми близкими из всего коллектива. Прямо лучшие друзья. — Вот как, — Джон повёл плечами, стараясь, чтобы голос его прозвучал равнодушно. Но где-то внутри всё равно противно ёкнуло. Отчего-то эта информация его слегка напрягла – он, вообще-то, успел захотеть узнать этого Маккартни получше. Как когда детёныш принимает за мать первое же существо, какое увидит, раскрыв глаза, так и Джон решил, что он, раз уж Пол стал первым из коллег, кого он узнал лично, нацелен будет именно на него. А тут уже, оказывается, имеется чудо-друг детства. Джон отогнал лишние мысли, вздохнул – и снова посмотрел на пока ещё пустующие места за длинным столом. Взгляд его скользнул по зелёному сукну, по тяжёлым креслам, по табличкам, которые, как он теперь заметил, стояли перед каждым местом. — Я так понимаю, здесь все места закреплены? — спросил он, кивая на стол. — Верно, — Ричард кивнул на одну из сторон стола и, обойдя кресла, подошёл к месту, которое, судя по табличке, принадлежало ему. — Но тебе – можно же на ты? – уже поставили кресло. Оно рядом с моим. Если хочешь, можешь передвинуть, но вообще-то порядок рассадки утверждает мистер Мартин, и он... — Сойдёт, — Джон тут же кивнул, возможно, слишком быстро, и окинул отведённое ему место оценочным взглядом. Кресло стояло с левой стороны от Ричарда, чуть ближе к середине стола. Теперь он сидел бы прямо напротив Маккартни и Харрисона. А если быть точнее, то напротив Пола.       Джон подошёл к креслу, положил руки на его высокую спинку, чувствуя под пальцами гладкое, отполированное временем дерево. Поверхность хранила неощутимое тепло чьих-то ладоней, десятков, может быть, сотен рук, что опирались на неё до него, – ректоров, деканов, профессоров, всех этих важных людей в тяжёлых костюмах, принимавших здесь решения, от которых зависели молодые судьбы. А теперь здесь будет сидеть он, Джон Леннон, в потёртой куртке, и смотреть прямо на мистера Маккартни, который, кажется, уже успел составить о нём вполне определённое мнение.       Подняв глаза через стол, он посмотрел на Пола. Тот всё ещё тихо разговаривал с Харрисоном, склонив голову к плечу друга, чуть улыбаясь – той улыбкой, которая, как догадался Джон, была предназначена не для всех, а только для избранных. В ней не было той вежливой, отстранённой учтивости, которую Пол выказывал остальным. Джон поймал себя на мысли, что хотел бы увидеть эту улыбку, обращённую к нему. И тут же одёрнул себя: с чего бы? Они знакомы меньше часа, и эти минуты были потрачены в основном на то, чтобы измерять друг друга взглядами.       Им, выходит, теперь суждено сидеть на всех собраниях напротив. Кресла были расставлены так, что избежать этого было невозможно: их места смотрели друг на друга через стол, как два дуэлянта, которым некуда отступать. А значит, видеть лица друг друга придётся всё то время, что будут проходить встречи – долгие, тягучие академические часы, когда слова текут медленно, и взгляду неизбежно некуда деться, кроме как на того, кто сидит напротив. Придётся смотреть – волей-неволей, хочешь не хочешь, их взгляды будут встречаться снова и снова, пересекаться, сталкиваться, расходиться, чтобы через минуту снова сойтись. Джон не знал, радоваться этому или, наоборот, готовиться к неизбежному раздражению.       Он опустился в кресло, и откинулся на спинку, сложив руки на животе. Взгляд его снова скользнул к Полу. Тот уже в очередной раз уткнулся в свои бумаги, и Джон заметил, как его пальцы, сжимающие ручку, напряжены чуть сильнее, чем это было необходимо. Что ж, по крайней мере, он не один нервничает. От этого открытия стало почему-то легче.       Постепенно в зал стали подтягиваться и остальные преподаватели. Кто-то входил неторопливо, с видом человека, который бывал здесь сотни раз и уже ничего не ждёт от этого собрания, кроме привычной скуки. Кто-то, напротив, появлялся с шумом, обмениваясь приветствиями с соседями, поправляя очки, раскладывая перед собой стопки бумаг. Кто-то сразу бегло здоровался, знакомился с Джоном, бросая быстрые, оценивающие взгляды на его куртку, на его лицо – и, судя по выражениям, выводы делали самые разные. Кто-то лишь заинтересованно оглядывал со стороны, ожидая представлений от декана, не желая тратить свою вежливость раньше времени. Джон ловил эти взгляды, отвечал на приветствия, улыбался, кивал, чувствуя себя при этом экспонатом в музее, который только что выставили на всеобщее обозрение. Некоторые из этих людей, как он успел заметить, смотрели на него с тем особенным, несколько брезгливым и самодовольным любопытством, которое он хорошо знал — любопытством, за которым стояло «и этот будет кого-то учить?».       Ричард, сидевший рядом, время от времени что-то тихо комментировал, наклоняясь к его уху, – кто есть кто, сколько лет работает, с кем лучше дружить, а с кем держать ухо востро. Джон слушал вполуха, кивал, запоминал имена, но мысли его то и дело возвращались к Полу, который сидел напротив, не поднимая глаз, и, казалось, был поглощён своими бумагами до такой степени, что все вокруг него перестали существовать и иметь хоть какое-то значение.       Мистер Мартин, стоило всем местам заполниться, а гулу разговоров утихнуть до того приглушённого, делового перешептывания, который предшествует любому официальному мероприятию, сложил руки в замок на столе, обвёл взглядом присутствующих – медленно, со своей царственной неторопливостью, которая была его визитной карточкой, – и заговорил. — Спасибо за то, что пришли ко времени, господа. Ценю вашу пунктуальность. — Голос его был ровным, без интонаций. — Сегодня, помимо обсуждения успехов закрытия этого учебного месяца – а материалы, как вы знаете, должны быть сданы к понедельнику, и я буду проверять лично, — декан сделал паузу, давая этой фразе осесть в сознании присутствующих, и продолжил, — как вы уже, должно быть, догадались, я хочу представить вам нашего нового коллегу.       Декан кивнул на Джона, и на него сразу, словно по невидимой команде, перевелось общее внимание. Джон почувствовал на себе десятки глаз – любопытных, оценивающих, равнодушных, настороженных. Кто-то смотрел с открытым интересом, кто-то – со скучающим превосходством, которое он уже успел изучить за годы работы в академической среде. Он выдержал эти взгляды так же спокойно, как выдерживал их сотни раз до этого, – с лёгкой, чуть вызывающей улыбкой, которая была его броней. — Мистер Леннон уже вступил в свою должность, — продолжал мистер Мартин, и в голосе его прозвучало что-то, что можно было истолковать как лёгкое предостережение, хотя Джон не был уверен, что это предостережение было обращено именно к нему. — Он сменил уважаемого мистера Роя, который, как вы знаете, ушёл на заслуженный отдых после тридцати пяти лет безупречной службы в преподавательских кругах. Мистер Леннон прибыл к нам из Ливерпульского университета, где зарекомендовал себя как... — Мартин сделал паузу, подбирая слова, и в этой паузе Джон уловил то самое напряжение, которое всегда возникало, когда его бывшее начальство пыталось сформулировать, кем же он был на самом деле. — ...как специалист с нестандартным подходом к преподаванию.       Джон едва удержался от того, чтобы не рассмеяться в голос. «Нестандартный подход» – это, пожалуй, самое мягкое из всего, что о нём говорили. Он поймал взгляд Пола – тот наконец поднял голову от бумаг и смотрел на него с выражением, которое Джон не смог сразу распознать. Они сцепились на несколько внезапно долгих секунд, и затем Маккартни снова отступил первый.       Джон быстро словил большинство остальных взглядов, кивая и улыбаясь с непринуждённой, почти откровенно издевательской грацией. Он знал, как это выглядит со стороны: человек, который не слишком-то и хочет нравиться, который пришёл не просить места, а занимать его. Знал и то, как на это реагируют окружающие. — Рад быть и работать со всеми вами, господа, — сказал он, чуть повышая голос. — Надеюсь, что я смогу привнести в жизнь этого заведения...       Он в очередной раз посмотрел перед собой. Маккартни, почувствовав это, чуть подобрался, расправил плечи, и – Джон заметил это с острым, даже немного злорадным удовольствием – неосознанно вздёрнул нос. Жест вышел таким комичным, таким нелепым в своей чопорной надменности, что Джон не удержался. — ...чуть больше творчества и новаторства, — закончил он с едва заметной, но недвусмысленной усмешкой, которую, он был уверен, уловили все, кто хотел её уловить. — Взаимно, мистер Леннон, — голос Джорджа Мартина прозвучал сухо. Декан многозначительно приподнял брови. Взгляд его теплее не стал – напротив, в нём появилась та стальная искра, которая, как знали все, кто работал с Джорджем Мартином достаточно долго, была предвестником чего-то неприятного. — Однако позволю себе заметить, что новаторство новаторству рознь. И потому настоятельно рекомендую вам не заигрываться. Напомню, что одним из главных принципов нашего университета является... — Да-да, — Слова вырвались раньше, чем Джон успел их прикусить, и он почувствовал, как внутри его наполняет то особенное, знакомое с детства удовольствие от того, что он перебивает кого-то, кто считает себя главным. — Сохранение традиций, укладов и обеспечение качественного образования чад ваших уважаемых доверителей.       Он позволил себе чуть растянутую, скучающую интонацию – ту самую, которая приводила в бешенство всех его предыдущих начальников, и сейчас, кажется, действовала не хуже, чем и прежде. В голосе его звучала едва уловимая насмешка, и он знал, что она не ускользнула от декана. Он даже не пытался скрыть, что цитирует чьи-то чужие, заученные до тошноты слова, которые произносились здесь, наверное, на каждом собрании с момента основания университета.       Он почувствовал, как колено Ричарда настойчиво, предупреждающе толкается о его собственное под столом. Толчок был ощутимым, и Джон мысленно отметил, что Ричард, оказывается, может быть не только плюшевым на вид медведем, но и обладать вполне определёнными рефлексами самосохранения. «Уймись», — говорил этот толчок. «Не начинай в первый же день». Джон внутренне усмехнулся, но ничего не ответил – ни жестом, ни взглядом.       Маккартни напротив сначала секунду сверлил Джона взглядом. Аккуратные, выразительные его брови были сведены к переносице, губы сжаты в тонкую линию, и в этом выражении было что-то от школьного учителя, который застал ученика за курением в туалете. А затем, словно по команде, он синхронно со всеми коллегами перевёл взгляд на декана, ожидая реакции. Весь зал замер - Джон чувствовал это напряжение, это затаённое дыхание, этот коллективный выдох, который задержался в груди у каждого.       Мистер Мартин выдержал короткую, но очень выразительную паузу, не сводя глаз с Джона. Взгляд его был спокоен, но это было спокойствием удава, который смотрит на мышь, не зная, стоит ли тратить на неё силы. Джон, в свою очередь, неотступно смотрел в ответ, чувствуя, как под внутри всё покалывает от напряжения, но не позволяя себе отвести взгляд первым. В конце концов декан коротко вздохнул – выдох получился чуть тяжелее, чем обычно, – и в этом Джон услышал то, что хотел услышать: не гнев, не раздражение, а скорее усталую констатацию факта. — Всё так, — сказал Мартин, и голос его снова прозвучал ровно, без тени той ледяной ноты, которую Джон, как и все остальные здесь, ожидал. — И потому я настоятельно рекомендую вам, мистер Леннон, соблюдать не только эти принципы, но и придерживаться общей субординации. Особенно в первый месяц работы. Поверьте моему опыту: иногда полезнее слушать, чем говорить.       В этот раз Леннону хватило благоразумия лишь молча кивнуть. Он опустил взгляд на стол, задумчиво ковыряя край зелёного сукна, чувствуя под пальцами мягкую, ворсистую ткань. Где-то внутри, в том самом месте, где жило его вечное, неуёмное желание бодаться со всеми, кто пытался его в чём-то ограничить, зарождалось упрямое раздражение. Но он подавил его. Пока что. Не потому, что испугался Джорджа Мартина. А потому, что заметил, как Пол, сидящий напротив, чуть расслабил плечи, когда Джон опустил взгляд. И это – странное, необъяснимое облегчение на лице человека, которого он сегодня видел впервые в жизни – оказалось весомее желания сказать что-нибудь ещё.       Любой, пожалуй, человек, что хотя бы краем уха слышал о Джоне Ленноне, уже прекрасно понимал: правило «следовать уставам места, куда сам пришёл» в его случае не работало. Никогда не работало. И вряд ли когда-нибудь вообще заработает. Как можно следовать правилам, которые ты считаешь не просто устаревшими, а откровенно вредными? Как можно сохранять традиции, которые, на твой взгляд, давно превратились в музейные экспонаты – красивые, но мёртвые, не имеющие никакого отношения к живой, дышащей, меняющейся жизни? Никакие традиции он сохранять не собирался, наоборот – лишь рвался как можно скорее их похоронить как что-то страшное и недостойное того, чтобы занимать место в головах молодых людей, которые только начинают свой путь.       Он поднял взгляд и снова встретился глазами с Полом. Тот смотрел на него с выражением, которое трудно было назвать однозначным: в нём было и осуждение, и любопытство, и даже, кажется, что-то похожее на впечатлённость. «Что, господин Маккартни, — подумал он, — не ожидал, что слухи будут подкреплены?»       Он позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку – не насмешливую, нет, скорее вопросительную. Пол, заметив это, на секунду замер, а затем, словно спохватившись, снова опустил глаза к своим бумагам. Но Джон без особенных затруднений заметил, как дёрнулась его рука, поправляя галстук, и как чуть порозовели выступающие из-под уложенной копны тёмных волос кончики ушей.       И от этого ему вдруг стало неожиданно тепло. Маккартни одновременно и упирался, и втягивался в эту безызвестную, родившуюся практически только что игру.       Мистер Мартин тем временем уже переключился на текущие вопросы – что-то говорил о сдаче отчётов, о планах на следующий месяц, о необходимости более тщательного подхода к проверке курсовых работ. Голос его лился ровно, монотонно, и Джон слушал вполуха, позволяя словам протекать мимо, не задерживаясь в сознании. Он знал, что скоро ему придётся вникать во все эти бюрократические тонкости, но сейчас, после крайне, как оказалось, бурного дня, он позволил себе небольшую передышку.       Джон смотрел на Пола, который заметно лишь делал вид, что внимательно слушает декана, открыто разглядывал его профиль и думал о том, что этот человек – такой весь из себя правильный, такой аккуратный, запертый в своей безупречной оболочке точно должен иметь какую-то внутреннюю неровность, шероховатость. Иначе бы он не стал тем, за кого зацепится обычно столь рассеянное внимание Леннона. Только вот чтобы надавить на эту самую неровность, её сначала предстояло нащупать. Но как?       Джон откинулся на спинку кресла. Впереди теперь были дни, недели, месяцы работы. И, кажется, они обещали быть куда интереснее, чем Джон уже успел представить утром, когда блуждал по коридорам в поисках своей аудитории.